Галлюцинации

Помимо нарушения или утраты зрения в одной половине поля зрения, в ней же может развиться положительная (продуктивная) симптоматика – галлюцинации на месте «пустого» или почти «пустого» поля зрения. Галлюцинации наблюдаются приблизительно у 10 % больных, страдающих гемианопсией. Такие больные сразу распознают галлюцинаторный характер возникающих изображений.

В противоположность относительно коротким и стереотипным галлюцинациям при мигрени и эпилепсии, галлюцинации при гемианопсии могут длиться по нескольку дней или даже недель и отличаться весьма разнообразным содержанием. В случае этих галлюцинаций мы имеем дело не с ограниченным узлом приступообразно разряжающихся возбудимых клеток, как в случаях приступа мигрени или эпилептического припадка; в последнем случае в процесс вовлекаются обширные области головного мозга – большие нейронные поля, – приходящие в состояние хронически повышенной активности. Она не поддается контролю из-за ослабления сил, в норме контролирующих и организующих эту активность. Механизм возникновения галлюцинаций при гемианопсии похож на механизм галлюцинаций при синдроме Шарля Бонне.

Несмотря на то что эта идея косвенно подразумевалась Хьюлингсом Джексоном, который описывал нервную систему как некую иерархическую организацию, где высшие уровни управляют низшими и где низшие начинают вести себя независимо и даже хаотично, лишившись этого контроля в случае какого-либо повреждения, она – эта идея – была озвучена лишь относительно недавно. В 1973 году офтальмолог Дэвид Г. Коган опубликовал статью, в которую включил короткие истории болезни пятнадцати пациентов. У этих больных имели место самые разнообразные поражения – глаз, зрительных нервов или путей, затылочных и височных долей. У некоторых больных имели место поражения в таламусе и среднем мозге. Повреждения в любой из этих областей могли вызвать нарушения в нейронных сетях, контролирующих упорядоченную работу мозга, и привести к «высвобождению» сложных зрительных галлюцинаций. Коган подчеркивал, что большая часть зрительных галлюцинаций, с которыми он столкнулся в своей практике, были именно «галлюцинациями высвобождения».

Эллен О., молодая женщина, пришедшая ко мне на консультацию в 2006 году, за год до этого визита перенесла операцию, связанную с сосудистой аномалией в правой затылочной доле. Сама операция была несложной, но после операции у больной появились нарушения зрения, о возможности которых Эллен предупреждал лечащий врач: нечеткость изображений в левой половине поля зрения, а также небольшая алексия и агнозия. У пациентки возникли трудности в распознавании людей и в чтении печатного текста (как говорила больная, английские слова казались ей голландскими). В течение шести недель после операции больная из-за этих нарушений не могла водить машину, читать и с удовольствием смотреть телевизор, но, к счастью, они оказались преходящими. Кроме того, в течение первых недель после операции у больной случилось несколько зрительных припадков, которые имели характер простых зрительных галлюцинаций – в левой половине поля зрения возникали ярко окрашенные вспышки света. Длительность приступов не превышала нескольких секунд. Припадки происходили по нескольку раз в день, но практически прекратились, когда больная вернулась на работу. Эти симптомы не беспокоили Эллен, так как врачи предупредили о возможности их появления.

Однако они не предупредили ее о том, что впоследствии у нее могут развиться сложные галлюцинации. Первой такой галлюцинацией явилось изображение огромного цветка, занявшего всю левую половину поля зрения. Эта галлюцинация возникла через шесть недель после операции. Эллен решила, что галлюцинацию спровоцировал вид реального цветка, который она видела на лугу в яркий солнечный день. Цветок, видимо, запечатлелся в мозгу, отразившись в левом поле зрения. Больная говорила об этой галлюцинации как об остаточном изображении, которое, правда, удерживалось не несколько секунд, как в норме, а в течение целой недели. После того как в следующие выходные Эллен навестил брат, она в течение нескольких дней видела его лицо – точнее, часть профиля: один глаз и щеку[62].

Потом эта аномалия восприятия – видение реально существующих предметов с персеверацией и искажениями – уступила место галлюцинациям – больная начала видеть не существующие в реальности предметы. Кроме того, она стала часто видеть человеческие лица (в том числе и свое собственное). Но лица, которые видела Эллен, были «ненормальными, гротескными и шаржированными». Часто больная видела лишь профиль с аномально выступающими зубами или глаз, непропорционально большой в сравнении с другими чертами лица, иногда – человеческие фигуры с «упрощенными» лицами, позами, осанкой. Эти люди были похожи на «наброски или карикатуры». Затем появились и настоящие карикатуры. В галлюцинациях Эллен по нескольку раз в день стал появляться Лягушонок Кермит. «Почему Кермит? – недоумевала женщина. – Он ровным счетом ничего для меня не значит».

По большей части галлюцинации Эллен были плоскими и статичными, как фотографии или карикатуры, хотя иногда у персонажей менялось выражение лица. Лягушонок Кермит мог быть печальным, счастливым, подчас сердитым. В целом его настроение обычно соответствовало настроению самой Эллен. Неподвижные, молчаливые и изменчивые галлюцинации продолжаются все время, пока Эллен бодрствует. (Как говорит сама больная: «Они преследуют меня двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю».) Галлюцинации не мешают Эллен видеть реальный мир, они накладываются на его изображение как пленка с прозрачными картинками, располагаясь в левой половине поля зрения. «Позже эти картинки уменьшились в размерах, – рассказала мне Эллен. – Лягушонок Кермит теперь совсем крошечный. Обычно он занимал почти всю левую половину поля зрения, а теперь – совсем маленький кусочек». Эллен хочет знать, останутся ли у нее эти галлюцинации до конца жизни. Я ответил, что их уменьшение – это хороший знак: вероятно, настанет день, когда Кермит станет таким маленьким, что его будет невозможно рассмотреть.

Но больше всего Эллен интересовало, что происходит с ее мозгом. Откуда, в довершение всех бед, взялись эти странные, а порой и кошмарные галлюцинации с гротескными лицами? Из каких адских глубин они всплыли? Это же определенно ненормально – видеть такие лица: не сходит ли она с ума, не психоз ли это?

Я объяснил Эллен, что поражение зрения с одной стороны, возникшее вследствие хирургической операции, привело к повышению активности в центральных отделах зрительных проводящих путей, в височных долях, где распознаются числа и лица, и, возможно, в теменных долях. Я сказал, что эта повышенная активность, временами выходящая из-под контроля, и является причиной сложных галлюцинаций, а также задержки и фиксации изображения, палинопсии, которой Эллен, несомненно, страдала. Приводившие ее в ужас галлюцинации, деформированные и расчлененные лица с гротескными зубами и глазами, – типичное проявление аномальной активности в области верхней височной борозды. Эти галлюцинации – признак неврологического, а не психического расстройства.

После визита Эллен периодически писала мне, сообщая об изменениях своего состояния. Через шесть лет после первой консультации она написала: «Не могу сказать, что я полностью избавилась от своих зрительных расстройств: скорее научилась жить с ними в определенной гармонии. Галлюцинации мои стали мельче, но они все равно есть. По большей части я теперь постоянно вижу цветной шар, но он меня практически не отвлекает».

Больная до сих пор испытывает определенные трудности при чтении, особенно на фоне усталости. Эллен пишет, что недавно читала книгу и «несколько раз теряла по паре слов в окрашенном слепом пятне (после операции у меня возникло черное слепое пятно, но потом оно стало цветным, каким остается и до сих пор; все мои галлюцинации возникают вокруг этого слепого пятна)… Сейчас, когда я набираю эти строки – после долгого рабочего дня, – я вижу в левой половине поля зрения, непосредственно левее центра, маленького черно-белого Микки-Мауса из мультика 30-х годов. Мышонок абсолютно прозрачен и не мешает мне видеть экран. Правда, печатая, я теперь делаю много ошибок, так как не всегда могу сразу найти нужную клавишу».

Правда, это слепое пятно не помешало Эллен окончить курсы повышения квалификации и даже участвовать в марафонском забеге, о чем она сообщила мне со свойственным ей юмором:

«В ноябре я приняла участие в Нью-Йоркском марафоне. На дистанции я споткнулась о какой-то железный обруч, валявшийся на Веррацано-бридж. Это было приблизительно на второй миле. Обруч лежал слева, и я его не заметила, так как видела только то, что было расположено справа от меня. Я встала и закончила дистанцию – хотя и с переломом мизинца. Думаю, этот перелом будет занесен в анналы спортивной травматологии. В приемной ортопеда, кроме меня, было много участников марафона, но у них у всех были травмы колена и растяжения подколенных сухожилий».

У Эллен сложные галлюцинации появились через несколько недель после операции, но такие «галлюцинации высвобождения» могут появиться практически немедленно, сразу после повреждения затылочной коры. Так случилось у Марлен Х., пятидесятилетней женщины, обратившейся ко мне в 1989 году. Она рассказала мне, что однажды, в декабре 1988 года (это было в пятницу), она проснулась с сильной головной болью и необычным зрительным расстройством. Больная в течение многих лет до этого страдала мигренью, и сначала подумала, что это просто очередной приступ офтальмической мигрени. Но симптомы на этот раз были иными: больная повсюду видела «вспышки света… мерцающие блики… и огненные дуги, сливавшиеся в одно жуткое видение». Оно не исчезло в течение нескольких минут, как ее обычные мигренозные зигзаги, а продержалось все выходные. Вечером в воскресенье галлюцинация приобрела более сложный характер. В верхней части правой половины поля зрения женщина вдруг увидела извивающуюся черно-желтую гусеницу с блестящими ресничками и «нестерпимо яркий свет, похожий на светящуюся рекламу Бродвея; огоньки беспрерывно перемещались вверх и вниз». Лечащий врач уверил больную, что это всего лишь атипичная мигрень, но дальше все стало еще хуже. В среду ей показалось, что «ванна кишит муравьями… стены и потолок покрыты густой паутиной… а лица всех людей затянуты сетками». Два дня спустя начались тяжелые нарушения восприятия: «Ноги моего мужа стали непропорционально короткими, словно в кривом зеркале. Это было очень смешно». Но на следующий день, в супермаркете, ей стало уже не смешно, а по-настоящему страшно. «Все люди выглядели уродливо и безобразно; у них отсутствовали части лиц; на месте глаз я видела черные провалы, а сами лица были невероятно гротескны». В правом поле зрения внезапно появлялись автомобили. Проверяя границы полей зрения, Марлен поводила пальцами перед глазами и обнаружила, что у нее выпала вся правая половина поля зрения.

По прошествии нескольких дней после начала заболевания Марлен прошла полное медицинское обследование. На КТ головного мозга было выявлено кровоизлияние в левой затылочной доле. Лечить кровоизлияние на этой стадии терапевтически невозможно; можно было лишь надеяться, что симптомы со временем сгладятся, а больная адаптируется к своему состоянию.

Действительно, через несколько недель галлюцинации и нарушения зрительного восприятия, ограниченные правой половиной поля зрения, начали ослабевать, но вместо них у Марлен обнаружились разнообразные нарушения зрения. Оно, правда, сохранилось слева, но больная не переставала удивляться тому, что она видела. «Знаете, я предпочла бы ослепнуть полностью, – сказала она мне. – Я совершенно не могла понять, что видела. Мне приходилось медленно ходить, чтобы не потерять ориентацию даже в собственной квартире. Я видела отдельные предметы – диван, стул, – но не могла сложить из них цельную, осмысленную картину. Когда-то я очень быстро читала. Теперь я читаю очень медленно. Даже буквы выглядят чуждо и непривычно».

«Когда она смотрит на часы, – вмешался в разговор муж, – то сначала не может понять, который час».

Помимо этих проблем – зрительной агнозии и зрительной алексии – у Марлен разыгралось абсолютно неконтролируемое воображение. Однажды она увидела на улице женщину в красном платье. «Потом, – сказала Марлен, – я закрыла глаза. Эта женщина, став похожей на игрушечную куклу, продолжала ходить взад и вперед перед моим внутренним взором, живя какой-то своей, неподвластной мне жизнью. Я поняла, что меня «захватил» этот образ».

Я продолжал периодически наблюдать Марлен, и в последний раз беседовал с ней в 2008 году, через двадцать лет после кровоизлияния. У больной исчезли галлюцинации, пропали нарушения зрительного восприятия, улеглось и воображение. У Марлен осталась гемианопсия, но сохранившегося зрения вполне достаточно для того, чтобы уверенно ориентироваться, самостоятельно передвигаться по городу и работать (работа связана с чтением и письмом, и Марлен справляется с ней вполне успешно, хотя и довольно медленно).

У Марлен, перенесшей массивное кровоизлияние в затылочную долю, нарушения зрительного восприятия и галлюцинации приобрели устойчивый и длительный характер. Однако даже «небольшой» инсульт в затылочных долях может вызвать поразительно яркие, хотя и скоропреходящие зрительные галлюцинации. С таким случаем я столкнулся в июле 2008 года в лице хорошо сохранившейся, глубоко религиозной пожилой женщины, у которой галлюцинации возникли, «развернулись» и исчезли в течение нескольких дней. Мне позвонила одна из медицинских сестер дома престарелых, где я консультировал. С этой сестрой мы работали в течение многих лет, и она знала, что я интересуюсь зрительными расстройствами. Сестра сказала, что привезет ко мне свою престарелую тетю Дот. Тетя Дот рассказала, что 21 июля ее зрение вдруг стало «смазанным» и нечетким, а на следующий день появилось впечатление, что она смотрит на мир сквозь яркий прозрачный калейдоскоп. Периодически в левой половине поля зрения вспыхивали яркие молнии. Тетя Дот обратилась к врачу, который, обнаружив у нее гемианопсию, отправил больную в отделение неотложной помощи. У больной была выявлена фибрилляция предсердий, а на КТ и МРТ обнаружен небольшой очаг поражения в правой затылочной доле. Вероятно, это был ишемический инсульт, возникший в результате закупорки мозговой артерии оторвавшимся в левом предсердии тромбом.

Весь следующий день тетя Дот «видела восьмиугольники с красными кругами в центре… они двигались мимо, постепенно превращаясь в шестиугольные снежинки». 24 июля больная явственно увидела «развернутый в воздухе американский флаг».

26 июля больная начала видеть зеленые точки, которые, словно маленькие мячики, летели влево в левой половине поля зрения. Во время полета зеленые точки постепенно превращались «в продолговатые серебристые листья». После того как племянница напомнила больной, что в Канаде скоро наступит осень, листья немедленно изменили цвет и стали красновато-коричневыми. На следующий день у больной начались сложные зрительные галлюцинации – «букеты нарциссов» и «поля маргариток». Затем последовали сюжетные множественные образы. В тот день тетя Дот сказала племяннице: «Я вижу матросов, одного над другим, как на кадрах кинопленки». Изображения были цветными, но фигурки матросов казались тете Дот плоскими и неподвижными; к тому же они были очень малы, «как наклейки». Больная не могла понять, откуда взялись эти видения, до тех пор, пока племянница не сказала, что когда-то прислала тете письмо с маркой, на которой был изображен матрос. Таким образом, его фигурка не была плодом фантазии тети Дот – просто теперь изображение стало множественным.

Моряки сменились полянами, покрытыми грибами, а затем звездой Давида. Невролог госпиталя, где лежала тетя Дот, носил эту звезду поверх одежды, и тетя Дот после его посещений продолжала «видеть» звезду часами, хотя, в отличие от матросов, только в единственном экземпляре. Потом звезда Давида исчезла за «светофором, на котором то включались, то выключались красные и зеленые сигналы». Затем исчез и светофор – его сменили маленькие золотые рождественские колокольчики. Колокольчики уступили свое место в галлюцинациях молитвенно сложенным рукам, затем больная начала видеть «чаек, песок, волны и берег». Чайки на лету отчаянно хлопали крыльями. (До этого момента все галлюцинаторные образы были статическими; неподвижные изображения медленно проплывали перед внутренним взором.) На смену летающим чайкам явился греческий бегун в хитоне, похожий на древнего олимпийца. Ноги бегуна двигались, как крылья чаек. На следующий день больной привиделись плотные ряды плечиков с висящей на них одеждой. Это была последняя сложная галлюцинация. На следующий день, как за шесть дней до этого, больная видела только молнии в левой половине поля зрения. Это был конец того, что сама больная назвала своей «зрительной одиссеей».

Тетя Дот не была медицинской сестрой в отличие от внучатой племянницы, но когда-то работала волонтером в доме престарелых. Она поняла, что у нее случился инсульт в зрительном отделе одного из полушарий мозга. Тетя Дот поняла, что галлюцинации вызваны инсультом и скорее всего являются преходящими. Поэтому больная не испытывала страха за свое психическое здоровье. Ни на одну минуту она не принимала галлюцинации за реальность, несмотря на то что они сильно отличались от обычных воображаемых сцен своими деталями, более ярким цветом и независимостью от мыслей и чувств. Галлюцинации вызвали у больной сильное любопытство – она внимательно к ним присматривалась и даже пыталась зарисовать. Тетя Дот и ее племянница хотели разобраться, почему в галлюцинациях присутствовали именно такие образы и какой вклад в содержание галлюцинаций внесли прошлый опыт женщины и ее непосредственное окружение.

Больная была искренне поражена последовательностью галлюцинаторных переживаний, тем, что они постепенно переходили от простого к сложному, а потом опять к простому. «Было такое впечатление, – сказала она, – что сначала они поднялись в верхние отделы мозга, а потом снова спустились вниз». Больной очень хотелось понять, как и почему видимые формы превращались друг в друга – восьмиугольники в снежинки, пятна в листья, а чайки в бегуна-олимпийца. Женщина особо отметила, что в двух случаях содержанием галлюцинаций стали предметы, которые она видела раньше: звезда Давида и марка с изображением матроса. Кроме того, тетя Дот отметила склонность предметов к множественности – букеты нарциссов, скопления восьмиугольников, снежинок и листьев, стаи чаек, гроздья рождественских колокольчиков и множественные изображения матросов. Больной, как искренне верующей католичке, которая молилась несколько раз в день, было интересно знать, не верой ли вызвано видение молитвенно сложенных рук. Тетю Дот очень удивило то, что листья сменили цвет после упоминания об осени. Тетя Дот думала, что галлюцинация с олимпийским бегуном была вызвана тем, что как раз в это время шла Олимпиада 2008 года, и больная охотно смотрела трансляции Игр из Китая. Я был восхищен и глубоко тронут тем, что эта пожилая женщина с таким любопытством и спокойствием наблюдала свои галлюцинации и задавала вопросы, которые на ее месте задал бы образованный невролог.

Люди, теряющие зрение в одной половине поля в результате инсульта или иного поражения, не всегда осознают эту утрату. Невролог Монро Коул, например, узнал о том, что ослеп на одну половину поля зрения, только после неврологического обследования. Он был настолько удивлен этим обстоятельством, что опубликовал на эту тему статью. «Даже весьма образованный пациент, – писал он, – часто удивляется, когда ему говорят, что он страдает гемианопсией, несмотря на то что этот факт подтверждается многими исследованиями».

На другой день после нейрохирургической операции у Коула в слепом поле зрения начались галлюцинации. Он видел людей (которых узнавал), собак и лошадей. Эти призраки не пугали его, они двигались, плясали и кружились, но «я так и не понял, чего они хотели». Частым содержанием галлюцинаций был пони, «положивший голову на мое плечо». Коул узнал животное: это был пони его внучки, – но у галлюцинаторного пони была другая масть. Коул всегда понимал, что его видения не реальные образы, а галлюцинаторные.

В статье, опубликованной в 1976 году, невролог Джеймс Ланс блестяще описал тринадцать пациентов с гемианопсией. В статье он особо подчеркнул, что все больные распознавали галлюцинации благодаря абсурдности их содержания: больные видели сидевших на подушке жирафов и бегемотов, марширующих в одной половине поля зрения римских легионеров, космонавтов и т. д. Подобные описания публиковали и другие специалисты, так же отмечая, что их пациенты никогда не путали галлюцинации с реальностью.

И потому я был немало удивлен и заинтригован, когда однажды мне пришло письмо от одного английского врача, в котором он рассказывал о своем восьмидесятишестилетнем отце, Гордоне Х., страдавшем глаукомой и дегенерацией желтого пятна. До определенного момента больной не страдал галлюцинациями, но некоторое время назад у него случился небольшой инсульт в правой затылочной доле. После инсульта отец полностью сохранил свой интеллект и остался в здравом уме, но зрение у него не восстановилось, и осталась левосторонняя гемианопсия. Однако «сам он не осознает свою слепоту, вероятно потому, что мозг активно заполняет образовавшуюся пустоту. Интересно, правда, что его галлюцинации (заполнение) почти всегда соответствуют ситуации. Например, когда отец гуляет за городом, он видит в левой половине поля зрения кусты, деревья и домики вдали. Все это исчезает, как только он поворачивает голову и смотрит в ту же сторону правой половиной поля зрения. Но если он не поворачивает голову, то галлюцинация полностью, без пробелов, вписывается в пейзаж. Если он сидит в кухне на скамье, то видит ее целиком – вплоть до того что различает тарелку у ее левого края. Если же он поворачивает голову, то тарелка исчезает, так как на самом деле ее там не было. Тем не менее отец «видит» всю скамью, не отличая галлюцинаторные образы от реального зрительного восприятия».

На это можно было бы возразить, что если Гордон Х. нормально воспринимает изображения в правой половине поля зрения, то должен отличать детальное нормальное восприятие от более тусклых галлюцинаторных ощущений в левой половине поля зрения. Однако сын Гордона Х. утверждает, что его отец не отличает реальное восприятие от галлюцинаций и не может провести между ними границу. Насколько я знаю, случай Гордона Х. в этом отношении является уникальным[63]. У больного нет странных, оторванных от реальности галлюцинаций, характерных для гемианопсии. Его галлюцинации превосходно вписываются в ситуацию и «восполняют» дефект восприятия.

В 1899 году Габриэль Антон описал синдром[64], при котором больные, полностью ослепшие от инсульта, поразившего затылочные доли мозга с обеих сторон, не осознают свою слепоту. Такие больные могут полностью сохранить душевное здоровье, но при этом настаивают на том, что прекрасно видят. Они ведут себя как здоровые зрячие люди, отваживаются самостоятельно ходить даже в незнакомой обстановке. Если при этом они натыкаются на мебель, то говорят, что кто-то сдвинул ее с места, помещение плохо освещено и т. д. Если попросить больного с синдромом Антона описать комнату, в которой он находится, он сделает это совершенно уверенно и без запинки, хотя его описание не будет иметь ничего общего с действительностью. И никакие уговоры, никакие призывы к здравому смыслу не смогут его переубедить.

Никто не знает, почему у людей с синдромом Антона возникает такая ошибочная, но непоколебимая убежденность в своей правоте. Такая же непоколебимая уверенность характерна для тех, кто утратил левую половину поля зрения и переставших воспринимать расположенное слева от них пространство. Тем не менее больные убеждены, что у них все в порядке, несмотря на все убеждения, на все демонстрации, показывающие, что они живут в половине Вселенной. Такие синдромы – они называются анозогнозиями – развиваются только при поражениях правой половины мозга, где сосредоточены области, отвечающие за чувство схемы тела.

Еще более странная вещь была описана в статье Барбары Э. Свартц и К.М. Бруста. Их пациент, умный и образованный человек, потерял зрение на оба глаза вследствие поражения сетчатки. Находясь в здравом уме, он вполне осознавал свою слепоту и вел себя совершенно адекватно. Но дважды, во время запоев (пациент страдал алкоголизмом), зрение к нему возвращалось. Свартц и Бруст в связи с этим пишут:

«Во время этих эпизодов он был уверен, что может видеть, например ходил по дому, не прося о помощи, смотрел телевизор и говорил, что может обсудить содержание программы с друзьями… Он был не в состоянии прочитать ни единой строчки в таблице проверки остроты зрения, не мог сосчитать пальцы перед глазами, но при этом упрямо твердил, что может видеть, сочиняя для этого правдоподобные конфабуляции – например описывая помещение, где находился, и внешность двух врачей, с которыми в тот момент разговаривал. Во многих деталях его описания были неверны, но он не осознавал их ошибочность. При этом он признавал, что видит вещи, которых в действительности не существует. Он, например, говорил, что в кабинете, где он находился, полно одинаково одетых детей. Эти дети входили и выходили из кабинета сквозь стены. Больной описал собаку, которая в углу грызла кость, а потом заявил, что в кабинете оранжевые стены и потолок. Он понимал, что дети, собака и оранжевый цвет помещения – это его галлюцинации, но настаивал на том, что остальные упомянутые им детали реальны».

Возвращаясь к Гордону Х., рискну предположить, что поражение правой затылочной доли привело к одностороннему синдрому Антона (хотя я не знаю, был ли такой синдром когда-либо описан). Содержание его галлюцинаций (в отличие от галлюцинаций больных Ланса) определялось и формировалось восприятием неповрежденной половины поля зрения, а сами галлюцинации органично сливались с реальными зрительными образами.

Мистеру Х. стоило лишь повернуть голову для того, чтобы обнаружить, что его восприятия иллюзорны, но это нисколько не поколебало его уверенность в том, что он одинаково хорошо видит в обе стороны. Если бы его вынудили, то мистер Х., наверное, согласился бы с тем, что у него есть галлюцинации, но для него они все равно остались бы реальными – он был бы уверен, что галлюцинирует реальностью.

10. Делирий

Будучи студентом, в 50-е годы я работал в Мидлсекском госпитале, в Лондоне, где видел множество больных с делириозными расстройствами сознания. Иногда эти состояния флуктуирующего сознания[65] были вызваны высокой температурой на фоне инфекции, почечной и печеночной недостаточности, иногда делирий возникал на фоне заболеваний легких или декомпенсированного сахарного диабета. Так или иначе, делириозные состояния почти всегда возникали на фоне заболеваний, вызывавших тяжелые нарушения водного, электролитного и кислотно-щелочного баланса в крови. Нередко делирий возникал у больных, получавших морфин или другие опиаты в связи с болевым синдромом. Делирий мы практически всегда наблюдали в терапевтических и хирургических отделениях и очень редко в неврологии или психиатрии, ибо делирий – это расстройство, указывающее на процесс, поражающий весь организм целиком, включая и головной мозг; делирий бесследно проходит, когда проходит вызвавшее его соматическое заболевание.

Возможно, что возраст – даже при полностью сохранном интеллекте – является ведущим фактором риска возникновения галлюцинаций или делирия в ответ на соматическое заболевание или введение тех или иных медикаментов, особенно в условиях современной тенденции к полипрагмазии[66]. Работая в нескольких домах престарелых, я не раз видел больных, получавших по дюжине или больше лекарств одновременно. Эти лекарства сложным образом взаимодействуют друг с другом и нередко провоцируют у больных делирий[67].

У нас в терапевтическом отделении находился один пациент, Джеральд П., умиравший от почечной недостаточности. Почки утратили способность выводить из крови мочевину и другие токсические вещества, и Джеральд П. впал в делирий. Большую часть своей жизни мистер П. провел на Цейлоне, где работал управляющим на чайных плантациях. Я читал об этом в его истории болезни, но мог бы в нее и не заглядывать, так как воспоминания о жизни на Цейлоне составляли содержание делирия больного. В своем бреду он говорил без умолку, лихорадочно перескакивая с одной темы на другую. Профессор говорил, что больной мелет сущий вздор, и поначалу я был с ним полностью согласен, однако чем больше слушал мистера П., тем больше начинал понимать его речь. Я стал проводить с ним много времени – иногда по два-три часа в день. Я начал видеть, как факты и фантазии смешиваются в причудливой иероглифической вязи его делирия, я стал понимать, как он заново переживает события своей долгой и трудной жизни, как воспоминания окрашиваются яркими галлюцинациями. Мне казалось, что я тайно наблюдаю чужое сновидение. Поначалу он говорил, ни к кому не обращаясь, но однажды я задал ему вопрос, и мистер П. мне ответил. Наверное, он очень обрадовался, что нашел слушателя: у больного даже немного уменьшилось возбуждение, и он стал связно излагать содержание своего бреда. Несколько дней спустя мистер П. умер.

В 1966 году, став дипломированным неврологом, я устроился в госпиталь «Бет-Абрахам», где находились на длительном, а порой и пожизненном, лечении пациенты с неизлечимыми хроническими заболеваниями. Один из больных, Майкл Ф., человек с сохранным интеллектом, помимо всего прочего, страдал циррозом печени, развившимся после тяжелого инфекционного гепатита. Та печеночная ткань, которая еще функционировала, не могла справиться с обычным пищевым рационом, и поэтому в диете мистера Ф. было строго ограничено содержание белка. Майкл очень страдал от этого и иногда нарушал запрет, позволяя себе кусочек сыра, который просто обожал. Но однажды он, наверное, зашел слишком далеко, поскольку мы обнаружили его в почти коматозном состоянии. Меня сразу вызвали в госпиталь, и, приехав, я застал мистера Ф. в весьма странном состоянии – это было нечто среднее между ступором и делириозным возбуждением. На короткие периоды он приходил в себя и начинал трезво оценивать обстановку. «Я уже одной ногой в ином мире, – сказал он. – Белок меня добил».

Когда я спросил у больного, что именно он чувствует, Майкл ответил: «Я как будто во сне, все вокруг смешалось, я словно сошел с ума. Но я понимаю, что сильно возбужден». Больной был не способен концентрировать внимание, оно хаотично перескакивало с предмета на предмет. Майкл вообще вел себя очень беспокойно, постоянно совершая всякого рода непроизвольные движения. Тогда у меня был свой личный электроэнцефалограф, и я прикатил его в палату мистера Ф. Я обнаружил резкое замедление электрической активности мозга, медленные «печеночные волны» и другие отклонения. Через двадцать четыре часа после того, как Майкл вернулся к своей обычной диете, его состояние, как и ЭЭГ, вернулось к норме.

У многих – особенно у детей – бред часто начинается на фоне высокой температуры. Вот что вспомнила в своем письме Эрика С.:

«Мне было одиннадцать лет, когда я заболела ветрянкой. Однажды, вернувшись из школы домой, я слегла с очень высокой температурой. На пике жа́ра у меня начались страшные галлюцинации. Мне казалось, что они длятся ужасно долго. Мне казалось, что мое тело то уменьшается, то распухает. При каждом вдохе оно раздувалось так сильно, что мне казалось, что кожа не выдержит страшного напряжения и лопнет как воздушный шарик. Когда мучения мои становились невыносимыми, когда мне начинало чудиться, что из обычного ребенка я превратилась в гротескно толстого урода, я смотрела на себя, ожидая увидеть, как наружу лезут мои внутренности, а из пор сочится кровь, но «видела» свое обычное тело. Этот вид обращал процесс вспять. Мне начинало казаться, что мое тело стремительно съеживается. Руки и ноги становились все тоньше и тоньше, сначала они казались просто худыми, потом они становились карикатурно-тощими, как у Микки-Мауса, а потом тоненькими, как карандаши. Я боялась, что вообще исчезну».

Жозе Б. тоже писала мне о своем детском «синдроме Алисы в Стране Чудес» во время лихорадки. Больная рассказала, как ей казалось, что она «становится невообразимо маленькой или ужасно большой, а иногда и то и другое вместе». У Жозе нарушались представления о пропорциях и схеме тела: «Однажды вечером я не могла уснуть – как только я ложилась в кровать, мне начинало казаться, что я становлюсь непомерно высокой». У больной были и зрительные галлюцинации: «Я вдруг увидела ковбоев, швырявших в меня яблоки. Я запрыгнула на мамин туалетный столик и спряталась за губной помадой».

Другая больная, Эллен Р., переживала ритмичные, пульсирующие зрительные галлюцинации:

«Я «видела» гладкую ровную поверхность, блестящую, как стекло или пруд. Из центра поверхности к ее краям расходились круги, какие образуются от брошенного в воду камня. Круги расходились сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Поверхность была от этого все время покрыта волнующейся рябью, и на фоне этого волнения усиливалось и мое возбуждение, а когда рябь улеглась, то успокоилась и я».

Иногда в бреду возникает жужжащий звук, который тоже сначала нарастает, а затем постепенно утихает.

Очень многие люди рассказывают, что в бреду им казалось, что их тело сильно распухает, но Дивон Б., когда у него была высокая температура, чувствовал, что у него распухает ум:

«Самое странное в этих галлюцинациях было то, что они не являлись чувственно воспринимаемыми. Это были галлюцинации абстрактных идей. Мною внезапно овладевал страх перед большим, очень большим и продолжавшим расти числом (или какой-то вещью, которую я никогда не мог себе зрительно представить). Помню, что в бреду я расхаживал взад и вперед по коридору, испытывая непередаваемый страх перед этим экспоненциально нараставшим числом. Мне казалось, что это число способно поколебать мои самые фундаментальные представления о мире, представления, которые не подлежали никакому сомнению, как незыблемый, спасительный абсолют».

Это письмо заставило меня вспомнить об арифметическом бреде Владимира Набокова, который он описывает в автобиографии «Память, говори»:

«В детстве я проявлял исключительные способности к математике, которые полностью утратил в пору моей на редкость бездарной юности. Этот дар играл грозную роль в моих борениях с ангиной или скарлатиной, когда беспощадно распухали огромные шары и многозначные цифры у меня в горячечном мозгу. Глуповатый гувернер поторопился объяснить мне логарифмы, а в одном из журналов я прочел о некоем вычислителе-индусе, который ровно в две секунды мог извлечь корень семнадцатой степени из такого, скажем, числа как 3529471145760275132301897342055866171392 (не уверен, что правильно его запомнил; во всяком случае, корень равнялся 212). Вот эти-то монстры и кормились на моем бреду, и единственное, чем можно было помешать им вытеснить меня из меня самого, это вырвать их сердца. Однако они оказывались слишком сильны, и я садился и с усилием составлял путаную фразу, силясь объяснить матери мое состояние. Сквозь бред она узнавала ощущения, известные ей по собственному опыту, и это ее понимание помогало моей разрывающейся вселенной вернуться к Ньютонову образу».

Некоторые люди, например Том В., считают, что галлюцинации и странные мысли, возникающие в бреду, могут дать человеку истинное или ложное впечатление «моментов богатой эмоциональной правды», как это бывает в сновидениях или на фоне приема психоделических препаратов. Люди получают откровения и совершают интеллектуальные прорывы, обнаруживая недостижимые прежде, в нормальном состоянии, истины. В 1858 году Альфред Рассел Уоллес, который до этого провел в путешествиях десять лет, собирая растения и животных и размышляя о проблемах эволюции, пришел к идее естественного отбора в бреду, во время приступа малярии. Письмо Уоллеса Дарвину с изложением теории естественного отбора побудило последнего в следующем году опубликовать книгу «О происхождении видов».

Роберт Хьюз в предисловии к своей книге о Гойе пишет о длительном периоде бреда, пережитого им после тяжелой травмы, полученной в автомобильной аварии. Хьюз находился в коме в течение пяти недель, а всего провел в больнице семь месяцев. В отделении интенсивной терапии он писал:

«Сознание находящегося в отделении реанимации человека подвергается странным аберрациям под воздействием лекарств, ощущения трубки в горле, от вечной суеты, нестерпимо яркого света и невозможности пошевелиться. Все это приводит к долгим повествовательным сновидениям, галлюцинациям и кошмарам. Эти кошмары намного тяжелее обычных сновидений, они страшны своей неизбежностью и неотвратимостью; помимо них на свете не существует ничего, а время безнадежно плутает в их лабиринтах. По большей части героем моих кошмаров был Гойя. Нет, это не был реальный образ реального художника – это были проекции моих страхов. Но именно тогда родилась книга, которую я хотел, но никак не мог написать в течение многих лет до катастрофы».

В этом странном и причудливом бреду, писал Хьюз, преображенный Гойя дразнил и мучил его, заманив в какое-то дьявольское чистилище. В конце концов Хьюзу удалось истолковать «это странное и навязчивое видение»:

«Я надеялся «пленить» Гойю, запереть его в своей книге, но он сам вверг меня в заточение. Мой невежественный восторг загнал меня в ловушку, откуда я не видел выхода. Я не просто не мог работать; мой герой понимал это и истерически радовался моей немощи. Из этого унизительного плена был только один выход – проломить стену узилища. Гойя занял такое важное место в моей жизни, что независимо от того, смог бы я воздать ему должное своей книгой или нет, я не мог отдаться на его милость. Я преодолел писательский ступор, взорвав дом, в коридорах которого находился сам».

Алетия Хейтер в своей книге «Опиум и романтическое воображение» пишет, что итальянский художник Пиранези, «как поговаривают, задумал серию гравюр «Темницы», когда был в бреду во время приступа малярии», болезни, которой он заразился, исследуя разрушенные памятники Древнего Рима, бродя среди ночных миазмов болотистой местности. Он заболел малярией; кто знает, может быть, те бредовые видения, которые его посещали, были отчасти обязаны своим появлением опию и сильному жару, ибо опием в те времена лечили любую лихорадку, в том числе и малярийную. Образы, посетившие Пиранези, родились в бреду, но он воплотил их в своих гравюрах, потратив на это многие годы великого осознанного труда.

В бреду могут появляться и музыкальные галлюцинации, как писала мне Кейт И.:

«Мне было в ту пору одиннадцать лет. Я лежала в кровати с высокой температурой, когда вдруг услышала красивую, поистине небесную музыку. Я поняла, что это поют ангелы, и мне показалось это странным, так как я не верю и никогда не верила ни в Бога, ни в ангелов. Тогда я подумала, что это идет рождественское богослужение в расположенной неподалеку церкви. Но через минуту до меня дошло, что на дворе весна, и, значит, это галлюцинация».

Некоторые люди писали мне о своих зрительных музыкальных галлюцинациях, о нотах, покрывавших стены и потолки. Одна из моих корреспонденток, Кристи К., вспоминала:

«В детстве во время болезней у меня всегда была высокая температура, и каждый раз, когда у меня поднималась температура, возникали и галлюцинации. Это были зрительные галлюцинации – я видела ноты и стихотворные строфы. Музыку я не слышала. При высокой температуре я видела линейки со знаками басовых и скрипичных ключей; ноты были записаны хаотично, безо всякого порядка. Ноты злились, чем приводили меня в немалое смущение. Ни ноты, ни нотные станы мне не подчинялись. Я часами пыталась успокоить их и привести в гармонию. Эти же галлюцинации продолжают преследовать меня и сейчас, когда у меня поднимается температура».

При лихорадке или делирии могут наблюдаться и тактильные галлюцинации, описанные в присланном мне Джонни М. письме: «Когда у меня в детстве поднималась температура, я переживал какие-то странные и сверхъестественные тактильные галлюцинации. Пальцы няни теряли свою фарфоровую гладкость и превращались в колючие веточки. Легкие шелковистые простыни превращались в тяжелые мокрые одеяла».

Лихорадка является, вероятно, самой частой причиной бреда, но у него бывают и менее заметные токсические или метаболические причины, как это недавно случилось с моей знакомой, врачом Изабель Р. В течение двух месяцев у нее нарастала слабость, и периодически она впадала в состояние помрачения сознания. Во время одного из таких приступов, когда она полностью утратила сознание, ее доставили в больницу, где у нее начался тяжелый делирий с галлюцинациями и бредом. Больная была уверена, что за висевшей на стене в палате картиной находится некая секретная лаборатория и что в этой лаборатории я провожу над ней какие-то опыты. Выяснилось, что в крови Р. очень высока концентрация кальция и витамина D (Изабель принимала большие дозы этих препаратов для профилактики остеопороза). Как только уровень кальция и витамина D снизился до нормы, прошел и делирий.

Само понятие делирия издавна связывают с алкогольной интоксикацией или с синдромом его отмены. Эмиль Крепелин в своих знаменитых «Лекциях по клинической психиатрии», опубликованных в 1904 году, включил в них историю болезни владельца гостиницы, у которого делирий (белая горячка) развился на фоне употребления шести-семи литров вина в день. Этот человек впал в беспокойство и погрузился в сновидческое состояние, о котором писал Крепелин:

«Реальное восприятие мешалось с яркими и живыми ложными ощущениями – в особенности это касалось зрения и слуха. Словно во сне перед взором больного происходили, чередуясь, сменявшие друг друга, как в калейдоскопе, самые странные и фантастические события. Учитывая яркость и живость галлюцинаций, беспокойство и сильный тремор, а также запах алкоголя в выдыхаемом воздухе, мы имели все основания поставить диагноз клинического состояния, известного как белая горячка».

Владелец гостиницы бредил – вероятно, из-за преследовавших его галлюцинаций:

«Из расспросов мы выяснили, что его собираются казнить на электрическом стуле и одновременно расстрелять. «Картина мне самому пока не ясна, – говорит больной, – каждое мгновение появляются новые люди, все переходят с места на место, и каждый раз поджидают меня с револьверами в руках. Стоит мне открыть глаза, как все они исчезают». Больной говорит, что ему в голову и в пальцы ног залили какую-то вонючую жидкость, которая и вызывает картины, которые он принимает за реальность. Он страстно вглядывается в окно, видит там то появляющиеся, то пропадающие дома и деревья. При легком надавливании на глазные яблоки он видит сначала искры, затем зайца, потом картину на стене, умывальник, полумесяц и человеческую голову – сначала серую, а потом в цвете».

У данного больного делирий отличался хаотичностью и отсутствием связного сюжета. Но так бывает далеко не всегда. Иногда делирий приобретает качество увлекательного путешествия, пьесы, кинофильма, придавая смысл галлюцинациям. У Энн М. такой делирий случился при высокой температуре, которую не удавалось сбить несколько дней. Сначала она видела узоры, когда, пытаясь уснуть, закрывала глаза. Своей сложной симметрией эти узоры напоминали ей гравюры Эшера:

«Сначала я видела только геометрические узоры, но очень скоро они стали превращаться в чудовищ и других малоприятных созданий. Рисунки были черно-белыми. Меня они совершенно не забавляли, так как мне смертельно хотелось спать. Как только рисунок принимал ясные очертания, он начинал множиться и постепенно четыре, шесть или восемь идентичных рисунков занимали все квадранты моего поля зрения».

За черно-белыми гравюрами последовали яркие многоцветные рисунки, напомнившие больной картины Брейгеля. Вскоре и эти картины заполнились монстрами и начали, в свою очередь, делиться на крошечные копии множества Брейгелей.

Потом произошло и вовсе радикальное изменение. Энн увидела себя в «китайском автобусе 50-х годов участницей пропагандистской поездки под эгидой Китайской христианской церкви». Больная отчетливо запомнила фильм о религиозной свободе в Китае. Фильм проецировали на заднее стекло автобуса. Потом перспектива изменилась, и фильм и автобус начали крениться под разными углами, и стало совершенно непонятно, являлся ли церковный шпиль элементом реальной, видимой из окна церкви или частью фильма. Это странное путешествие продолжалось большую часть той горячечной бессонной ночи.

Галлюцинации появлялись у Энн, только когда она закрывала глаза, но стоило их открыть, как все видения тут же рассеивались[68]. Правда, при делирии бывают галлюцинации, которые кажутся элементами реальной картины мира, так как больные видят их с открытыми глазами.

Ричард Х. пробыл в делирии несколько дней после операции на позвоночнике. На следующий день после операции, лежа на койке и глядя в потолок, Ричард вдруг увидел в углах по краям потолка множество животных – это были мелкие создания, размером с мышей, но с головами оленей. Зверьки были живыми, ярко окрашенными и постоянно двигались. «Я знал, я был твердо уверен, что они настоящие, – рассказывал больной, – и был страшно удивлен тем, что мой сосед по палате их не видит». Это отнюдь не поколебало убежденность Ричарда в подлинности галлюцинации. Наоборот, он был поражен и раздосадован тем, что его сосед – художник по профессии – мог быть настолько слеп, чтобы не видеть таких ярких тварей. (Обычно он все видел первым и очень хорошо подмечал детали.) У Ричарда даже не возникло мысли о том, что это могла быть галлюцинация. Видение было странным («я не привык к фризам с оленьими головами на мышиных телах»), но сам больной ни минуты не сомневался в его подлинности.

На следующий день у Ричарда, поэта, преподававшего в университете литературу, возникла еще одна необычная галлюцинация, «литературная инсценировка». Врачи, сестры и санитарки, одетые в костюмы литературных персонажей XIX века, репетировали спектакль. Ричарду очень понравилось это представление, несмотря на то что другие зрители отнеслись к нему не так снисходительно. «Актеры», не смущаясь, переговаривались между собой и с Ричардом. Представление, как ему казалось, развертывалось на нескольких этажах госпиталя одновременно; потолки стали прозрачными, и Ричард мог видеть, что происходило на всех этажах. Участники наперебой спрашивали его мнение, и Ричард отвечал, что представление было просто восхитительным, ему все понравилось. Рассказывая мне эту историю шесть лет спустя, больной, улыбнувшись, признался, что само воспоминание о том спектакле до сих пор доставляет ему большое удовольствие. «Это был особенный момент», – сказал он.

Ричард – большой поклонник Генри Джеймса, и так случилось, что делирий был и у самого Джеймса, когда он в декабре 1915 года умирал от пневмонии и лихорадки. Вот как описывает это состояние Фред Каплан в своей биографии Джеймса:

«Он переселился в иной, воображаемый мир, мир начала его писательской карьеры, когда он, подобно Наполеону, силой искусства создавал свою собственную империю. Он начал диктовать наброски к новому роману, «фрагмент задуманной им книги». Так как теперь он писал, находясь в измененном состоянии сознания, он говорил о себе как о Наполеоне, а о своей семье, как о членах императорской фамилии Бонапарта. Держа за руки Элис и Вильяма, он обращался к ним: «Мои возлюбленные сестра и брат». Им, своим родным, которым он щедро дарил страны и королевства, он теперь поручил проследить за обновлением покоев «здесь, в Лувре, и в Тюильри. Подробные планы находятся у архитекторов, которые займутся этой работой». Себя Джеймс в те минуты искренне считал «имперским орлом».

Закончив записывать, Теодора (личный секретарь Джеймса) почувствовала, что близка к обмороку. «Это душераздирающее зрелище, но самое поразительное здесь то, что он сохранил способность к отточенному оформлению фраз и предложений».

Другие свидетели последних часов Джеймса тоже упоминали этот факт, говоря, что, хоть великий мастер и бредил, в этом бреде чувствовался «чистый поздний Джеймс».

Иногда резкая отмена и воздержание от наркотиков или алкоголя могут стать причиной делирия, в ходе которого больной явственно слышит голоса и переживает иные галлюцинации. На самом деле такой делирий можно с полным правом назвать токсическим психозом, несмотря на то что больной не страдает шизофренией и у него никогда в жизни не было психозов. Ивлин Во приводит потрясающее описание этого состояния в автобиографической книге «Испытание Гилберта Пинфолда»[69]. Во много лет злоупотреблял спиртным, а в 50-е годы начал добавлять к алкоголю снотворные средства (настойку хлоралгидрата и бром), и чем дальше, тем больше: «Он не утруждал себя точным отмериванием дозы. Он плескал в стакан столько, сколько подсказывало ему настроение, и если доза оказывалась слишком малой и он просыпался среди ночи, то вставал, нетвердой походкой шел на кухню, наливал следующий стакан и щедро доливал виски снотворным».

Чувствуя себя тяжелобольным, понимая, что память начинает над ним зло подшучивать, Пинфолд решает, что круиз в Индию позволит ему восстановить силы и здоровье. На второй или третий день путешествия запасы снотворного закончились, но алкоголя было еще вполне достаточно. Едва пароход отчалил от пристани и пустился в плавание, как у Пинфорда начались слуховые галлюцинации: чаще всего это были голоса, но иногда он слышал музыку, собачий лай, глухие удары, которыми капитан корабля награждал какого-то бродягу, шумный плеск от груды металла, которую выбросили за борт. На вид – зрительно – все было совершенно нормально: мирный экипаж, скучающие пассажиры, пароход, входивший через Гибралтарский пролив в Средиземное море. Но абсурдные, сложные слуховые обманы продолжали порождаться слуховыми галлюцинациями. Например, Пинфолду казалось, что Испания объявила о своем суверенитете над Гибралтаром и сейчас судно будет захвачено испанцами; ему казалось, что у врагов есть машина, улавливающая и передающая его мысли.

Некоторые голоса обращались непосредственно к нему: они насмехались, издевались, злобствовали, обвиняли, часто побуждали к самоубийству, – но среди всех этих насмешек и издевательств звучал один сладкий голос – голос, насколько понял Пинфолд, – сестры одного из мучителей. Этот дивный голос говорил, что любит его, и спрашивал, взаимна ли эта любовь. Пинфолд говорит, что хочет увидеть девушку, но она отвечает, что это невозможно, что это «против правил». Галлюцинации Пинфолда – чисто слуховые, ему «не разрешено» видеть говорящего, ибо это сразу разрушит все наваждение.

Такие сложные, изощренные делирии, как и сновидения, могут иметь нисходящий и восходящий характер. В принципе они похожи на вулканическое извержение из нижних уровней мозга – ассоциативной и сенсорной областей коры, гиппокампа и лимбической системы, но это извержение оформляется под действием интеллектуальных, эмоциональных способностей человека, подвергается влиянию силы его воображения, а также убеждениями и обычаями культуры, в которой он был воспитан.

Великое множество неврологических и другого рода заболеваний, а также почти все психотропные средства (как те, которые назначают врачи, так и те, что люди принимают для развлечения), могут вызывать такие временные «органические» психозы. Один навсегда оставшийся у меня в памяти пациент, страдавший постэнцефалитическим синдромом, культурный и воспитанный человек по имени Сеймур Л. (я вкратце описал его в «Пробуждениях»), после назначения ему небольшой дозы леводопы впал в возбужденное состояние и начал слышать голоса. Однажды он пришел ко мне в кабинет и сказал:

– Вы добрый человек, и я был потрясен, услышав, как вы сказали мне: «Сеймур, наденьте пальто, шляпу, поднимитесь на крышу и спрыгните вниз».

Я ответил Сеймуру, что такое не могло бы прийти мне в голову даже в страшном сне, что это скорее всего галлюцинация, и спросил:

– Вы видели меня?

– Нет, – ответил Сеймур, – я вас только слышал.

– Если вы снова услышите голос, – посоветовал я, – то посмотрите по сторонам. Если вы меня не увидите, значит, это галлюцинация.

Сеймур немного подумал и сказал: