Тропами вереска

Сестрица зарделась под взглядом паренька, потупилась, но тут же нос задрала.

– А ты без шапки не так на лиходея смахиваешь, даже ничего будешь!

– Да за меня сама Весенняя Дева не прочь замуж выйти, а ты говоришь – ничего? – возмутился Таир.

– Ты ври, да не завирайся, – звонко отбила Леля и фыркнула: – Вот же баечник! Горазд сочинять! То у тебя кони крылатые, то птицы огненные, а теперь еще и Дева на посылках! Врушка!

– Это я-то сочиняю?!

Я села на лавку и всхлипнула, так Леля с Таиром разом замолчали, переглянулись испуганно. А я рукой махнула:

– Это я так… соринка попала. На стол накрывайте…

Задавать вопросы сразу эти двое не стали, хоть и косились на меня недоуменно. Во взгляде Таира особого удивления не было – видимо, мальчишка видел меня прежней, настоящей. С Лелей они поладили, хоть и подначивали друг друга постоянно. Пока они снедь на стол собирали, я сидела на лавке, задумавшись. Решала, что дальше делать. Таир остановился рядом, окинул меня взглядом:

– Рассказывай уже, – велел он.

– Рассказывай, – поддакнула Леля.

Я слабо улыбнулась. Впрочем, скрывать я и не собиралась.

– В волоцкую землю мне идти надо. Найти там одного человека. Вспомнить он меня должен…

– А если не вспомнит? – Лелька хоть и мелкая, да глупой никогда не была.

– Вспомнит, – твердо сказала я.

– Так, девчонки, подождите! – перебил Таир. – Давайте по порядку. А то я совсем запутался! Леля навсегда расколдовалась?

Сестрица насупилась.

– Навсегда, только Шаисса для этого к Шайтасу на поклон пошла, свою душу пообещала, – звонко и гневно сказала она. – Думала, я не знаю? В лесу деревья все знают! А ведь срок и так заканчивался к осени! Свободна была бы! И я тоже. Так нет же, сговариваться пошла!

– Зачем? – не понял Таир.

Леля руки в бока уперла, как грозная нянюшка, брови свела.

– Влюбилась потому что, глупая! – с досадой фыркнула сестрица. – Хочет своего синеглазого вернуть!

– Леля! – попыталась одернуть я сестрицу.

– А что Леля? Восемь лет ты в этом лесу в норе живешь, как зверь. День за днем долг платишь, расплатилась ведь почти! А теперь что?

– Что? – не понял Таир.

– А теперь все заново!

– Еще восемь лет? – ужаснулся мальчишка.

– Ты глупый? – поморщилась Леля. – Теперь она в обличье чужом, и срока ей – до цветка папоротника! И если не узнает ее этот служитель, то душа Шаиссы навсегда во власти демона окажется!

Сестрица смотрела гневно, даже глаза потемнели от злости. Таир поскреб затылок озадаченно.

– Так любовь же, – пробормотал он.

– Дурость одна эта ваша любовь! – уверенно отрезала девчонка. Я смущенно улыбнулась. Дурость, кто ж спорит…

– И что мы будем делать?

– Вы будете кашу есть, – вздохнула я, и Тенька одобрительно тявкнула. Очень она слово «есть» любит. – А я пойду пожитки собирать. К вечеру доберемся до Сосенок, деревенька такая, там останетесь, поняли? У Аришки, присмотрит за вами…

– Вот еще! – в один голос возмутились детишки. – Мы с тобой пойдем!

Леля на коленки встала, обняла мне ноги, щекой прижалась, носом хлюпнула.

– Никуда я тебя одну не отпущу, даже думать не смей!

Таир потоптался неловко, а потом на лавку сел рядышком, по голове меня погладил.

– И я не отпущу.

Тенька обрадовалась, подползла, мордой ткнулась. Даже Саяна с притолоки свесилась, присматриваясь к моей голове.

– А ну брысь, – рявкнула я. – Развели тут сырость. Бегом за стол и ложкой стучать. Будет, как я скажу, поняли?

И пока детишки, ворча на злую Шаиссу, покорно уплетали кашу, я половицы разобрала да мешочки с монетами вытащила. Что ж, на дорогу с лихвой хватит и Леле на дальнейшую жизнь, если задуманное не удастся. Бедствовать моя сестрица не станет.

– Откуда столько? – изумился Таир, выглядывая из закутка.

– За дела ведьминские, – хмуро пояснила Леля. – Восемь лет копилось, вот и насобиралось! Уж не от муженька досталось, хотя Шаиссе наследство богатое полагается. Того самого муженька, что ее плетьми бил, не жалеючи, да измывался, как хотел. Из-за кого она столько лет ведьмой ходит!

– У Шаиссы был муж? – изумился мальчишка. – А теперь он где?

– Был, да сплыл! – обрадовала Леля. – Будет знать, как свои руки поганые распускать!

Я на сестрицу глянула строго, но не одернула. Да и что тут скажешь, все правда. Замужней я рано стала, шестнадцать весен всего исполнилось. Девчонка совсем. Не хотела, конечно, да никто не спросил. Кому мнение сироты интересно? Сулил защиту и благоденствие мой жених, обещал заботиться обо мне и сестрице. Рода мы древнего и благородного, но обнищавшего и забытого. Я и пошла под венец… А в первую же ночь, когда снял с меня венчальный убор супруг, всю свою натуру звериную и показал. А ведь видела я черноту в его душе – дар во мне с самого детства был, бабушка использовать учила, пока жива была, да от людей прятать. Я и прятала, а более всех от семьи своего мужа. Боялась его до жути, ночей, как кары ждала, даже Шайтас меня так не пугал, как супружник венчанный. Ночами он меня мучил, а днями сестрица его житья не давала. Может, и потерпела бы я, дело забывчиво, а тело заплывчиво, говорят, да только муж мой через год на сестричку, на Лелю, поглядывать начал. А потом и руки распускать. Так что тут я уже не сдержалась. Такое заклятие наложила, что самой страшно. Только тогда не знала многого…

Собралась быстро. Да и чего медлить, из пожитков – два узелка. Платье на сестричку надела, сама в штаны и кожух влезла, завернула нехитрый скарб. Домик запечатала, укрыла тенью, поклонилась, поблагодарила за приют. Восемь лет назад просила дорожку привести меня в нору тихую, где отсидеться можно, горе переждать, она и привела. А теперь тропка в обратную сторону.

На опушке леса я присела, склонилась над Тенькой и Саяной, зашептала, заворожила. Были хлесса зубастая да птица злобная, стали – шавка дворовая и голубица, коих дамы для развлечения заводят. Полюбовалась на них, шикнула, чтобы Тенька пасть не открывала. А то рычит она совсем не по-собачьи.

До Сосенок добрались скоро, постучались в дом к Аришке. Мастерица выскочила на порожек, глянула приветливо, а я – недоверчиво. Уже отвыкла от добрых взглядов, все чудится, что вновь посмотрят со злобой и отвращением. Аришка меня не признала, конечно, хоть и виделись мы с ней раньше. Но я тогда ведьмой была, а она хворая лежала, умирающая. Но про должок, думаю, не забыла. Хотела попросить за детишками присмотреть, а потом увидела улыбку счастливую, взгляд, вглубь себя направленный, и колечко на пальце. Значит, сладилось у них с Грыней. Мастерица, конечно, мне в просьбе не откажет, да только не вовремя я со своим прошением. Да и Леля с Таиром смотрели на меня волком и всю дорогу о чем-то за спиной сговаривались. Не надо ведьмой быть, чтобы понять: оставлю у Арины – наутро сбегут и за мной следом отправятся.

Так что я вздохнула и попросила лишь одежду для себя и сестры с… братом. Немного запнулась, кинув быстрый взгляд на покрасневшего Таира, но продолжила уже увереннее:

– Нам нужна одежда в дорогу, удобная и неброская. Найдется?

– А как же, – весело отозвалась девушка, окинув нас приветливым взглядом, и посторонилась, приглашая в дом.

Через час мы вышли уже в обнове, да не абы какой. Все же Арина – мастерица умелая, даже простую одежду способна красивой и необычной сделать. Я пока наряды перебирала, все думала, как дальше быть. А хозяйка мне ткани подавала, то синюю, лазурную, то зеленую – муаровую. И тихонько так, чтобы другие не слышали, сказала, протянув мне баночку:

– Румяна вот, – смутившись, прошептала она, – для щек…

Я кинула, снова вздохнула. Хорошая девка, добрая. Покачала головой, отвела ее руку. Румяна здесь не помогут, и платья яркие не спасут, только подчеркнут мою серость. Так что наряд я выбрала простой, темно-серый, и волосы повязала таким же платком. Ариша хмурилась, душа ее светлая, красоту творящая, страдала, на мою невзрачность глядючи. Я улыбнулась, пытаясь смягчить ее расстройство.

Зато вот Леля моя красавицей стала. В удобном теплом платье цвета майской сирени, с кружевным воротничком и синей лентой в светло-рыжей косе сестра стала похожа наконец не на чумазую проходимку, а на благородную девушку. Так что даже Таир на нее засмотрелся, когда Леля вышла к нам из комнаты, переодевшись. Аришка ей еще и бусы на шею повесила, так что я побоялась, что с такой девой пригожей мы всех женихов по дороге соберем!

Тепло поблагодарив мастерицу, мы отправились к кожевнику и у него купили удобную обувь и дорожный сундук. И, перекусив в харчевне, уселись на телегу, что отбывала на юг.

* * *

В дороге провели несколько дней, так что хлесса уже успела привыкнуть к поводку, а Саяна – к клетке. Зимой добрались бы скорее на санях, но снег уже сошел, дороги развезло весенней грязью да распутицей. И чем ближе подъезжали, тем мрачнее я становилась. Даже Леля уже не радовалась обновкам, а жалась ко мне испуганно. Таир смотрел недоуменно, потому что видимых причин для беспокойства у нас не было. Напротив – и тракт шире стал, и люди в обозах наряднее, и кони со сбруями дорогими. Пару раз уже пронеслись мимо роскошные тройки со стражами на задворках, из которых выглядывали родовитые девицы или городские богатеи. И я отворачивалась, сжималась, хоть и понимала, что никто меня не признает. Пока все надеялась, что тропка меня мимо проведет, что дорожка покуражится да свернет в сторону, ан нет. Вела уверенно меня к Ильмиру, в места знакомые. Родные и чужие одновременно. Лелечка моя совсем побледнела, когда увидела стену городскую.

В телеге еще семейная пара была, попутчики, так Таир подсел к нам ближе, заговорил шепотом:

– Девчонки, вы чего пришибленные такие? – округлил он глаза.

– Сам пришибленный, – огрызнулась Леля и на меня глаза скосила, можно ли говорить, мол? Я плечами пожала, рассеянно рассматривая городскую стену да черепичные крыши домов. Города с детства не люблю: живой силы в них мало, неуютно мне. Но лучше бы сюда дорожка вела. Но тропка меня прочь от городских стен поманила, на восток, к озерному краю, и я совсем опечалилась. Уж не знаю, Шайтаса то проделки или Судьба так полотно моей жизни соткала, но возвращалась я туда, откуда бежала без оглядки восемь лет назад.

– Выросли мы здесь, – буркнула Леля непонимающему мальчишке и тоже замолкла, сжалась в углу.

Я смотрела вокруг и тревожно, и алчно, на пролески с редкими деревцами, на землицу особую, с красным суглинком вперемешку, на затянутые легкой зеленой дымкой леса. Здесь теплее было, и деревца уже укутались робким весенним одеянием, еще тонким и прозрачным, почти невидимым. В низинках стоял туман от холодной земли, а дальше потянуло тиной и рыбой, знать, приближались к воде. Пять их было, круглых, как серебрушки, зеркальных озер, возле второго, самого красивого, поместье стояло… Удельного князя озерного края, супружника моего…

Вроде и ведьма давно, и с Шайтасом не побоюсь встретиться, а от одного взгляда на белый дом с резными ставнями страшно стало так, что хоть в озеро с головой да под корягу упрятаться и там сидеть, с водяницами песни распевать!

Леля меня за руку взяла, Таир ближе подсел, плечи расправил, хлесса рыкнула так, что возница оглянулся испуганно. Голубица в клетке зыркнула взглядом желтым да каркнула недовольно. Я со вздохом морок поправила, шикнула на Теньку. Попросила извозчика свернуть на развилке, туда, где располагался маленький городок, вытянувшийся вдоль берега. Ивушкина Ложбинка, так он назывался.

Телега остановилась у харчевни, мы слезли и осмотрелись. Я в дорогу волосы платком черным прикрыла, для удобства, а теперь подумала, что за вдовицу сойду. Впрочем, я ею и являюсь. Почти…

Недолеток своих отправила в комнату наверху, а сама пошла с местным людом толковать. Присела в закутке на лавку, попросила девчонку-служанку молока мне принести и булку маковую. Мужики в харчевне по мне взглядом скользнули да отвернулись, словно и не видя. Я усмехнулась про себя. Да уж, разной я была. По юности в этих Ивушках всяк на мою косу рыжую заглядывался, проходу не давали, на ведьму страшную тоже смотрели – пусть с ужасом, но и с любопытством. А теперь что я, что кувшин глиняный – глянули и не увидели.

Я отхлебнула парного молока, осмотрелась. Харчевня обычная, в каждом городке такая сыщется. Потолок закопченный, окошки слюдяные, мужички хмельные. Пахнет кашей подгоревшей да кислыми щами. В кухне стряпуха тесто месит, девчонки, дочки ее, между столами проворно шмыгают. Я поманила ту, что постарше, весен пятнадцати.

– Чего вам, тетенька? – звонко спросила она, а я скривилась. Вот уже и тетенькой стала… Вздохнула и повертела в ладони медяшку. Девчонка вмиг оживилась, оглянулась торопливо на спину кухарки да на краешек лавки присела.

– Спросить хочу, – негромко начала я. – Давно в этих краях не была, изменилось многое. Кто сейчас в доме озерном проживает? Слыхала, что умер хозяин, князь местный… Не знаешь?

– Отчего ж не знать! – поведала служанка, накрыла ладошкой монетку. – То тайна не великая! Княжна живет, сестрица бывшего хозяина. Помер он или нет, не ведаю, мала была, когда сгинул. Да скоро новый, говорят, появится, молодой и красивый, видела я его как-то. Глаза словно синь небесная, волосы светлые. Только мрачный очень, нелюдимый, да то понятно: служба у него страшная, но богоугодная – ведьм изводить. За то княжна Велена очень своего жениха хвалит… Ой, тетенька, вам водички, может, что-то совсем бледны стали! Или хворая? Так у нас в Ивушках и лекарь есть…

Я остановила жестом вскочившую девчонку, хотя от воды не отказалась бы, право. Но дослушать – важнее.

– Вот, значит, как… – пробормотала я. – Служба, говоришь… где же тот… жених ведьм находит?

– Так всюду, – понизила голос до страшного шепота девочка. – Словно дорожку ему сам Светлый Атис стелет, путь указывает. Чует он проклятых за версту, говорят. И то правильно, а то черное что-то творится во всей округе, страшное… Никак сам Шайтас на волю рвется да нечисть свою на людей насылает! Старая мельничиха знаете что рассказывала давеча…

– Боряна! Ах ты ж, лодырница! – Стряпуха замахнулась на девчонку холстиной. – Столы грязные, гости голодные, а она лясы точит! И не слушайте ее, – женщина грозно глянула на метнувшуюся в сторону дочку, – та еще врушка! Все у нас в Ивушках хорошо да ладно, за то спасибо княжне Велене, благодетельнице! Еще молочка?

Я покачала головой, отметив забегавшие глазки кухарки да страх ее. Но чего та боялась, уточнять не стала. Велела принести горячей воды бадью да холстин побольше. И ужин накрыть наверху, в комнатах. То, что не все ладно в Ивушках, я нюхом почуяла еще на подступах. Но понять, в чем дело, не сумела.

Поднялась на второй этаж в комнату, выгнала Таира, чтобы помыться и переодеться, наказав мальчишке ждать за дверью и никуда не уходить. Лелька сунулась за занавеску, когда я сидела в бадье.

– Что теперь будет, Шаи? – как в детстве назвала она меня. Я ополоснула из кувшина волосы, смывая дорожную пыль.

– Велена по-прежнему здесь, – подняла я глаза на сестру. – Узнать может. Меня-то не признает, славно Шайтас постарался, а ты, Леля, какой была, такой и осталась, вспомнит… Ни к чему нам это.

– Сможешь меня тенью укрыть? – нахмурилась Леля, сжала зубы, а голубые глаза полыхнули злым огнем. Помнила она Велену, хорошо помнила. Я головой качнула. – Нет. Надо другой способ придумать. На человеке такой морок долго держать только демон может, мне сил не хватит.

– Придумаем, – хитро улыбнулась моя сестричка, знать, задумала что. Я пока вникать не стала, решила для начала местность разведать, осмотреться. Вылезла из бадьи, вытерлась, снова в платье влезла. Сняла с Теньки поводок. Лучше бы птицей, конечно, округу пролететь, но Саяна старая, спит уже, взлетев на притолоку привычно, а в неведомую пичугу я входить опасалась, не нравилось мне что-то в Ивушках. Потому погладила хлессу по голове.

– Прогуляемся… – обернулась к Леле. – Поужинаете и спать ложитесь, меня не ждите. Таиру скажи, что я, уставши, заснула раньше.

Улеглась на узкую кровать и глаза закрыла. Вышла из тела, вошла в Теньку. И сразу нахлынули на меня чувства звериные, снизу вверх на Лелю посмотрела. Она кивнула, открыла мне дверь. Я побежала на мягких лапах вниз по лестнице, увернулась от холстины кухарки.

– Уууу, понаехали с псинами, словно на псарню, а не в приличный дом, – проворчала та вослед. Тенька хотела огрызнуться, рыкнуть, да я не позволила. Выскочила из дома да понеслась через двор, к щели в заборе.

Мгла вечерняя уже потянулась густым маревом, вылилась на землю чернью. Но звезд не видно, затянуто небо сизыми низкими тучами, словно и не весна нынче, а глубокая осень. Я потрусила неспешно мимо домов, вдоль оград да каменных стен, околиц и порожков. За Ивушками уже припустила, радуясь свободе и рыхлой земле под лапами. Толчок, рывок, Тенька повизгивала по-щенячьи, и на миг я отдалась звериной радости, но как только хлесса метнулась в сторону камышей, унюхав утку, я ее придержала, направила в сторону, туда, где мягко светились окна. Пробежала вдоль бережка, увязая в суглинке, порыкивая от нетерпения.

Княжий дом стоял на пригорке. Большой, красивый – загляденье, а не дом. С резными ставнями, колоннами и лепниной, изображающей гирлянды цветов и гроздья винограда, по углам сидели каменные чудища – вечные стражи, а с крыши поглядывал зорко ястреб. Я села невдалеке, почесала задумчиво лапой за ухом. Фыркнула. Принюхалась. Потрусила тихонько к дому. Стражи живые тоже имелись, стояли на посту, смотрели по сторонам лениво. На шавку подзаборную шикнули, прогнали, да я не обиделась. Побежала вдоль забора, туда, где начиналась ограда сада. Разрыла лапами мягкую землю, пролезла под забор. Сад этот я всегда любила – когда вишни цвести начинали, могла сидеть часами, смотреть на бело-розовое облако лепестков, сладость вдыхать. И потому сейчас опешила, увидев, что половина деревьев сухие стоят, искореженные. Лизнула один из стволов задумчиво. Словно соки все из деревца вытянули, жизнь отобрали. Не сдержалась, рыкнула по-звериному.

Знакомый запах ветер услужливо принес, направление указал да унесся пугливо. И ему тут не нравилось, улетел на простор озерный.

Я носом повела, принюхиваясь, пошла осторожно. Голоса заслышала издалека, прижалась к земле, сливаясь черной шерстью с грязью весенней. Подползла ближе, замерла, на служителя глядючи из-за веток боярышника. Он стоял боком, в своей привычной темной одежде, волосы светлые так же в хвост веревкой стянуты. Руки за спиной сцеплены. Обернулся на миг, осмотрел сад, нахмурившись. Я дыхание затаила. Глаза у Ильмира другие стали. Все та же синь, да только от тепла и света ни капли не осталось. Лед в глазах стылый да темнота. Словно ночь зимняя – колючая и недобрая.

Рядом на резной скамеечке Велена сидела, обрывала тонкими пальцами лепестки красной розы. Я вздохнула тихонько. Вот уж где красавица писаная, я даже с рыжей косой рядом с такой – простушка. Сама Весенняя Дева мимо Велены пройдет – оглянется завистливо. И косы у нее золотые, как солнце, и глаза, словно изумруды лучистые, и кожа белая с чистотой снега спорит. Одним словом – чаровница. Княжна поправила платье светлое, улыбнулась Ильмиру, тронула нежно ладонью.

– Что снова хмурый вернулся? – И голос напевный, словно чистая реченька. – Или не рад свою невесту увидеть?

– Рад, – служитель снова оглянулся на сад, а я сжалась под кустом.

– Совсем ты себя не щадишь, Ильмир, – в нежном голосе красавицы проскользнула насмешка, – всю зиму по лесам и болотам, как зверь лесной носишься. Дело, конечно, правильное делаешь, так и отдыхать ведь надо. О свадьбе подумать, о делах семейных.

– Подумаю после, – отозвался он равнодушно.

Велена улыбнулась чарующе.

– Да одежду сменить тебе надо, не пристало в такой, не по статусу.

– Статус мне не важен, – хмуро сказал Ильмир. – Кем был, тем и останусь, прости, Велена.

– Я не сержусь, – пропела красавица, снова тронула его ладонь, отчего я зубами скрипнула, – стол накрыт, пойдем уже. К вечеру снова похолодало, весна у порога, да все мимо пока… Кстати, глупую Марфу я все же выгнала, дура криворукая…

– Зачем? Я ведь просил ее не трогать…

Голоса удалялись, становились глуше, таяли в надвигающемся ночном мраке. Я села, почесала лапой за ухом, рыкнула. Да уж, не зря Шайтас веселился, на мой договор соглашаясь. Тенька заскулила жалобно, почуяв мою боль, тряхнула головой и потрусила обратно к подкопу у забора. Я ее уже не держала, не направляла, позволила хлессе побегать да лапы размять, за рысаками и утками поноситься. Вся в тине и грязи возле озера измазалась, свежатинки нажралась и довольная улеглась под осиной, положив морду на сложенные лапы.

Хлесса дремала, а я раздумывала. За озерами много деревьев сухих, и сама вода не зеркальная, а стылая, пустая. Ни одной водяницы там нет. И духа лесного я не учуяла, да и земля мертвая. Трава взойдет и даже цветы, но силы в почве нет почти, а это признаки недобрые…