Трамвай «Желание» (сборник)

БЛАНШ. А она что?

СТЭНЛИ. Ничего. Заткнулась, как миленькая.

БЛАНШ. На том и конец роману?

СТЭНЛИ. Разговору конец — только и всего. Одни мужчины падки до всего этого голливудского сюсюканья, а другие — нет.

БЛАНШ. И вы, безусловно, принадлежите ко второй категории.

СТЭНЛИ. Верно.

БЛАНШ. Да, я представить себе не в состоянии мстительницу, которая приворожила бы вас.

СТЭНЛИ. Верно.

БЛАНШ. Вы простой, прямой, честный, хотя звезд с неба, пожалуй, и не хватаете. Чтобы привлечь вас, женщине нужно… (Неопределенный жест.)

СТЭНЛИ (с расстановкой). Положить… карты на стол.

БЛАНШ (улыбаясь). Да, да. Карты на стол… В жизни столько темнят, столько околичностей. А я люблю, когда художник пишет сильными, яркими мазками и на палитре у него только основные, самые элементарные цвета. Терпеть не могу розовато кремоватой размазни, и знать никогда не желала людей «ни то ни се». Вот почему, стоило вам вчера войти, я тут же сказала себе: «Моя сестра вышла за настоящего мужчину». Конечно, с первого взгляда больше и не скажешь…

СТЭНЛИ (рявкает). А ну, хватит в прятки играть!

БЛАНШ (зажимая уши). У-у-у-у-у!..

СТЕЛЛА (с крыльца). Стэнли! Выйди, не мешай Бланш одеваться.

БЛАНШ. Я совершенно готова, милая.

СТЕЛЛА. Ну так выходи.

СТЭНЛИ. А у нас разговор по душам.

БЛАНШ (весело). Милая, не в службу, а в дружбу. Добеги до аптеки и купи мне кока-лимонад, да чтоб колотого льда побольше. Сделаешь, дружок? Для меня?

СТЕЛЛА (нерешительно). Хорошо. (Уходит, скрываясь за углом дома).

БЛАНШ. Бедняжка подслушивала. А мне кажется, она не понимает вас так хорошо, как я… Ну, так вот, мистер Ковальский, на чем мы остановились? Да… Что ж, давайте начистоту. Я готова ответить на любые вопросы. Мне скрывать нечего. Так что вас интересует?

СТЭНЛИ. У нас, в штате Луизиана, действует небезызвестный кодекс Наполеона, согласно которому все, что принадлежит моей жене, — мое, и наоборот.

БЛАНШ. Боже, что за грозный вид — судья!

Опрыскивает себя духами, шутя направила пульверизатор в него. Он вырвал пульверизатор, швыряет на туалетный столик.

Она, запрокинув голову, смеется.

СТЭНЛИ. Не будь вы сестрой моей жены, я бы знал, с кем дело имею.

БЛАНШ. А именно?..

СТЭНЛИ. Не прикидывайтесь дурочкой. Сами знаете. Где бумаги?

БЛАНШ. Бумаги?

СТЭНЛИ. Документы. Отчетность по плантации.

БЛАНШ. Какие-то бумаги были.

СТЭНЛИ. То есть? — были да сплыли?

БЛАНШ. А может быть, и не сплыли — лежат себе где-нибудь…

СТЭНЛИ. Но, конечно, не у вас в кофре?

БЛАНШ. Все мое — в кофре.

СТЭНЛИ. Так за чем дело стало — взглянули? (Подошел к кофру, рванул крышку, открывает.)

БЛАНШ. Ради бога, что с вами? Какое мальчишество, что вам взбрело? Что я присвоила какие-то деньги и вожу вас за нос, что я могла предать сестру?.. Пустите, я сама. Так будет быстрее и проще… (Подошла, достает шкатулку.) Почти все мои бумаги в этой шкатулке. (Открыла.)

СТЭНЛИ. А там, на дне? (Указывает на связку бумаг.)

БЛАНШ. Любовные письма, пожелтевшие от древности, все от одного мальчика.

Он отбирает их.

(В голосе ее бешенство.) Отдайте!

СТЭНЛИ. Сначала посмотрим.

БЛАНШ. Вы недостойны прикоснуться к ним!

СТЭНЛИ. А, вздор. (Обрывает ленточку и просматривает бумаги.)

БЛАНШ (выхватила их, и они рассыпаются по полу). Теперь, когда они уже залапаны вашими ручищами, их только сжечь.

СТЭНЛИ (сбитый с толку). Да что они такое, черт возьми?

БЛАНШ (собирает листки с поля). Стихи одного мальчика, а самого уже нет в живых. Когда-то я очень больно задела его, вот так же, как вы сейчас хотите — меня, только где вам! Я уж не молода, теперь не ранишь. Ну, а мой муж был молод, не загрубел еще, и я… а! теперь уж все равно. Да соберите же мне их!

СТЭНЛИ. Что это значит — почему вы теперь их сожжете?

БЛАНШ. Простите. Просто потеряла голову. У каждого ведь есть что-нибудь заветное, неприкосновенное. (Вид у нее бесконечно измученный. Садится со шкатулкой в руках, надела очки, методически просматривает большую стопку бумаг.) «Эмблер и Эмблер». Гм… Кребтри… Снова «Эмблер и Эмблер».

СТЭНЛИ. Что за «Эмблер и Эмблер»?

БЛАНШ. Контора. Ссуды под недвижимость.

СТЭНЛИ. Значит, дом пошел на погашение закладных?

БЛАНШ. Кажется, именно так.

СТЭНЛИ. А я знать не желаю никаких «кажется». Что в остальных бумагах?

Она отдает ему всю шкатулку. Он пристраивается к столу и принимается за документы.

БЛАНШ (поднимая с пола большой конверт, тоже набитый до отказа бумагами). Тысячи бумаг за сотни лет, вся история нашей «Мечты»… долгая повесть о том, как наши, не знавшие счета деньгам деды и отцы, дяди и братья участок за участком просаживали землю свой… попросту говоря, безудержный блуд. (Снимает очки, с усталым смехом.) Это слово из четырех букв пожирало плантацию, пока не остался — Стелла подтвердит — один только дом да акров двадцать земли, считая и кладбище, куда ныне и перекочевали все наши… Кроме нас со Стеллой. (Вытряхивает конверт на стол.) Здесь все, все бумаги! Берите и владейте. Читайте, перечитывайте, учите наизусть. Лучшего завершения, пожалуй, и не придумаешь: вся «Мечта» — кипа старого бумажного хлама в ваших здоровенных, ухватистых лапищах!.. Интересно, вернется когда-нибудь Стелла с лимонадом… (Откинулась на спинку стула, закрывает глаза.)

СТЭНЛИ. У меня есть знакомый юрист, он изучит эти документы.

БЛАНШ. Преподнесите их ему с таблетками от головной боли в придачу.

СТЭНЛИ (несколько смущен). Видите ли, по кодексу Наполеона муж должен присматривать за тем, как идут дела у жены, особенно если они — как мы, например, теперь — ждут ребенка.

Бланш открывает глаза. Громче звуки «синего пианино».

БЛАНШ. Стелла! У Стеллы будет ребенок? (Мечтательно.) А я ничего не знала! (Встала, идет к входной двери.)

СТЕЛЛА появляется из-за угла с картонкой из аптеки. СТЭНЛИ уносит конверт и шкатулку в спальню. Комнаты погружаются в темноту, из которой выступают улица, наружная стена дома.

(Встречает Стеллу на тротуаре, у крыльца.) Стелла, Стелла-звездочка! Какое счастье иметь ребенка! (Обнимает сестру.)

Стелла отвечает тем же, конвульсивно всхлипывая.

БЛАНШ (негромко). Все в порядке — объяснились. Сейчас меня чуточку лихорадит, но зато я, кажется, все уладила. Я посмеялась, обратила все в шутку. Обозвала его мальчишкой, смеялась, чуточку пококетничала. Да, я флиртовала с твоим мужем, Стелла!

СТИВ и ПАБЛО тащат ящик с пивом. Гости собираются на покер…

Мужчины проходят между сестрами, окинув Бланш быстрым, любопытным взглядом, и скрываются в доме.

СТЕЛЛА. Прости его.

БЛАНШ. Да, это мужчина не из тех, для которых цветет жасмин. Но, пожалуй, именно этого и нужно подмешать к нашей крови теперь, когда у нас нет «Мечты», — иначе нам не выжить. Как прекрасно небо! Улететь бы на ракете, да и не возвращаться.

РАЗНОСЧИК (возникает из-за угла, выкрикивая). А вот с пылу, с жару!..

БЛАНШ (испуганно вскрикнула, резко отшатнулась. Но сейчас же, еще не переведя дух от испуга, рассмеялась). Куда же мы теперь, Стелла… нам в ту сторону?

РАЗНОСЧИК. …с пылу, с жару!

СТЕЛЛА (беря ее под руку). Нет, сюда.

БЛАНШ (со смехом). Слепой… ведет слепого!

Исчезают за углом. Еще не замер безнадежный смех Бланш.

А в ответ ему — взрыв хохота из дома. И все громче и громче «синее пианино» и труба под сурдинку.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Покерная ночь.

Есть у Ван-Гога картина — бильярдная ночью… Та же инфернальность полунощного свечения основных цветов простейшего спектра сейчас в кухне.

Над желтой клеенкой на кухонном столе — висячая лампа под ярко-зеленым стеклянным абажуром. На игроках, СТЭНЛИ, МИТЧЕ, СТИВЕ и ПАБЛО, разноцветные рубашки: густо-васильковая, пунцовая, белая в красную клетку, светло-зеленая; и сами они — мужчины в самом соку, и матерая мужественность их так же груба и непреложна, как основные цвета спектра.

На столе яркие ломти арбуза, бутылки из-под виски, стаканы. Спальня освещена довольно тускло, в два цвета — от лампы над кухонным столом, сквозь портьеру, и с улицы. Пока сдаются карты, игроки хранят молчание.

СТИВ. Так что открылось?

ПАБЛО. Пара валетов.

СТИВ. Прикупаю две.

ПАБПО. Тебе, Митч?..

МИТЧ. Вышел.

ПАБЛО. Одну — себе.

МИТЧ. Виски… есть еще охотники?

СТЭНЛИ. Я.

ПАБЛО. А не дойти ли взять на всех китайского рагу?

СТЭНЛИ. Я проигрываю, а у тебя разыгрался аппетит. Никто больше не набавляет? Откроемся? Открылись. Сдвинь-ка зад со стола, Митч, расселся! Раз игра, на столе должны быть только карты, монета и виски. (Его качнуло. Широким жестом смахнул со стола на пол арбузные корки.)

МИТЧ. Что, уже повело?

СТЭНЛИ. Кому сколько?

СТИВ. Мне три.

СТЭНЛИ. Я — одну.

МИТЧ. Опять вышел. Домой пора собираться.

СТЭНЛИ. Да заткнись ты.

МИТЧ. Мама больна. И не будет спать всю ночь, пока не дождется.

СТЭНЛИ. Ну и сидел бы при ней дома.

МИТЧ. Да это она… велит бывать на людях. Вот и ходишь. А что радости? Все думаю, как она там сейчас.

СТЭНЛИ. Ох, да катись ты, Христа ради.