Лютый Зверь. Игра. Джон – Ячменное Зерно

Пат уже слушал с некоторым интересом, и Стюбнер заторопился:

– Она и стихи пишет, помешана на всяких таких штучках, не хуже тебя! Только у нее по-настоящему выходит, она даже книжку выпустила. И на все спектакли пишет рецензии. Пойми, ей поручают интервью с самыми знаменитыми актерами, какие сюда ездят!

– Да, я видел ее имя в газетах, – подтвердил Пат.

– А как не видеть! И для тебя, Пат, настоящая честь, что ей поручено о тебе написать. Ты не беспокойся: я тут буду и все ей объясню! Сам знаешь, я всегда брал это дело на себя!

Пат с благодарностью посмотрел на менеджера.

– И вообще, Пат, не забывай одного: надо тебе привыкать к этим интервью. Это часть твоей работы. Громкая реклама – и к тому же бесплатно! Такой рекламы ни за какие деньги не купишь. Публика прислушивается – на то и газета, – расхватывает билеты, а к нам плывут денежки.

Он остановился, прислушался, взглянул на часы.

– Наверно, она уже пришла. Пойду встречу, приведу сюда. Я ей скажу, чтобы она тебя долго не мучила, нечего ей рассиживаться! – В дверях он обернулся. – И будь человеком, Пат. Не прячься, как улитка в раковину, не молчи. Поговори с ней немножко, отвечай на вопросы.

Пат отложил сонеты, взял газету со стола и погрузился в чтение, но тут Стюбнер вошел с Мод, и ему пришлось встать. Обоих потрясла эта встреча. Синие глаза встретились с серыми, и казалось, что оба – и юноша и девушка – вдруг радостно вскрикнули, словно нашли то нежданное, что искали всегда. Но это длилось мгновение. Они совсем не такими представляли себе друг друга, и поэтому первый ясный зов признания сменился полнейшей растерянностью. Как всякая женщина, Мод первая овладела собой, ничем не выдав своего смущения. Она сама приблизилась к Глендону, чтобы поздороваться с ним. А он даже не понимал, что бормочет, когда их знакомили. Вот это была женщина – та, единственная! Он и не знал, что такие бывают на свете! Те, что встречались ему раньше, ничем не походили на нее. Интересно, понравилась бы она отцу? Что сказал бы он о ней? А вдруг это и была та самая, про которую он говорил: «Хватай обеими руками и держи крепче!» Пат вдруг обнаружил, что каким-то образом рука Мод очутилась в его руке. Он смотрел на эту руку с восторгом и недоумением, пораженный ее хрупкостью.

А она между тем старалась подавить в себе даже отзвук нежданного зова, прозвеневшего в ней так ясно, так отчетливо. Никогда она не испытывала столь удивительного ощущения – этой внезапной тяги к чужому человеку. И к кому – к этому Лютому Зверю, огромному тупому кулачному бойцу, который бил кулаками таких же грубых скотов, как он сам. Но она улыбнулась, увидев, что Пат не выпускает ее руку.

– Пожалуйста, отпустите мою руку, мистер Глендон!

Он растерянно посмотрел на нее, перевел взгляд на ее пальцы, крепко стиснутые в его ладони, и так неловко выпустил их, что вся кровь хлынула ему в лицо.

Девушка увидела, как он вспыхнул, и вдруг подумала, что он совсем не похож на тупого зверя, каким она его себе представляла. Разве зверь может так покраснеть? И ей очень понравилось, что он не стал развязно просить прощения. Но как он пожирает ее глазами – просто делается неловко! Уставился на нее, словно оглушенный, а щеки покраснели еще гуще.

Но Стюбнер уже подставил ей стул, и Глендон машинально тоже опустился на свое место.

– Он в превосходной форме, мисс Сенгстер, в отличной форме, – начал менеджер. – Верно я говорю, Пат, а? Чувствуешь себя отлично, правда?

Но Пату это не понравилось: он сердито нахмурил брови и промолчал.

– Я давно хотела познакомиться с вами, мистер Глендон, – сказала мисс Сенгстер. – Мне до сих пор не приходилось интервьюировать кулачного бойца, так что вы простите, если я сначала не сумею как следует вас расспросить.

– Не лучше ли вам сначала посмотреть, как он работает? – предложил Стюбнер. – А пока он будет переодеваться, я вам все сообщу, все новейшие данные. Сейчас позовем Уолша, Пат, и покажем два-три раунда.

– Ничего мы не покажем! – рявкнул Пат. – Продолжайте ваше интервью.

Но интервью никак не ладилось. Стюбнер все время говорил, подсказывал, что писать, и это страшно раздражало Мод Сенгстер. А Пат не принимал никакого участия. Мод внимательно изучала его тонкое лицо, ясные, синие, широко раскрытые глаза, прямой, чуть с горбинкой, нос, крепкий целомудренный рот с нежным и мужественным изгибом в уголках губ. Нет никакого намека на угрюмую тупость! Загадочная личность, если только газеты пишут о нем правду. Тщетно искала она в нем хотя бы малейшего признака «лютости» и так же тщетно пыталась установить с ним хоть какой-нибудь контакт. Начать с того, что Мод слишком мало понимала в боксе и боксерах, а как только она пробовала навести Пата на разговор, сразу вмешивался всезнающий Стюбнер.

– Наверно, жизнь боксера – интересная штука! – сказала она наконец и, вздохнув, добавила: – Жаль, что я так плохо себе представляю ее. Ну вот, скажите мне, почему вы деретесь?.. Нет, нет, я не о денежной стороне говорю, – поторопилась она, чтобы отмахнуться от Стюбнера, – но вам бокс доставляет удовольствие? Вас увлекает соперничество с другими мужчинами? Я как-то не умею выразить то, что мне хочется сказать, но вы уж мне подскажите!

Пат со Стюбнером заговорили вместе, но тут Пат взял верх над своим менеджером:

– Сначала мне было неинтересно…

– Ему просто было слишком легко, – перебил Стюбнер.

– …но потом, – продолжал Пат, – когда пришлось столкнуться с лучшими бойцами, по-настоящему умелыми, ловкими, когда мне пришлось больше… больше…

– …рассчитывать на себя? – подсказала Мод.

– Вот именно, рассчитывать на себя, тогда мне стало интереснее, гораздо интересней. И все-таки бокс не захватывает меня так, как мог бы. Понимаете, каждый бой для меня, конечно, задача, и я должен ее решить своим умом, своими мускулами, но исход боя для меня всегда предрешен…

– Ни разу ни одного сомнительного исхода, – заявил с гордостью Стюбнер. – Всегда чистый нокаут, и победа за ним!

– И вот эта уверенность в победе, возможно, и отнимает самое увлекательное, что, вероятно, есть в боксе, – закончил Пат.

– Ничего! Надеюсь, встреча с Джимом Хенфордом тебя раззадорит! – сказал Стюбнер.

Пат улыбнулся, но ничего не ответил.

– Расскажите побольше о себе, – попросила Мод, – расскажите подробней, что вы чувствуете во время боя.

И тут Пат поразил не только своего менеджера и мисс Сенгстер, но и сам поразился, как это он вдруг выпалил:

– По правде сказать, мне не об этом хочется говорить с вами. Ведь мы, наверно, можем рассказать друг другу много более важного, интересного. Вот я…

Он вдруг замолчал, понимая, что он говорит, но не отдавая себе отчета, почему вдруг так заговорил.

– О да! – горячо подхватила она. – Вы правы! Только тогда и получается интересное интервью, когда человека видишь по-настоящему…

Но Пат опять ушел в себя, а Стюбнер забросал ее цифрами, сравнивая объем, вес, рост своего чемпиона с Сэндоу, Грозой Турции, Джеффрисом и другими современными тяжеловесами. Мод Сенгстер скучно было слушать его, и она этого не скрывала. Случайно ее взгляд остановился на сборнике сонетов Шекспира. Она взяла книгу и вопросительно взглянула на Стюбнера.

– Это Пат читает, – сказал тот. – Помешан на стихах, занимается цветной фотографией, бегает по выставкам и всякое такое. Только, ради бога, не пишите об этом, вы всю его репутацию погубите.

Мод укоризненно посмотрела на Пата, и он совсем смутился.

«Какая прелесть! – подумала она. – Он, этот гигант, король боксеров, робок, как мальчишка, читает стихи, ходит на выставки и занимается цветной фотографией! Нет, никакого «лютого зверя» тут и в помине нет». Она поняла, что и робеет он от застенчивости и впечатлительности, а вовсе не от тупости. Сонеты Шекспира! Да, в это нужно вникнуть по-настоящему. Но Стюбнер не дал им сказать ни слова и опять забросал ее своими дурацкими цифрами.

Однако через несколько минут она, сама того не сознавая, вдруг затронула самую животрепещущую тему. Когда она узнала, что он читает сонеты, в ней снова шевельнулось то мгновенное острое влечение к нему, которое она испытала при встрече. Этот великолепный стан, прекрасное лицо, эти губы, такие целомудренные, и эти ясные глаза, высокий спокойный лоб под светлым коротким ежиком, атмосфера здоровья и чистоты, которая окружала юношу, – весь он неудержимо и почти подсознательно притягивал ее так, как никогда до сих пор не притягивал ни один человек. И в то же время она не могла отмахнуться от скверных сплетен, которые ей пришлось услышать еще вчера, в редакции «Курьера».

– Да, вы правы, – сказала она. – Нам с вами действительно есть о чем поговорить. Меня мучает одна мысль, помогите мне разобраться. Поможете?

В ответ Пат наклонил голову.

– Можно, я буду говорить откровенно, откровенно до грубости? В разговорах о боксе то и дело упоминают о каких-то заранее намеченных раундах, о каких-то ставках, пари. Правда, я никогда не обращала на это особенного внимания, но мне казалось, что люди принимают как должное всякое жульничество и обман, связанные с боксом. И вот, глядя на вас, я никак не могу понять: неужели вы можете участвовать в обмане? Можно допустить, что вы любите спорт ради спорта, ну… и ради денег, которые он вам приносит, но мне совершенно непонятно…

– Да тут и понимать нечего, – перебил ее Стюбнер, заметив, как мягкая, снисходительная улыбка тронула губы Пата. – Все это сказки, болтовня – про подтасовки, договоренность и всякую прочую галиматью. Ерунда все это, мисс Сенгстер, уверяю вас. Дайте я вам лучше расскажу, как я открыл мистера Глендона. Получаю я письмо от его отца…

Но Мод Сенгстер не так-то легко было отвлечь, она обратилась прямо к Пату:

– Слушайте, я отлично помню один такой случай. Несколько месяцев назад, – я забыла, кто там выступал, – один из сотрудников «Курьера» сообщил мне, что завтра выиграет большие деньги. Не то что надеется выиграть – нет, прямо так и сказал: «Выиграю». Объяснил, что ему кое-что подсказали и что он ставит на определенное число раундов. Он мне точно сказал: «Матч закончится на девятнадцатом раунде». Разговаривали мы с ним накануне боя. А на следующий день он торжествовал и сразу объявил мне, что матч действительно закончился на том самом раунде. Я как-то над этим и не задумалась. Меня бокс тогда совершенно не интересовал. А теперь интересует. Тот случай вполне соответствовал моему, правда, довольно смутному, представлению о боксе. Как видите, не все тут выдумки и сказки, правда?

– Я помню этот матч, – сказал Глендон. – Дрались Суэн и Маргуэзер. И действительно – закончили на девятнадцатом раунде, Сэм. А она говорит, что ей накануне назвали именно этот раунд. Как вы это объясните, Сэм?

– А как объяснить, если человек вытащит в лотерее счастливый билет? – уклончиво сказал Стюбнер, торопливо соображая, как бы ему получше выпутаться. – В этом-то все дело. Если как следует разбираться в боксе – учитывать состояние боксера и его опыт, знать все правила, весь ход состязания, – то нетрудно точно предсказать число раундов. Предсказывают же люди, какая лошадь придет на скачках первой, и выигрывают иногда при этом один на сто! И не забывайте главного: на каждого выигравшего приходится свой проигравший – тот, что не сумел угадать нужный раунд. Нет, мисс Сенгстер, клянусь честью, что всякие сделки, всякое мошенничество в боксе – это… да этого просто не существует.

– А ваше мнение, мистер Глендон? – спросила она.

– Он вполне со мной согласен, – перехватил ответ Стюбнер. – Он знает, что я говорю правду, чистую правду. Сам он всегда дрался честно и чисто, верно я говорю, Пат?

– Да, верно! – подтвердил Пат.

И самое странное – Мод Сенгстер была убеждена, что он не лжет. Она провела рукой по лбу, будто прогоняя назойливую мысль, не дающую ей покоя.

– Слушайте, – сказала она, – вчера вечером, тот же сотрудник говорил мне, что и ваш предстоящий матч предрешен вплоть до того раунда, на котором он окончится.

Стюбнер с перепугу не знал, что и сказать, но Пат предупредил его, прогремев:

– Лжет он, ваш сотрудник!

– Но ведь про тот матч он не лгал? – с вызовом бросила она.

– А на каком раунде, по его словам, закончится моя встреча с Натом Пауэрсом?

Но тут Стюбнер вмешался со всей решительностью, не дав ей даже ответить, крикнул:

– Что за чушь, Пат! Замолчи! Все это обычные сплетни, слухи! Давайте лучше закончим интервью.

Глендон даже не взглянул в его сторону: он пристально смотрел на девушку, и глаза у него были совсем не те – синие и ласковые, – в их взгляде было что-то суровое, повелительное. Теперь она знала твердо, что случайно напала на след какого-то потрясающего открытия, чего-то такого, что ей все объяснит. Она вся затрепетала от повелительного взгляда и голоса Пата. Вот настоящий мужчина! Он-то сможет взять жизнь в руки и вырвать у нее все, что захочет!

– Так на каком раунде, как вам сказал сотрудник? – властно спросил он.

– Да брось ты эти глупости, ради всего святого! – опять перебил Стюбнер.

– Дайте же мне ответить! – попросила Мод Сенгстер.

– Я и сам могу поговорить с мисс Сенгстер, – добавил Глендон. – Уйдите-ка отсюда, Сэм. Ступайте займитесь фотографом!

Минуту оба молча, с напряжением смотрели друг другу в глаза. Потом менеджер не спеша подошел к двери, открыл ее, остановился и стал слушать.

– Ну, какой же раунд?

– Надеюсь, что я не ошибаюсь. – Ее голос дрогнул. – Но, по-моему, он сказал: на шестнадцатом раунде.

Она увидела, как удивление и гнев отразились на лице Глендона, как он с возмущением и укором посмотрел на Стюбнера, и поняла, что удар попал в цель.

Да, Глендон имел все основания рассердиться на Стюбнера. Он помнил, как разговаривал с ним и как они решили дать публике за ее деньги вволю полюбоваться дракой, но зря не затягивать матч и закончить его на шестнадцатом раунде. И вдруг приходит женщина из редакции газеты и называет именно этот раунд!

У Стюбнера, стоявшего в дверях, был совершенно растерянный вид. Он побледнел и с трудом держал себя в руках.

– Я с вами потом поговорю, – бросил ему Пат, – закройте-ка за собой дверь!

Дверь закрылась. Они остались вдвоем. Глендон молчал, по лицу его было видно, как он расстроен и огорчен.

– Ну, что? – спросила Мод.

Он поднялся, посмотрел на нее с высоты своего роста, потом опять сел и, покусав пересохшие губы, решительно проговорил:

– Одно я вам могу сказать: на шестнадцатом раунде матч не закончится!

Она промолчала, но ее недоверчивая, ироническая улыбка обидела его.

– Погодите, мисс Сенгстер, вы сами увидите, что ваш редактор ошибся!

– Вы хотите сказать, что измените программу? – вызывающе спросила она.

Он вздрогнул от ее слов, как от удара и холодно произнес:

– Я не привык лгать.

– Да вы мне и не солгали. Однако вы не отрицаете, что программа будет изменена. Может быть, это глупо с моей стороны, мистер Глендон, но я, право, не вижу разницы, на каком раунде закончится бой. Важно, что этот раунд заранее предрешен и кое-кому известен.

– Нет, я назову этот раунд только вам, и ни одна живая душа об этом не узнает.

Она пожала плечами, улыбнулась.

– Вот так на бегах подсказывают фаворита. Ведь это обычно так и делается, не правда ли? Но вообще-то я не столь уж глупа, я понимаю, что тут что-то неладно. Почему вы рассердились, когда я назвала раунд? Почему вы накинулись на своего менеджера? Зачем вы его выгнали отсюда?

Вместо ответа Глендон подошел было к окну, как будто хотел посмотреть на улицу, потом передумал, обернулся к Мод; и она, даже не глядя, почувствовала, что он изучает ее лицо. Он снова подошел к ней, сел на место.

– Вы подтвердили, что я вам, не лгал, мисс Сенгстер. Вы были правы. Я не врал. – Он остановился, словно с трудом подбирая верные слова для объяснения. – Можете вы поверить тому, что я вам расскажу? Поверите слову, честному слову боксера?

Она кивнула, глядя ему прямо в глаза и веря до глубины души, что он ей скажет только правду.

– Я всегда дрался честно и правильно. Никогда не тронул ни одного грязного доллара, не участвовал ни в одной грязной сделке. Теперь дальше. Ваши слова были для меня настоящим ударом. Не знаю, как это все понять. Я не могу так сразу объяснить, в чем дело. Я просто не понимаю. Но что-то тут нечисто. И это меня мучает. Понимаете, мы со Стюбнером действительно обсуждали предстоящий матч и решили – между собой, конечно, – что я закончу его на шестнадцатом раунде. И вдруг вы назвали тот же раунд. Откуда же узнал сотрудник вашей редакции? Ясно – не от меня. Значит, выдал Стюбнер, если… если только… – Он вдруг остановился, словно решая задачу. – …Если только ваш сотрудник и впрямь не угадал, на свое счастье. Я никак не могу понять. Придется мне понаблюдать, выждать, разобраться, в чем дело. Но все, что я вам сказал, – чистая правда, вот вам моя рука.

Он снова встал во весь рост и наклонился к девушке. Она поднялась ему навстречу, и ее маленькая рука потонула в его огромной ладони. Они посмотрели друг другу в глаза прямо и откровенно и вдруг невольно взглянули на свои руки. Никогда в жизни Мод так отчетливо не ощущала, что она женщина. Таким поразительным символом мужского и женского начала казались эти соединенные руки – нежные, хрупкие женские пальцы в тяжелой, сильной мужской ладони. Глендон заговорил первый.

– Как легко сделать вам больно, – сказал он; и она почувствовала, как его крепкое пожатие превращается в ласковое прикосновение.

Ей вдруг вспомнился рассказ из истории про прусского короля и его великанов-гвардейцев, и, засмеявшись нелепой и неожиданной ассоциации, она отняла руку.

– Хорошо, что вы пришли сегодня, – сказал он и тут же неловко стал объяснять свою мысль, в то время как взгляд его, полный горячего восхищения, говорил совсем другое. – Я хочу сказать – я потому рад, что вы, может быть, открыли мне глаза на всякие махинации, которые проделывали вокруг меня.

– Но вы меня поражаете, – настаивала она, – я была уверена, что всякие сделки и подтасовки в профессиональном боксе – вещи само собой разумеющиеся, и мне абсолютно непонятно, каким образом вы, один из главных участников, могли оставаться в таком неведении? Мне казалось вполне естественным, что вы все это знаете, а теперь вы убедили меня, что вам эти проделки и не снились. Нет, вы совсем не похожи на других боксеров.

Он утвердительно кивнул.

– Видно, так оно и есть. А вышло это из-за того, что я держусь в стороне от всей этой компании – и от других боксеров, и от их хозяев, и вообще от всех любителей спорта. Им легко было одурачить меня. Но мы еще посмотрим, окончательно они меня одурачили или нет. Погодите, я сам во всем разберусь!

– И все измените? – взволнованно спросила она; ей казалось, что он может сделать все, что захочет.

– Нет, все брошу! Если игра нечестная, я не желаю в ней участвовать. Но одно могу сказать вам наверняка: этот мой матч с Натом Пауэрсом на шестнадцатом раунде не окончится. Если вашего сотрудника и вправду кто-то предупредил, то и он и все они останутся в дураках. Не стану я его нокаутировать на шестнадцатом, я ему дам продержаться до двадцатого. Вот увидите!

– Значит, мне ничего не говорить в редакции? – Она встала, собираясь уходить.

– Конечно, не говорите. Если тот сотрудник просто гадает, что ж, пусть надеется на удачу. А если тут какое-нибудь мошенничество, пускай проиграет, так ему и надо! Но пусть это останется нашей с вами тайной. Знаете, что я сделаю? Я назову вам раунд. Не буду я держаться до двадцатого раунда, выбью Ната Пауэрса на восемнадцатом.