Хроника объявленной смерти

Он поднялся на холм в сопровождении полицейского патруля и обнаружил перед домом автомобиль с открытым верхом, заметил и одинокий свет в спальне, но на призывы его никто не отозвался. Тогда взломали боковую дверь и обошли комнаты, освещенные ущербным из-за затмения лунным светом. «Казалось, все, все в доме находилось под водой», — рассказывал мне алькальд. Байярдо Сан Роман лежал без сознания на кровати в том самом виде, в каком его видела Пура Викарио на заре вторника — в тропической расцветки брюках, шелковой рубашке, но без туфель. На полу стояли пустые бутылки, еще больше нераспечатанных валялось у постели, однако следов еды не было. «Он находился в крайней стадии алкогольного отравления», — сказал мне доктор Дионисио Игуаран, который срочно прибыл к нему. Однако через несколько часов Байярдо Сан Роман пришел в себя и, обретя рассудок, выгнал всех из дома, употребив при этом сильнейшие выражения, на какие был способен.

— И пусть никто ко мне не суется, так и переэдак вас всех, — сказал. — Даже старый хрыч, мой папаша-ветеран.

Тревожной телеграммой алькальд сообщил о случившемся генералу Петронио Сан Роману, дословно включив и последнюю фразу. Видимо, генерал Сан Роман буквально воспринял слова сына, ибо сам к нему не поехал, а отправил за ним жену, двух дочерей и, кроме того, двух перезрелых дам, скорее всего своих сестер. Женщины прибыли на грузовом судне, до ушей закутанные в траур и с распущенными волосами по случаю несчастья, происшедшего с Байярдо Сан Романом. Еще не ступив на твердую землю, они сбросили туфли и босиком прошли до холма по раскаленному от солнечного зноя песку, выдирая на голове пряди волос и рыдая так пронзительно, что вопли их скорее казались криками радости. Я наблюдал за ними, стоя на балконе дома Магдалены Оливер, и, помню, еще подумал тогда, что такая скорбь может быть только притворной, дабы скрыть другой, еще больший, позор.

Полковник Ласаро Апонте сопровождал женщин до холма; позже верхом на муле, на котором выезжал по срочным вызовам, туда же поднялся доктор Дионисио Игуаран. Когда зной спал, два служащих муниципалитета снесли в гамаке, подвешенном к двум палкам, Байярдо Сан Романа; он был с головой накрыт одеялом, и за ним следовала свита плакальщиц. Магдалена Оливер подумала, что он умер.

— Разрази господь! — воскликнула она. — Какая потеря!

Но Байярдо Сан Роман был опять пьян, мертвецки пьян — трудно было поверить, что он еще жив: его правая рука волочилась по земле, и как только мать ни укладывала ее в гамак, она вновь свешивалась, оставляя на земле след, начинавшийся у самого обрыва и кончавшийся у причала. Это единственное, что осталось в памяти от него, — воспоминание о жертве.

Дом они оставили нетронутым. Ночами кутежей во время каникул мы с братьями поднимались на холм, и обследовали дом, и каждый раз обнаруживали, что в покинутых апартаментах ценных вещей становилось все меньше. Однажды нам попался на глаза тот саквояж, который по просьбе Анхелы Викарио прислала ей мать в первую брачную ночь, но не придали находке никакого значения. Содержимое его казалось вполне естественным — женские предметы туалета и гигиены, подлинное их назначение я узнал много позже, когда Анхела Викарио рассказала мне о всех ухищрениях, которым ее обучили кумушки, чтобы обмануть мужа. Саквояжик был единственным следом, который она оставила в доме, бывшим ее семейным очагом всего на пять часов.

Много лет спустя, когда я вернулся в поисках последних свидетельств для этой хроники, уже не осталось ничего, что составляло счастье Йоланды Ксиус. Несмотря на упорные попытки полковника Ласаро Апонте следить за домом, вещи из него постепенно исчезали, в том числе и буфет с шестью зеркалами в рост человека, который искусные мастера Момпоса вынуждены были собирать в комнате, ибо он не проходил в дверь. Вначале вдовец Ксиус был счастлив, ибо считал, что исчезновения эти — дело рук его супруги, стремившейся унести то, что ей принадлежало. Полковник Ласаро Апонте издевался над ним. Но однажды ночью ему пришло в голову провести сеанс спиритизма в надежде выяснить все, и душа Йоланды де Ксиус лично подтвердила ему, что именно она уносила для своего дома в загробном мире безделушки времен ее счастья. Дом начал разваливаться. Свадебный автомобиль рассыпался перед воротами, и в конце концов от него остался лишь проржавевший от непогоды кузов. О его владельце ничего не было известно долгие годы. В протоколе имелось его заявление, но оно было настолько кратким и сбивчивым, что создавалось впечатление, будто его настрочили в последнюю минуту, чтобы никто не обвинял в нарушении необходимых формальностей. 23 года спустя, в тот единственный раз, когда я пытался поговорить с ним, Байярдо Сан Роман встретил меня несколько агрессивно и наотрез отказался сообщить хоть какой-то факт, который позволил бы пролить свет на его участие в драме. Впрочем, и его родители знали об этом еще меньше нашего и совершенно не понимали, почему сын забрался в столь захолустный городок без какого-либо иного — на первый взгляд — повода, кроме желания жениться на женщине, которую он никогда не видел.

Зато об Анхеле Викарио я постоянно получал краткие вести, которые и подтолкнули меня создать некий идеализированный образ. Моя сестра-монахиня некоторое время бродила по северной части Гуахиры, пытаясь обратить в истинную веру последних идолопоклонников, и обычно останавливалась у Анхелы Викарио побеседовать — в одном из селений, на которые наступали соленые волны Карибского моря, мать пыталась заживо похоронить свою дочь. «Привет тебе от кузины», — говорила мне всегда сестра. Маргот, моя другая сестра, также посещавшая Анхелу Викарио в первые годы, рассказала мне, что они купили солидный дом с просторным двором, открытым всем ветрам, и что их единственной заботой были ночи морских приливов, ибо тогда из уборных извергались нечистоты, а по утрам в спальнях прыгали рыбы. Все, кто видел Анхелу Викарио в ту пору, сходились на том, что она увлеклась машинной вышивкой, стала великой мастерицей в этом деле и с помощью своего ремесла достигла покоя и забвения.

Много лет спустя, когда все было как-то неопределенно и когда я пытался хоть как-то разобраться в себе, а пока занимался продажей энциклопедий и книг по медицине в деревнях Гуахиры, случайно я забрел в индейское селение. В окне дома у моря в самый знойный час я увидел за швейной машинкой женщину; она была в легком трауре, на лице — очки в металлической оправе, в волосах — желтоватая седина; над головой ее висела клетка с непрестанно певшей канарейкой. Увидев ее в идиллическом обрамлении окна, я не хотел верить, что это именно та женщина, которую я создал в своем воображении, даже отказывался признать, что жизнь в конце концов может так сильно походить на плохой роман. Но то была она — Анхела Викарио, 23 года спустя после драмы.

Она отнеслась ко мне как обычно, будто к далекому родственнику, и на мои вопросы отвечала продуманно, не без чувства юмора. Она была настолько зрелой и мудрой, что трудно было поверить — неужели передо мной та же Анхела Викарио. Более всего меня потрясло то, как она в конце концов оценивала свою жизнь. Через несколько минут она уже не казалась мне столь постаревшей, как вначале, — наоборот, она выглядела почти такой же юной, какой оставалась в моих воспоминаниях, в ней не было ничего общего с той, которую в двадцать лет вынудили выйти замуж без любви. Ее мать-старуха, которую уже трудно было понимать, встретила меня как непостижимого призрака. Она отказалась вспоминать былое, и для данной хроники мне пришлось удовлетвориться отдельными из брошенных ею фраз в беседах с моей матерью и еще немногими, что я откопал в собственных воспоминаниях. Старуха сделала все возможное, чтобы Анхела Викарио умерла заживо, но дочь помешала ей, никогда не делая тайны из своего злосчастного приключения. Напротив, каждому, кто хотел услышать, она рассказывала историю со всеми подробностями, за исключением тайны, которая так и осталась нераскрытой: кто же был подлинным виновником ее падения, как это произошло и когда, ибо никто не верил, что им мог быть Сантьяго Насар.

Они принадлежали к двум разным мирам. Их никто никогда не видел вместе, тем более наедине. Сантьяго Насар был слишком высокомерен, чтобы обратить на нее внимание. «Твоя кузина — дурочка», — говорил он мне, когда ему приходилось упоминать о ней. К тому же он был ястребом-куроедом, как мы тогда выражались. Так же как и отец, он бродил в одиночку по горам, нещадно обрывая едва завязавшийся плод — любую девицу, появившуюся в округе; однако в городке были известны лишь две его связи: довольно формальная с Флорой Мигель и страстная, доводившая его до безумия вот уже четырнадцать месяцев, с Марией Алехандриной Сервантес. Наиболее распространенной в силу своей хитроумности, видимо, была следующая версия: Анхела Викарио защищала того, кого она в самом деле любила, а назвала имя Сантьяго Насара, поскольку никак не думала, что ее братья могут пойти против него. Я сам пытался вырвать у нее эту истину во время моего второго посещения, высказав ей все приведенные в логический порядок аргументы, но она лишь подняла взгляд от вышивки и сразу опровергла их.

— Не старайся более, братец, — сказала она мне. — Это был он.

Не умолчав ни слова, она рассказала обо всем остальном, вплоть до происшествия в брачную ночь. Рассказала, что подруги научили ее напоить мужа до потери сознания, подсказали сыграть в излишнюю стыдливость и заставить его погасить свет, обучили, как сделать себе ужасающее промывание квасцами, что позволило бы ей притвориться девственницей, как запачкать простыни, чтобы повесить для показа на следующее утро в своем дворе. Однако советчицы Анхелы Викарио не учли двух обстоятельств: необыкновенную закаленность по части напитков Байярдо Сан Романа и духовную чистоту ее, которая скрывалась под внешней глуповатостью — порождением предрассудков. «Я не сделала ничего из того, что мне советовали, — сказала она мне, — потому что, чем дальше я думала, тем больше понимала, что все это свинство и так низко нельзя поступать ни с кем, тем более с беднягой, которого, к несчастью, угораздило на мне жениться». Короче, без всяких маневров она позволила раздеть себя в освещенной спальне, не испытывая уже никакого страха, который и так изуродовал ее жизнь. «Все было очень просто, — сказала она мне, — я была готова к смерти».

Она рассказывала о своем несчастье без всякого стыда, чтобы скрыть другое — подлинное, сжигавшее ее. Невозможно было даже предположить, пока она не решилась со мной поделиться, что Байярдо Сан Роман навсегда остался в ее жизни с минуты водворения ее в дом родителей. Для нее это был смертельный удар. «Когда мать начала меня бить, я вдруг вспомнила о нем», — сказала она мне. Удары перестали быть столь ощутимыми — она знала, что получает их за него. Лежа на диване в столовой и всхлипывая, она продолжала думать о нем и удивлялась самой себе. «Я плакала не от боли, не из-за того, что произошло, — сказала она мне. — Я плакала о нем». Она продолжала думать о нем и когда мать прикладывала ей к лицу примочки из арники и тем более когда услышала крики на улице и набат как при пожаре, и тут вошла Пура Викарио и сказала ей, что теперь она может спать спокойно — самое страшное уже произошло.

Долго и без всяких надежд она вспоминала о Байярдо Сан Романе, пока ей не пришлось сопровождать мать на обследование к глазному врачу в больницу Риоачи. Мимоходом они зашли в «Гостиницу Порта», с хозяином которой были знакомы, и Пура Викарио попросила в баре стакан воды. Она стояла спиной к дочери и пила воду, и вдруг Анхела Викарио увидела предмет своих мыслей, отраженным в многочисленных зеркалах салона. С перехваченным дыханием она повернула голову и увидела, как он прошел совсем рядом, не заметив ее, как он вышел из гостиницы. С совершенно разбитым сердцем она посмотрела на мать. Пура Викарио закончила пить, отерла рукавом губы и улыбнулась ей от стойки бара, сияя новыми очками. И впервые в жизни Анхела Викарио увидела мать такой, какой она была на самом деле: несчастной женщиной, посвятившей себя культу собственных недостатков. «Дерьмо», — сказала про себя Анхела Викарио. Она была настолько потрясена, что проделала обратный путь, распевая во весь голос, а потом бросилась в постель и проплакала три дня.

Она родилась заново. «Я обезумела от любви к нему, — сказала она мне, — окончательно помешалась». Достаточно ей было закрыть глаза — и она видела его; она слышала его дыхание в рокоте моря, жар его тела в постели будил ее в полночь. Лишившись покоя, под конец недели она написала Байярдо Сан Роману первое письмо. То была очень короткая записка, она сообщала в сдержанных выражениях, что видела, как он выходил из гостиницы, и что ей было бы приятно, если бы он тоже ее заметил. Ответа она ждала безуспешно. Через два месяца, устав от ожидания, она отправила ему второе письмо, написанное в том же завуалированном стиле, что и первое, единственной целью которого, казалось, было стремление упрекнуть его за невежливость. Шесть месяцев спустя она написала ему еще шесть писем, и все они остались без ответа, но она была удовлетворена, убедившись, что он их получает.

Впервые в жизни став хозяйкой своей судьбы, Анхела Викарио открыла для себя, что любовь и ненависть — страсти взаимосвязанные. Чем больше писем она отправляла ему, тем сильнее разгоралась ее любовная лихорадка, но еще больше ее согревало чувство злорадства. «У меня все нутро переворачивалось, когда я видела мать, — сказала мне Анхела Викарио, — но я не могла смотреть на нее, не вспоминая его». Ее жизнь замужней женщины, возвращенной родителям, была такой же нехитрой, как и та, что она вела в девушках: вышивание с подругами, только раньше она мастерила из лоскутков ткани тюльпаны и из клочков бумаги птиц. Когда мать ложилась, Анхела Викарио запиралась в комнате и до зари писала письма, обреченные на забвение. Она стала разумной и властной хозяйкой своих желаний, вновь — и только ради него — словно стала девственницей и не признавала иной силы, кроме собственной, не знала иного ига, кроме своей страсти.

Половину своей жизни она каждую неделю писала ему. «Иногда я даже не знала, о чем писать, — говорила она мне, задыхаясь от смеха, — но мне достаточно было знать, что он получает мои послания». Сначала то были краткие записки помолвленной, потом — надушенные письмеца нежной невесты, весточки тайной любовницы, деловые послания, свидетельства любви и, наконец, негодующие письма покинутой супруги, придумывающей себе самые страшные болезни, чтобы заставить его вернуться. Однажды ночью, находясь в веселом настроении, она пролила чернила на уже законченное письмо и вместо того, чтобы разорвать его, приписала: «В доказательство моей любви посылаю тебе слезы». Иногда, устав плакать, она издевалась над собственным безумием. Единственное, что ей не приходило в голову, — это отречься. А он, несмотря ни на что, казался равнодушным к ее горячке.

На десятый год однажды на рассвете, когда задували все ветры, она проснулась от ощущения, что он лежит обнаженным в ее постели. Тогда она написала ему лихорадочное письмо на двадцати страницах, в котором, отбросив стыд и смущение, высказала ему все горькие и ржавые истины, что копились в ее сердце с той самой злосчастной ночи. Она рассказала ему о тех вечных язвах, что он оставил на ее теле, о соли его уст, об огненном вихре его африканской плоти. Письмо она вручила служащей почты, которая вечерами по пятницам приходила к ним вышивать и забирала у нее корреспонденцию; Анхела Викарио решила, что этот всплеск будет последним в ее агонии. После она уже не соображала ни что она пишет, ни к кому адресует, но продолжала писать без устали еще семнадцать лет.

Это случилось в августовский полдень. Анхела Викарио вышивала вместе с подругами, когда услышала, что кто-то подошел к двери. Ей не надо было смотреть — кто это, она уже знала, что это он. «Он был толстым, начинал лысеть, и ему требовались очки, чтобы видеть вблизи, — сказала она мне. — Но то был он, черт побери! Он!» Она испугалась, понимая, что он видит ее столь же постаревшей, как и она его, к тому же она не верила, что в нем кроется столько же любви, сколько в ней, чтобы вынести все. На нем была промокшая от пота рубашка — таким она увидела его впервые на ярмарке, — тот же пояс, в руках он держал те же кожаные, но уже потрепанные сумы с серебряными украшениями. Байярдо Сан Роман, не обращая внимания на застывших в изумлении вышивальщиц, сделал шаг вперед и положил свои сумы на швейную машинку.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Вот и я.

У него был чемодан с бельем и второй такой же чемодан, где лежали почти две тысячи написанных ею писем. Они были подобраны по датам, сложены в пачки, перевязаны ленточками и все — нераспечатаны.

Многие годы мы не могли говорить ни о чем другом. Наша ежедневная жизнь, до той поры определяемая будничными привычками, неожиданно закрутилась вокруг события, находившегося в центре внимания окружающих. Петушиный крик на заре заставал нас бодрствующими в попытках свести к единому знаменателю случайности, позволившие нелепости превратиться в реальность; всем было очевидно, что мы поступали так не из стремления выявить тайну, а лишь потому, что никто из нас не мог жить далее, не определив точно, каково же было место и роль, уготованные судьбой каждому.

Многие так и не узнали этого. Кристо Бедойя, ставший известным хирургом, никогда не мог себе объяснить, почему он уступил своему первоначальному намерению и просидел два часа, ожидая епископа, в доме деда и бабки, вместо того чтобы отдохнуть у родителей, которые ждали его на рассвете, чтобы предупредить о готовящемся преступлении. Однако большинство из тех, кто мог что-то сделать, чтобы помешать убийству, и тем не менее ничего не сделал, утешали себя мыслью, что вопросы чести священны и касаться их могут лишь те, кто причастен к драме. «Честь — это любовь», — слышал я слова моей матери. Ортенсия Бауте, чье участие в этой истории сводилось лишь к тому, что она видела два окровавленных ножа, которые к тому же в тот момент еще не были покрыты кровью, была так потрясена этой галлюцинацией, что впала в кризис самобичевания и однажды, не выдержав более этого состояния, выбросилась голой на мостовую. Флора Мигель, невеста Сантьяго Насара, назло всем убежала с лейтенантом-пограничником, который сделал из нее проститутку и торговал ею среди сборщиков каучука Вичады. Аура Вильерос, повитуха, помогавшая при родах трех поколений, узнав о смерти Сантьяго Насара, почувствовала спазм мочевого пузыря и до смерти мочилась только с помощью трубки. Дон Рохелио де ла Флор, добрый супруг Клотильде Арменты, в свои 86 лет являвший чудо долголетия, в последний раз поднялся на ноги, чтобы увидеть, как четвертовали Сантьяго Насара у запертой двери собственного дома, и не смог пережить этого волнения. Пласида Линеро, которая заперла эту дверь в последний момент, вовремя освободила себя от всякой вины. «Я заперла ее потому, что Дивина Флор поклялась мне, будто она видела, как мой сын входил в дом, — сказала она мне, — но это была неправда». Однако Пласида Линеро никогда не могла себе простить, что спутала доброе предзнаменование о деревьях со зловещим предзнаменованием о птицах, после чего впала в опасную привычку своего времени — жевать семена кардамона.

Двенадцать дней спустя после того, как преступление свершилось, следователь нашел весь городок в лихорадочном состоянии. Он сидел в грязном деревянном здании муниципалитета и пил заваренный в кастрюле кофе с ромом из сахарного тростника — чтобы отгонять видения, порождаемые зноем. Ему пришлось вызвать подкрепление солдат, чтобы удержать толпу людей, даже без вызова бросившихся давать показания в жажде продемонстрировать собственное значение в происшедшей трагедии. Следователь только что защитил диплом и был еще одет в черный суконный костюм юридического института, на руке — кольцо с эмблемой его выпуска; все в нем выражало гордость и вдохновение счастливого начинающего. Однако имя его так и осталось неизвестным. Все, что мы знаем о его характере, было извлечено из составленного им протокола, который двадцать лет спустя после преступления мне помогли найти многочисленные лица во Дворце правосудия Риоачи. В архивах не существовало никакой системы; более века на полах развалившегося здания колониальной эпохи, которое некогда двое суток служило штабом Френсису Дрейку[11], горами лежали папки с делами. Морские приливы заливали нижний этаж, и разорванные тома плавали по пустынным кабинетам. Я сам много раз бродил по щиколотку в воде в этом озере потерянных происшествий, и только случайность помогла мне пять лет спустя выловить 322 просоленные морской водой страницы из тех 500, составлявших дело.

Имя следователя так и не появилось ни на одной из страниц, но было очевидным, что он — человек, снедаемый страстью к литературе. Без сомнения, он читал испанских и некоторых латинских классиков, хорошо знал Ницше — в то время модного автора среди юристов. Заметки на полях — и не только по цвету чернил — казались написанными кровью. Следователь был настолько обескуражен загадкой, поставленной перед ним судьбой, что очень часто допускал лирические отступления, несовместимые со строгостью его профессии. Особенно неестественным ему казалось то, что жизнь придумала столько случайностей, обычно запрещаемых для литературы, чтобы без помех наступила столь широко объявленная смерть. Но более всего — это было уже в конце его изнурительного расследования — тревожил следователя тот факт, что он не нашел мало-мальски правдоподобного доказательства тому, что Сантьяго Насар действительно был первопричиной всей этой страшной истории. Подруги Анхелы Викарио, соучастницы ее обмана, еще долгое время рассказывали, что она раскрыла им свою тайну до свадьбы, но не сообщила никакого имени. Для протокола они заявили: «Она рассказала нам о чуде, но не о святом». Анхела Викарио, со своей стороны, занимала ту же позицию. Когда следователь в присущей ему уклончивой манере спросил ее, знает ли она, кто был покойный Сантьяго Насар, она бесстрастно ответила:

— Он был моим автором.

Так это и записано в деле, без всяких иных уточнений — обстоятельств и места происшествия. В ходе суда, длившегося всего три дня, представитель адвокатуры от потерпевшей стороны особенно упирал на зыбкость данного обвинения. Растерянность следователя в связи с отсутствием улик против Сантьяго Насара была так велика, что проделанная им огромная работа иногда казалась исковерканной от отчаяния. Так, на странице 416 красными чернилами аптекаря своей собственной рукой он вывел на полях следующую пометку: «Дайте мне предрассудок, и я переверну весь мир». Под этим парафразом отчаяния теми же кровавого цвета чернилами он изобразил одним радостным штрихом сердце, пронзенное стрелой. Для него, как и для самых близких друзей Сантьяго Насара, поведение жертвы в последние предсмертные часы являлось безусловным доказательством ее невиновности.

Действительно, в утро своей смерти Сантьяго Насар, несмотря на то что прекрасно знал, какова цена надругательства, вменяемого ему в вину, не ощущал никаких опасений. Он, хорошо знавший ханжескую природу окружающего его мира, должен был понимать, что бесхитростная душа каждого близнеца не способна устоять против оскорбления. Никто хорошо не знал Байярдо Сан Романа, но Сантьяго Насар достаточно был знаком с ним, чтобы понимать: под светскими манерами в нем, как и в любом другом, скрывается раб извечных предрассудков. Таким образом сознательная беспечность для Сантьяго Насара являлась бы самоубийством. Кроме того, когда в последний момент он узнал, что братья Викарио ждут его, чтобы убить, его реакция выразилась не в панике, как об этом много говорилось, а скорее в растерянности невиновного.

Мое личное мнение таково: Сантьяго Насар умер, не осознав своей смерти. Он пообещал моей сестре Маргот позавтракать у нас, после чего Кристо Бедойя увел его под руку на мол, и оба выглядели столь беспечно, что вызвали у окружающих напрасные надежды. «Они шли такие веселые, — сказала мне Меме Лоаиса, — что я возблагодарила Бога, решив, что дело улажено». Естественно, не все уж так любили Сантьяго Насара. Поло Каррильо, владелец электростанции, считал, что спокойствие Сантьяго Насара объясняется не его невиновностью, а его цинизмом. «Он считал, что деньги делают его неуязвимым», — сказал он мне. Фауста Лопес, его супруга, добавила: «Как и все турки». Индалесио Пардо зашел в лавку Клотильде Арменты, и близнецы заявили ему, что, как только епископ уедет, они убьют Сантьяго Насара. Как и многие другие, он решил, что эти слова — бред непроспавшихся, но Клотильде Армента подтвердила, что это правда, и просила найти Сантьяго Насара и предупредить его.

— Не утруждайся, — сказал Педро Викарио, — в любом случае считай его уже покойником.

Вызов слишком очевидный. Близнецам было известно о дружбе между Индалесио Пардо и Сантьяго Насаром, и, видимо, они считали его подходящим человеком, который мог предупредить преступление и при этом смыть с них позор. Но Индалесио Пардо встретил Сантьяго Насара в обнимку с Кристо Бедойей в толпе людей, покидавших порт, и не решился предупредить его. «С меня уже сошел пыл», — сказал он мне. Он хлопнул по плечу каждого из юношей, и они пошли дальше. Оба едва заметили Индалесио Пардо, так как были погружены в подсчеты стоимости свадьбы.

Люди расходились, направляясь, как и они, к площади. Толпа была достаточно густой, но Эсколастике Сиснерос показалось, что два друга продвигались вперед без всяких затруднений — вокруг них образовалась пустота, все знали, что Сантьяго Насар обречен умереть, и не осмеливались касаться его. Кристо Бедойя также вспоминает, что отношение к ним было странное. «На нас смотрели так, будто у нас размалеваны лица», — сказал он мне. Сара Нориега открывала свою обувную лавку, когда они проходили мимо, и испугалась бледности Сантьяго Насара.

— Подумать только, дорогая Сара! — сказал он ей, не останавливаясь. — Ну и похмелье!

Селесте Дангонд сидела в пижаме перед своим домом, издеваясь над теми, кто вырядился встречать епископа, и пригласила Сантьяго Насара выпить кофе. «Я сделала это, чтобы выиграть время и обдумать положение», — сказала она мне. Но Сантьяго Насар ответил ей, что торопится переодеться, так как приглашен к завтраку к моей сестре. «Я растерялась, — объяснила мне Селесте Дангонд. — Мне показалось, что не могут его убить, коль скоро он так уверен в том, что собирается делать», Джамиль Шайюм был единственным, кто поступил так, как решил заранее. Когда до него дошел слух, он тут же вышел к дверям своей лавки тканей и стал ждать Сантьяго Насара, чтобы предупредить его. Он был одним из последних арабов, которые приехали с Ибрагимом Насаром, был его партнером по картам до смерти последнего и продолжал по традиции оставаться советчиком семьи друга. Ни у кого не было столько оснований беседовать с Сантьяго Насаром, как у Джамиля Шайюма. Однако он подумал, что если слух ложен, то он лишь напрасно взволнует Сантьяго Насара, и предпочел вначале посоветоваться с Кристо Бедойей — а может, он лучше информирован? Когда друзья проходили мимо, он позвал его. Кристо Бедойя хлопнул по спине Сантьяго Насара — это уже было на углу площади — и подошел к Джамилю Шайюму.

— До субботы, — сказал он на прощание.

Сантьяго Насар не ответил, он как раз обратился по-арабски к Джамилю Шайюму, и последний тоже по-арабски произнес что-то, скорчившись от смеха. «То была игра слов, которой мы всегда развлекались», — сказал мне Джамиль Шайюм. Сантьяго Насар, не останавливаясь, прощально махнул обоим и свернул за угол на площадь. Они видели его в последний раз.

Едва Кристо Бедойя выслушал Джамиля Шайюма, как тотчас же выскочил из лавки догонять Сантьяго Насара. Он видел, как друг завернул за угол, но не нашел его среди тех, кто расходился по площади. Несколько человек, у которых он спрашивал о Сантьяго Насаре, ответили ему одинаково:

— Я только что видел его с тобой.

Кристо Бедойе показалось невозможным, что Сантьяго Насар так быстро дошел до дома, но он решил все же войти и спросить о нем, тем более что парадный вход был не заперт и дверь только прикрыта. Не заметив в сумраке записки на полу и стараясь не шуметь, так как для визитов время было раннее, он пересек гостиную; в глубине дома зашумели встревоженные собаки и выбежали к нему. Он успокоил их звяканьем ключей, чему научился у хозяина дома, и, сопровождаемый сворой, прошел на кухню. В коридоре столкнулся с Дивиной Флор, которая тащила ведро и швабру мыть полы в гостиной. Она заверила его, что Сантьяго Насар не вернулся. Кристо Бедойя вошел в кухню, когда Виктория Гусман ставила на огонь жаркое из кроликов. Она немедленно все поняла. «Он задыхался», — сказала она мне. Кристо Бедойя спросил у нее, дома ли Сантьяго Насар, и она с напускным радушием ответила, что он еще не приходил спать.

— Дело серьезное, — сказал ей Кристо Бедойя. — Его ищут, чтобы убить.

— Эти несчастные парни никого не убьют, — возразила она.

— Они пьют уже с субботы, — настаивал Кристо Бедойя.

— Именно поэтому, — заявила она, — нет пьяницы, который жрал бы собственное дерьмо.

Кристо Бедойя вернулся в гостиную, где Дивина Флор только что открыла окна. «Совершенно точно, дождя не было, — сказал мне Кристо Бедойя. — Время шло к семи часам, и в окнах сияло золотое солнце». Он опять спросил Дивину Флор, уверена ли она, что Сантьяго Насар не вошел в дом через дверь гостиной. На этот раз она не была столь уверенной, как в первый. Он спросил ее о Пласиде Линеро, и девушка ответила, что минуту назад поставила ей на ночной столик кофе, но будить не стала. Так было всегда: Пласида Линеро вставала в семь, выпивала кофе и спускалась отдать указания относительно обеда. Кристо Бедойя взглянул на часы — было 6.56 утра. Тогда он поднялся на второй этаж — еще раз убедиться, что Сантьяго Насар не вернулся.

Дверь в спальню была заперта изнутри, потому что Сантьяго Насар вышел через комнату матери. Кристо Бедойя не только знал этот дом так же хорошо, как свой собственный, но и пользовался полным доверием семьи, поэтому он толкнул дверь в спальню Пласиды Линеро, чтобы пройти через нее в соседнюю комнату. Через верхнее оконце проникал пыльный солнечный луч; в гамаке, положив под щеку руку невесты, на боку спала прекрасная женщина, и образ ее был призрачным. «Она была как видение», — сказал мне Кристо Бедойя. Минуту он смотрел на нее, потрясенный ее красотой, а потом тихо пересек спальню, прошел вдоль ванной комнаты и вошел в спальню Сантьяго Насара. Кровать была нетронутой, на кресле висел отутюженный костюм для верховой езды, поверх него — шляпа для всадника, на полу лежали шпоры, стояли высокие сапоги. На ночном столике ручные часы Сантьяго Насара показывали 6.58. «Я вдруг подумал, что он мог прийти и вновь уйти с оружием», — сказал мне Кристо Бедойя. Но в ящике столика он обнаружил «магнум». «Я никогда не стрелял, — рассказывал мне Кристо Бедойя, — но на этот раз решил взять пистолет и отнести его Сантьяго Насару». Он засунул оружие за пояс под рубашку и только уже после того, как преступление было совершено, обнаружил, что пистолет не заряжен. В момент, когда он закрывал ящик, в дверях с чашечкой кофе в руках появилась Пласида Линеро.

— Бог мой! — воскликнула она. — Как ты меня испугал!

Кристо Бедойя тоже испугался. Он увидел ее в ярком свете, в халате, затканном золотистыми жаворонками, со спутанными волосами, и очарование исчезло. В растерянности он пояснил, что вошел сюда в поисках Сантьяго Насара.

— Он ушел встречать епископа, — сказала Пласида Линеро.

— Епископ проплыл мимо, — ответил он.

— Как и следовало полагать, — сказала она. — Хуже сукиного сына!

Она оборвала себя, почувствовав, что Кристо Бедойя не знал, куда себя деть. «Пусть Бог простит меня, — сказала мне Пласида Линеро, — но он был так растерян, что мне пришла в голову мысль о воровстве». Она спросила Кристо Бедойю, что с ним происходит. Он понимал щекотливость своего положения, но у него не хватило мужества сказать ей правду.

— Я просто не спал ни минуты, — сказал он.

Кристо Бедойя ушел без дальнейших объяснений. «Она всегда считала, что ее обворовывают», — сказал он мне. На площади он встретил падре Амадора, который возвращался в церковь со всеми аксессуарами для так и не состоявшейся мессы, однако решил: единственное, что может сделать священник для Сантьяго Насара, — это спасти его душу. Кристо Бедойя вновь направился к порту и тут услышал, что его зовут из лавки Клотильде Арменты. В дверях стоял Педро Викарио, бледный и растрепанный, в расстегнутой рубахе с закатанными до локтей рукавами и с самодельным грубым тесаком из ножовки. Его поведение казалось слишком вызывающим, чтобы быть случайным, и все же его действия не были решающими среди всего, что в последние минуты могло бы предупредить преступление.

— Кристобаль! — прокричал Педро Викарио. — Скажи Сантьяго Насару, что мы ждем его здесь, чтобы убить.

Кристо Бедойя сделал бы большую услугу братьям, если бы не позволил им этого совершить. «Умей я стрелять из пистолета, Сантьяго Насар был бы жив», — сказал он мне. Но одна мысль о выстреле потрясла его, настолько он был наслышан о могучей уничтожающей силе свинцовой пули.

— Предупреждаю, что он вооружен «магнумом», способным продырявить автомобиль, — крикнул он.

Педро Викарио знал, что это неправда. «Он никогда не носил оружия, если не был одет для верховой езды», — сказал он мне. И все же он предусмотрел, что Сантьяго Насар может быть при оружии, когда принял решение смыть пятно с чести своей сестры.

— Мертвые не стреляют, — крикнул он.

В этот момент в дверях появился Пабло Викарио. Он был так же бледен, как и брат, и так же, как и брат, в праздничном суконном пиджаке, в котором был на свадьбе, в руках он держал нож, завернутый в газету. «Если бы не этот случай, — сказал мне Кристо Бедойя, — я так и не узнал бы никогда, который из них кто». Позади Пабло Викарио появилась Клотильде Армента и закричала Кристо Бедойе, чтобы он торопился, ибо в этом городишке женоподобных подонков только мужчина, как он, может помешать трагедии.

Все, что произошло после этого, стало достоянием широкой публики. Люди, возвращавшиеся из порта, привлеченные криками, потянулись занимать места на площади, дабы присутствовать при совершении преступления. Кристо Бедойя спросил у нескольких знакомых о Сантьяго Насаре, но никто его не видел. В дверях Светского клуба он увидел полковника Ласаро Апонте и рассказал ему о том, что произошло только что перед лавкой Клотильде Арменты.

— Этого не может быть, — сказал полковник Апонте, — потому что я их отправил спать.

— А я только что видел их с резаками мясников, — возразил Кристо Бедойя.

— Не может того быть, потому что я отобрал у них ножи, прежде чем отправить их проспаться, — настаивал алькальд. — Наверное, ты видел их до этого.

— Я видел их две минуты назад, и у каждого было по ножу, — ответил Кристо Бедойя.

— Черт побери! — воскликнул алькальд. — Значит, они вернулись с другими ножами.

Он пообещал немедленно заняться этим делом, но тут же вернулся в клуб затвердить партию в домино на вечер, а когда вышел, убийство уже свершилось. Кристо Бедойя допустил единственную, но роковую ошибку: он решил, что в последний момент Сантьяго Насар, не сменив одежды, пошел завтракать в наш дом. Кристо Бедойя шел быстрым шагом по берегу реки и у каждого встречного спрашивал, не видел ли он Сантьяго Насара, но никто не мог толком ответить. Он не обеспокоился этим, так как к нашему дому вели несколько дорог. Тут к нему обратилась Просперо Аранго, нищенка, умоляя сделать что-либо для ее отца, умиравшего в сарае, несмотря на скоропалительное благословение епископа. «Проходя мимо, я видела старика, — сказала мне сестра Маргот, — у него уже было лицо покойника». Кристо Бедойя задержался ровно на четыре минуты, помогая Просперо Аранго донести отца до кровати. Когда он вышел, то услышал далекие крики, и ему показалось, что там, где находилась площадь, взорвались петарды. Он попытался бежать, но плохо прилаженный пистолет мешал ему. Завернув за последний угол, он узнал в спину мою мать, которая силком волокла младшего сына.

— Луиса Аранго! — крикнул он ей. — Где твой крестник?

Моя мать едва повернула к нему лицо, залитое слезами.

— Ах, сынок! — ответила она. — Говорят, его убили.

Так оно и было. В то время как Кристо Бедойя искал его, Сантьяго Насар зашел в дом своей невесты Флоры Мигель, который находился как раз за тем углом, где его последний раз видел друг. «Мне и в голову не пришло, что он там, — сказал он мне, — потому что это семейство никогда не поднималось раньше полудня». Было общеизвестно, что по приказанию Наира Мигеля, ученого мужа общины, вся его семья спала до двенадцати часов дня. «Поэтому Флора Мигель, которую и в двух водах не проваришь, выглядела как свежая роза», — говорила Мерседес. На самом же деле, как и во многих других семьях общины, здесь вставали очень рано, и все были трудолюбивы, но двери до полудня держали на запоре. Родители Флоры Мигель и Сантьяго Насара давно договорились о браке между детьми, Сантьяго Насар был помолвлен, будучи еще ребенком, теперь он уже готов был выполнить свой долг, возможно, еще и потому, что о браке у него было столь же утилитарное представление, как и у его отца. Флора Мигель отличалась цветущим видом, но была лишена и изящества, и обаяния и на всех свадьбах своего поколения выступала посаженой матерью, так что обручение с Сантьяго Насаром было для нее выходом, ниспосланным провидением. Пребывание в роли жениха было очень легким — без официальных визитов, без сердечного трепета. Несколько раз перенесенная свадьба была, наконец, намечена на ближайшее Рождество.

В тот понедельник Флора Мигель поднялась с первыми гудками епископского корабля и уже вскоре после этого узнала, что близнецы Викарио ждут Сантьяго Насара, чтобы убить его. Моей сестре-монахине, единственной, с кем она говорила после несчастья, Флора Мигель сказала, что не помнит, кто ей об этом сообщил. «Я только помню, что к шести утра все знали об этом», — сказала она ей. Девушке показалось немыслимым, что Сантьяго Насара намерены убить, однако ей пришло в голову, что теперь его женят на Анхеле Викарио, чтобы восстановить честь последней. От унижения она забилась в припадке. Она рыдала от ярости в своей спальне, приводя в порядок ящик с письмами Сантьяго Насара, которые он присылал ей из школы, а в это время половина городка ожидала епископа.

Проходя мимо дома Флоры Мигель, Сантьяго Насар всегда, даже если здесь никого не было, проводил ключами по металлическим жалюзи на окнах. Она ждала его в тот день с сундучком его писем на коленях. Сантьяго Насар не мог с улицы видеть ее, но Флора Мигель через сетку видела его подходившим к дому и услышала его еще до того, как он коснулся металла ключами.

— Входи, — сказала она ему.

Никто, даже врач, не входил в этот дом в 6.45 утра. Только что Сантьяго Насар оставил Кристо Бедойю в лавке Джамиля Шайюма, к тому же столько народа ждало его на площади — просто невозможно понять, каким образом никто не заметил, как он вошел в дом своей невесты. Следователь искал хоть единого свидетеля, который бы видел его, и делал это с той же настойчивостью, что и я, однако найти такого человека не удалось. На странице 382 дела красными чернилами на полях была записана еще одна сентенция: «Рок делает нас невидимыми». Как это все получилось, если Сантьяго Насар вошел к невесте через парадную дверь, на виду у всех и не предпринимая никаких мер, чтобы его не заметили?! В платье с узором из пресловутых подсвечников, которое она обычно надевала по торжественным случаям, зеленая от злости, Флора Мигель ждала его в гостиной, где и вручила ему сундучок.

— Получай! — сказала она ему. — И хоть бы тебя убили!

Сантьяго Насар так растерялся, что ящик упал, и письма, не содержавшие любви, рассыпались по полу. Он пытался догнать Флору Мигель в спальне, но она захлопнула дверь и набросила крючок. Он постучал несколько раз и стал звать ее таким взволнованным для столь раннего часа голосом, что сбежалось почти все семейство. Их было более четырнадцати — кровных и некровных — родственников. Последним вышел отец — Наир Мигель, с крашеной рыжей бородой и в бедуинской галабее, в которой всегда ходил дома и которую привез с далекой родины. Я видел его много раз, он был огромным и величественным, но более всего меня потрясала сила его авторитета.

— Флора! — он заговорил на своем языке. — Открой дверь!

Он вошел в комнату дочери, а все остальные члены семьи во все глаза рассматривали Сантьяго Насара. Он стоял на коленях, собирая письма и складывая их в сундучок. «Казалось, он кается», — сказали мне. Через несколько минут Наир Мигель вышел из спальни, сделал жест рукой, и все исчезли.

Затем он обратился на арабском языке к Сантьяго Насару. «С первого же момента я отметил, что он совершенно не понимает, о чем я ему толкую», — сказал мне Наир Мигель. Он спросил Сантьяго Насара, известно ли ему, что братья Викарио ищут его, чтобы убить. «Он так побледнел и настолько потерял над собой контроль, что невозможно было подумать, что он притворяется», — сказал мне Наир Мигель. Он тоже считал, что поведение Сантьяго Насара было отмечено не столько страхом, сколько растерянностью.

— Ты сам знаешь, правы братья или нет, — сказал он ему. — В любом случае у тебя лишь два выхода: либо ты прячешься здесь, в доме, который и есть твой дом, либо ты выйдешь с моей винтовкой.

— Ни черта не понимаю, — пробормотал Сантьяго Насар.

Это были единственные слова, которые он смог произнести, и произнес он их по-испански. «Он выглядел мокрым птенчиком», — сказал мне Наир Мигель. Ему пришлось взять из рук Сантьяго Насара сундучок, потому что он не знал, куда его девать, чтобы открыть дверь.

— Их будет двое против одного, — сказал Наир Мигель.

Сантьяго Насар вышел. Народ уже расположился на площади, как в дни парадов. Все видели, что Сантьяго Насар вышел, и все поняли, что он уже знал, что его собираются убить, и выглядел он таким затравленным, что даже не находил дороги к собственному дому. Говорят, кто-то крикнул с балкона: «Не туда, турок, иди через старый порт!» Сантьяго Насар поискал, откуда шел голос. Джамиль Шайюм прокричал ему, чтобы он спрятался в его лавке, а сам побежал за своим охотничьим ружьем, однако никак не мог вспомнить, куда он спрятал патроны. Ему кричали со всех сторон, и Сантьяго Насар крутился то вправо, то влево, оглушенный многими голосами. Наконец он направился к своему дому, чтобы пройти через кухонную дверь, но вдруг вспомнил, что парадный вход открыт.

— Вот он идет, — сказал Педро Викарио.

Оба увидели Сантьяго Насара одновременно. Пабло Викарио снял пиджак, положил его на табурет и развернул нож, имевший форму короткого и кривого меча. Прежде чем выйти из лавки, братья, не сговариваясь, перекрестились. Тогда Клотильде Армента схватила Педро Викарио за рубашку и закричала Сантьяго Насару, чтобы тот бежал быстрее, ибо его собираются убить. Крик был настолько пронзительным, что заглушил все остальные. «Вначале он испугался, — сказала мне Клотильде Армента, — потому что не знал, кто ему кричит и откуда». Сантьяго Насар увидел ее и одновременно увидел Педро Викарио, сбившего женщину ударом, увидел и другого брата. Он находился менее чем в 50 метрах от дома и побежал к своему парадному входу.

За пять минут до этого Виктория Гусман рассказывала в кухне Пласиде Линеро то, о чем уже знали все. Пласида Линеро была женщиной с крепкими нервами и ничем не выдала своего волнения. Она спросила Викторию Гусман, не говорила ли она об этом ее сыну, и последняя солгала, сказав, что, когда он спустился пить кофе, она еще ничего не знала. Дивина Флор, продолжавшая мыть полы в гостиной, сказала, что видела, как Сантьяго Насар вошел с площади и поднялся в спальню по винтовой лестнице. «Это было мелькнувшим видением, — рассказывала мне Дивина Флор. — Он был одет в белое и держал что-то в руке, я не смогла разглядеть, что это было, но мне показалось, что он держал букет роз». Поэтому, когда Пласида Линеро спросила о сыне, Дивина Флор ее успокоила.

— Минуту назад он поднялся в свою комнату, — сказала она матери.

В этот момент Пласида Линеро увидела на полу конверт, но не подумала поднять его и узнала о содержании послания лишь позднее, когда кто-то в общей суматохе несчастья показал ей бумагу. Через дверь она видела братьев Викарио, бежавших к ее дому с обнаженными ножами. Там, где она стояла, были видны только они, Пласида Линеро не видела сына, стремившегося к своей двери с другого угла площади. «Я подумала, что они хотят ворваться и убить его прямо в доме», — сказала она мне. Тогда она подбежала к двери и одним ударом захлопнула ее. Она уже задвигала засов, когда услышала крики Сантьяго Насара, услышала ужасающие удары в дверь, но женщина была уверена, что сын наверху и осыпает бранью братьев Викарио с балкона своей комнаты. Она поднялась, чтобы помочь ему в этом. Чтобы успеть вбежать в дом, Сантьяго Насару нужны были всего две секунды, но в этот миг дверь захлопнулась. Он успел еще несколько раз стукнуть в нее кулаком и тут же повернулся, чтобы встретить врагов лицом. «Увидев его перед собой, я испугался, — говорил мне Пабло Викарио, — он показался мне в два раза выше, чем был на самом деле». Сантьяго Насар поднял руку, чтобы предупредить первый удар Педро Викарио, который напал на него справа, выставив нож прямо перед собой.

— Сволочи! — прокричал Сантьяго Насар.

Нож прорезал ему ладонь правой руки и на всю длину вошел в бок. Все услышали вопль боли:

— А-а-а, мама!

Железной рукой забойщика скота Педро Викарио вырвал нож и нанес второй удар почти в то же место. «Самое удивительное, что нож вышел из тела чистым, — сказал Педро Викарио следователю. — Я нанес ему еще три удара — и ни капли крови». После третьего удара Сантьяго Насар, обхватив руками живот и издавая стон раненого теленка, изогнулся, пытаясь повернуться к братьям спиной. Пабло Викарио, державший кривой нож, находился слева от него, в этот момент он и нанес ему единственный удар в спину; сильная струя крови окрасила рубаху. «Она пахла, как он сам», — сказал мне Пабло Викарио. Трижды смертельно раненный, Сантьяго Насар повернулся вновь лицом к братьям и прижался спиной к материнской двери, не оказывая ни малейшего сопротивления, будто желая помочь Викарио, чтобы они на равных добивали его. «Он больше не кричал, — сказал Педро Викарио следователю. — Наоборот, мне показалось, что он смеется». Оба продолжали наносить поочередно быстрые удары, прижав Сантьяго Насара к двери и впав в оглушающее забытье, которое они встретили по ту сторону страха, и не слышали криков всего селения, потрясенного их преступлением. «Я чувствовал себя как человек, мчащийся на лошади», — заявил Пабло Викарио. Но вдруг оба очнулись, ибо выбились из сил, им казалось, что Сантьяго Насар никогда не упадет. «Дерьмо, братец! — сказал мне Пабло Викарио. — Ты даже представить себе не можешь, как трудно убить человека!» Наконец, пытаясь окончательно добить Сантьяго Насара, Педро Викарио нацелился ему в сердце, но он искал его почти под мышкой, там, где оно расположено у свиней. А Сантьяго Насар не падал потому, что братья поддерживали его, ударами своих ножей прижимая к двери. В отчаянии Пабло Викарио нанес страшнейший удар в живот, и кишки с громким треском вырвались наружу. Педро Викарио собирался сделать то же самое, но рука его дрогнула от ужаса, и он лишь мимоходом полоснул по бедру. Сантьяго Насар еще мгновение стоял, прислонившись к двери, потом увидел в свете солнца свои собственные внутренности — чистые и голубые — и упал на колени.

Громко зовя сына, Пласида Линеро обошла спальни и тут услышала другие крики — но не его, — она выглянула в окно, выходящее на площадь, и увидела, что братья Викарио бегут к церкви, преследуемые по пятам Джамилем Шайюмом с винтовкой для охоты на ягуаров и группой невооруженных арабов. Она решила, что опасность миновала. Затем она вышла на балкон спальни и увидела перед входом дома сына. Сантьяго Насар лежал лицом вниз, в пыли и пытался подняться из лужи собственной крови. Наконец он встал и, согнувшись, в полном шоке, поддерживая руками выпадающие внутренности, пошел. Он прошел более ста метров, чтобы полностью обойти дом и войти через кухонную дверь. У него еще хватило сознания идти не по улице — более длинной дорогой, а пройти через соседний дом. Пончо Ланао, его супруга и пятеро детей понятия не имели о том, что творилось в двадцати шагах от их ворот. «Мы услышали крики, — сказала его жена, — но думали, что это празднуют приезд епископа». Они только начали завтракать, когда увидели Сантьяго Насара, залитого кровью и с гроздью собственных кишок в руках. Пончо Ланао сказал мне: «Я никогда не мог забыть ужасающей вони дерьма». Архенида Ланао, их старшая дочь, рассказала, что Сантьяго Насар шел твердо, как обычно, четко чеканя шаг, и его лицо сарацина, обрамленное спутанными кудрями, было прекрасно как никогда. Проходя мимо стола, он улыбнулся им и проследовал через комнаты до заднего выхода из дома. «Мы окаменели от страха», — сказала мне Архенида Ланао. Моя тетка Венефрида Маркес как раз чистила рыбу во дворе своего дома, расположенного на берегу реки. Тетка увидела, как Сантьяго Насар спускается по ступеням старого причала, направляясь к своему дому.

— Сантьяго, сынок! — закричала она ему. — Что с тобой?

Сантьяго Насар узнал ее.

— Меня убили, тетя Вене, — ответил он.