Впечатление, которое оставляет Земруда, зависит от настроения осматривающего ее человека. Если ты проходишь по ее улицам, насвистывая, ведомый мелодией, которая звучит внутри тебя, ты смотришь на нее снизу вверх: ты замечаешь балконы, развевающиеся занавеси, фонтаны. Если же ты идешь, понурив голову и со сжатыми кулаками, то замечаешь только потоки воды, сточные желоба, рыбные кости и обрывки грязной бумаги. Нельзя сказать, чтобы какое-то одно из этих впечатлений было бы вернее другого, и все же чаше о верхней Земруде говорят те, кто больше знает ее нижнюю часть, каждый день проходя по одним и тем же улицам и по утрам обнаруживая у стен домов скверное настроение, оставшееся от прошедшего дня. Рано или поздно в жизни каждого наступает день, когда его взгляд опускается к земле и больше не отрывается от мостовой и водосточных труб. Противоположность этому тоже нельзя исключать, но она встречается реже-, вот почему мы продолжаем ходить по улицам Земруды со взором, который отныне обращен в глубины подвалов, вплоть до фундаментов домов и колодцев.

Города и названия. 1

Я ничего не смогу тебе сказать об Аглорее помимо того, что постоянно твердят о ней ее жители: они приводят целую вереницу поговорок о добродетелях и недостатках, также ставших притчей во языцех, о некоторой ее странности и о неукоснительном соблюдении в ней правил. Старейшины, в правдивости которых не приходится сомневаться, после долгих наблюдений и сравнений с городами разных эпох наделили Аглорею многими достоинствами. Ни та Аглорея, о которой говорят, ни та, которая существует в действительности, возможно, не очень отличаются от тех, какими они были прежде, однако то, что прежде было исключительным, стало обыденным, а добродетели и недостатки растворились среди прочих добродетелей и недостатков и утратили свое значение.

Исходя из этого, все, что говорится об Аглорее, не соответствует действительности, и все же она оставляет впечатление солидного и благоустроенного города, в то время как по отдельным суждениям, которые можно услышать, проживая там, нельзя сложить о нем целостного представления. Из этого выходит следующий результат: тот город, о котором говорят, имеет в избытке все, что необходимо для существования, а реально существующий город обладает далеко не всем, что нужно.

Если я захотел бы описать тебе Аглорею, основываясь на том, что я сам увидел и испытал, я сказал бы, что это тусклый город без своего характера, возникший на этом месте совершенно случайно. И даже это не полностью соответствовало бы действительности: в какую-то минуту и в каком-то месте тебе кажется, что тебе должно явиться нечто неповторимое, редкое и, возможно, великолепное: ты хотел бы высказаться о нем, но все то, что уже сказано об Аглорее. не позволяет твоим словам сорваться с уст, и вместо высказывания ты вынужден повторять то, что однажды уже было сказано.

Из этого следует, что обитатели Аглореи полагают, будто живут в городе, растущем под названием Аглорея, и не видят, что он вырос и продолжает расти на земле. И даже я, несмотря на попытку удержать в памяти оба города, могу тебе рассказать лишь о первом, потому что второй стерся из моей памяти из-за нехватки слов.

– Начиная с этого времени я сам буду описывать города, – сказал Кубла-хан. – А ты во время путешествий будешь проверять, действительно ли они существуют.

Но города, в которых бывал Марко Поло, всегда отличались от тех, которые придумывал в своем воображении хан.

– А ведь я мысленно создал модель города, исходя из которой можно представить себе любые города, которые только существуют. Она содержит в себе все, что соответствует норме. Поскольку существующие города отклоняются от нормы в разной степени, достаточно будет продумать исключения из нормы и просчитать самые возможные комбинации из них, – продолжал размышлять Кубла-хан.

– Я тоже думал о модели города, исходя из которой я мог бы видеть, какими могут быть другие города, – сказал Марко. – Этотгород состоял бы из одних исключений, невозможностей, противоречий, несуразностей и бессмысленности.

Если предположить, что созданная таким образом модель не существует, то исключая определенное количество аномальных элементов, мы увеличивали бы реальность существования этого города. Значит, достаточно мне убрать из своей модели исключения, и я рано или поздно обнаружу город, который существует хотя бы в виде исключения. Но подобные операции можно производить лишь до определенных границ, иначе я могу получить города, слишком правдоподобные, чтобы они существовали на самом деле.

V

С высоты балюстрады дворца великий хан наблюдал, как разрасталась его империя. Поначалу расширились линии границ, включив в себя покоренные территории, и теперь авангарды полчищ всадников все чаще натыкались на полупустыни, на жалкие селения, на области, где рис не хотел расти, на хилое население, высохшие реки, непроходимые чащи. «Пора бы моей империи, которая уж слишком разрослась вширь, – думал хан, – начать расти изнутри», и он принимался мечтать о гранатовых лесах с такими спелыми плодами, что на них лопалась кожура, о зебу на вертеле, о металлоносных жилах, отвалы которых сверкают яркими самородками.

Теперь, после многих хороших урожаев, амбары и закрома были полны. По разлившимся рекам сплавлялись целые леса бревен, предназначенных для поддержки бронзовых крыш храмов и дворцов, караваны рабов перенеслиизвилистые горы на другой континент. Великий хан наблюдал за империей, покрытой городами, которые довлели над землей и над людьми и были набиты богатствами, возгордились от украшений и пышности, усложнились от перенасыщения механизмами, раздулись и отяжелели.

«Империя рухнет под собственным весом», – думал Кубла-хан, и в его мечтах все чаще появлялись легкие, будто бумажные змеи, города, которые были ажурными, словно прозрачные кружева, как кисейные занавеси, города, похожие на прожилки листьев, на линии руки; города, тончайшую сущность которых можно было бы разглядеть сквозь непроницаемую для взора обманчивую толщу.

– Я расскажу тебе сон, который видел этой ночью, – сказал он Марко. – Посреди желтой равнины, усеянной метеоритами и валунами, я еще издали заметил устремленные в небо легкие колокольни города, расположенные таким образом, что Луна во время своего путешествия может передохнуть то на одной, то на другой из них или же покачаться на лебедках кранов.

И Поло ответил:

– Город, который ты видел во сне, называется Лалагией. Его жители посвятили его ночному небу для того, чтобы Луна помогала расти, до бесконечности расти всему в городе.

– Но при этом существует одна вещь, которой ты не знаешь, – добавил хан. – В знак своей признательности Луна наделила город Лалагию одной очень редкой привилегией: расти и оставаться легким.

Города-загадки. 5

Если вы мне поверите, я буду очень доволен. Теперь я расскажу об Октавии, городе-паутине. Между двух крутых гор есть пропасть, над которой и находится город, прикрепленный к обеим вершинам

канатами и цепями и соединенный внутри лестницами. Приходится осторожно ступать по деревянным перекладинам так, чтобы не попасть ногой в пустоту между ними, или же цепляться за ячейки пеньковой сети. Внизу не видно ничего на многие сотни метров: под ногами проплывают тучи, под которыми виднеется дно пропасти.

Такова опора города: она состоит из сети, служащей для хождения и поддерживающей город. Все остальное, вместо того, чтобы находиться над ней, подвешено снизу: веревочные лестницы, гамаки, дома в форме мешков, террасы, похожие на корзины аэростата, бурдюки для воды, газовые рожки, вертела для дичи, корзины на веревках, подъемные клети, трапеции и кольца для игр, канатные дороги, фонари, горшки с растениями, листья которых свисают книзу.

Жизнь обитателей подвешенной над пропастью Октавии более определенна, чем в других городах. Им хорошо известно, что прочность их сети ограничена и имеет свои пределы.

Города и обмены. 4

В Эрсилии для того, чтобы обозначить отношения родства, обмена, взаимозависимости или передачи прав, жители протягивают между домами белые, черные, серые или черно-белые бечевки. Когда их становится так много, что между ними уже невозможно пройти, жители переезжают в другое место, и после разборки домов остаются лишь столбы с натянутыми между ними бечевками.

С вершины горы, где они нашли временное пристанище вместе со своей мебелью, беженцы обозревают переплетение натянутых бечевок между столбами в долине. Город Эрсилия остался там, а они стали никем.

Таким образом, побывав в Эрсилии, ты постоянно натыкаешься на руины покинутых домов, которые не выстаивают долго без стен и без могил усопших, кости их разносятся ветром; остается лишь паутина переплетенных связей, жаждущая обрести свою форму.

Города и взгляд. 3

После семи дней перехода через леса человек, направляющийся в Боцисию, подходит к ней, но не видит ее. Город стоит на высоких сваях, вершины которых теряются за облаками и которые вбиты на значительном расстоянии друг от друга. Наверх можно подняться по небольшим лесенкам. Жители города редко спускаются на Землю: наверху у них есть все необходимое, и они предпочитают оставаться там. Из города до земли достают лишь эти опоры. На них стоят городки, которые в солнечный день бросают на листву деревьев угловатые тени.

Об обитателях Боцисии ходят различные толки: говорят, что они ненавидят Землю, что они ее обожествляют, и поэтому не смеют ее касаться, что она им нравится такой, какой была до их появления, что при помощи подзорных труб и телескопов, направленных вниз, они постоянно наблюдают за каждым листком дерева, каждым камешком и каждым муравьем, всматриваясь в них и радуясь собственному отсутствию на Земле.

Города и названия. 2

Городу Леандре покровительствуют два вида богов. И те и другие так малы, что их невозможно увидеть, и так многочисленны, что их невозможно сосчитать. Одни из них обитают у дверей домов, внутри их, у каждой вешалки и подставки для зонтиков, и если семья переезжает, они следуют за ней и въезжают в новый дом как только владельцы получат от него ключи. Другие предпочитают находиться на кухнях и прятаться за кастрюлями, в дымоходах или в чуланах с метлами: они привязаны к этому жилью, и когда семья переезжает, они остаются с новыми жильцами; возможно, они уже обитали в этом месте еще до постройки дома и жили в бурьянах участка, предназначенного под застройку, спрятавшись в заржавленном чугунке, а если дом будет снесен и на его месте построят нечто вроде казармы семей на пятьдесят, они разбредутся по кухням всех квартир и число их увеличится. Чтобы лучше различать их, будем называть одних Пенатами, а других Ларами.

Нельзя сказать, чтобы в одном доме Лары общались только с другими Ларами, а Пенаты – только с Пенатами; они бывают друг у друга в гостях, вместе прогуливаются по гипсовым карнизам и батареям центрального отопления, обсуждают то, что происходит в семье, легко ссорятся, но точно так же могут жить дружно долгие годы, и на вид их невозможно различить. Лары стали свидетелями того, как в стены их домов проникли Пенаты разных нравов и различного происхождения, а Пенаты вынуждены бок о бок уживаться как с важными Ларами, проживающими в пришедших в упадок дворцах, так и с осторожными и недоверчивыми Ларами из пригородных хижин.

Настоящая сущность Леандры является предметом бесконечных споров. Пенаты уверяют, что они являются душой города, даже если они находятся здесь без года неделю, и что если они уйдут, Леандра уйдет вместе с ними. Лары же считают Пенатов нежданными гостями, захватившими город, и настаивают на том, что Леандра вместе со всем, что в ней находится, и такой, какой она была до вторжения Пенатов, принадлежит только им. И только эта Леандра настоящая.

У них есть одна общая черта: когда что-то происходит в семье или в городе, Пенаты упоминают в разговоре предков, стариков, прабабушек и пратетушек и семьи, которые здесь жили прежде, а Лары – тот образ жизни, который существовал прежде и который нарушили Пенаты. Однако нельзя сказать, чтобы они жили только одними воспоминаниями: они мечтают о будущей карьере детей (Пенаты) или о том, каким мог бы быть этот дом и его окрестности, окажись они в хороших руках (Лары). Если ночью хорошо прислушаться, то в домах Леандры можно услышать бесконечные споры, которые то затихают, то вспыхивают с новой силой, гневные возгласы и ехидные смешки.

Города и мертвые. 1

Выйдя на площадь в Мелании. всегда можно услышать один и тот же диалог: хвастливый солдат и бездельник, выйдя из гостей, встретились с расточительным молодым человеком и куртизанкой, или же на пороге дома скупой отец дает последние наставления влюбленной дочери, но их перебивает глупый прислужник, который должен отнести сводне записку. Многие годы спустя, вернувшись в Меланию. можно застать продолжение того же диалога; за это время умерли бездельник, куртизанка и скупой отец, а их места заняли хвастливый солдат, влюбленная дочь и глупый прислужник, которых в свою очередь заменили лицемер, предсказательница и астролог.

Население Мелании обновляется: актеры умирают один за другим, а за это время рождаются те, кто займет их место в этом диалоге, где один будет выступать в такой-то роли, а другой – в такой-то. Когда кто-то из них меняет свою роль, навсегда выходит из нее или только приступает к ней, во всей цепочке происходят перемены, пока роли вновь не будут распределены, а в это время мудрая служанка будет продолжать ч отвечать рассерженному старику, ростовщик 6 продолжать преследовать оставшегося без наследства молодого человека, кормилица все так же будет утешать падчерицу, даже если их внешность и голоса отличаются от тех. которые были у них в прежней сцене.

Иногда случается, что один и тот же актер исполняет одновременно две или больше ролей: тирана, благодетеля или посланника, либо одну и тоже:роль исполняют несколько жителей Мелании; три тысячи из них становятся лицемерами, тридцать тысяч – мошенниками, сто тысяч – несчастными королями, дожидающимися признания своих подданных.

Со временем роли перестают быть такими, какими были изначально, поскольку любое действие ведет к развязке, которая наступает даже тогда, когда клубок окончательно запутывается, а препятствия возрастают Тот. кто появляется на площади время от времени, понимает, что диалог меняется от одного акта к другому, но жизнь обитателей Мелании слишком коротка, чтобы они успели это постичь.

Марко Поло описывал один мост, камень за камнем.

– На каком же из них держится этот мост? – спросил Кубла-хан.

– Мост держится не на том или ином камне, а на опоре, которая построена из этих камней.

Кубла-хан умолк и задумался. Потом сказал:

– Зачем ты мне рассказываешь о камнях? Меня интересует опора.

Поло ответил:

– Опоры без камней не бывает.

VI

– Приходилось ли тебе когда-либо видеть город, похожий на этот? – спросил Кубла-хан у Марко Поло.

Его рука в перстнях протянулась из-под шелкового балдахина и принялась обрисовывать в воздухе изогнутые дугой мосты над каналами, мраморные дворцы принцев, у порогов которых плещется вода, суету легких суденышек, передвигающихся зигзагами от гребков длинных весел, шаланды, с которых на базарную площадь выгружают корзины с овощами, балконы, террасы, купола, колоколенки, сады на островках, голубые лагуны.

В сопровождении Марко Поло великий хан посещал Хангшоу, древнюю столицу свергнутых династий, последнюю жемчужину, вставленную в его корону.

– Нет, ваше величество, – сказал Марко, – я никогда не смог бы представить, что подобный город может существовать.

Хан хотел заглянуть ему в глаза, но чужестранец отвел взгляд. За весь день Кубла-хан не сказал ни слова.

После захода солнца Марко Поло докладывал о результатах своих поездок на террасе царского дворца. Обычно великий хан, прикрыв глаза, внимал этим рассказам до тех пор, пока его первый зевок не подавал знак зажечь факелы и препроводить владыку в покои Его Величества Сна. Но на этот раз Кубла-хан не поддался усталости.

– Расскажи мне еще об одном городе, – настаивал он.

– Выехав оттуда, человек должен проскакать три дня в сторону между северо-востоком и востоком…

И Марко опять принялся перечислять названия, даты, события, обычаи в разных землях. Прежде казалось, что источник его рассказов неиссякаем, но на этот раз ему пришлось сдаться. Уже на рассвете он сказал:

– Ваше величество, я поведал обо всех городах, которые мне известны.

– Остается еще один, который ты не упоминал ни разу.

Марко Поло поник головой.

– Венеция, – сказал хан.

Марко улыбнулся.

– Каждый раз, описывая тот или иной город, я что-то беру от Венеции.

– Когда я расспрашиваю тебя о другихгородах, ты должен говорить о них. А когда о Венеции – ты должен говорить именно о Венеции.

– Для того чтобы оценить достоинства других городов, я вынужден их сравнивать с городом, который знаю лучше всего. Для меня это Венеция.

– В таком случае все рассказы о путешествиях тебе следовало бы начинать с отправной точки своего пути, описывая Венецию такой, какая она есть, и ничего не упуская из того, что ты можешь о ней вспомнить.

По поверхности озера пробегала легкая рябь, и отражение ветвей сада древнего дворца Сонг причудливо изламывалось в воде в виде плавающих листьев.

– Образы памяти, однажды высказанные словами, стираются, – сказал Поло. – И, может быть, я опасаюсь утратить всю Венецию сразу, если заговорю о ней. А может быть, говоря о других городах, я ее уже постепенно утратил.

Города и обмены. 5

В Смеральдине, городе на воде, сеть каналов накладывается и пересекается с сетью улиц. Чтобы добраться от одного места к другому, всегда можно выбрать между сухопутной дорогой и лодкой, но поскольку в Смеральдине самый короткий путь пролегает не по прямой линии, а по зигзагообразной, которая затем разветвляется во множество других, для прохожего существует не два, а множество путей, количество которых намного возрастает, если чередовать поездки в лодке с пешими переходами.

Таким образом, жители Смеральдины избавлены от скуки проходить каждый день по одним и тем же улицам. Более того: все эти пути расположены не в одной плоскости, а образуют что-то вроде многоярусных американских горок с маленькими лестничками, обходными путями, горбатыми мостами, подвесными дорогами.

Комбинируя высокие и низкие ярусы пути, каждый житель может ежедневно добираться в одно и то же место по разным дорогам. Самая рутинная и тихая жизнь в Смеральдине не знает повторений

Как и повсюду, тайные и авантюрные дела натыкаются здесь на самые серьезные препятствия В Смеральдине кошки, воры и тайные любовники выбирают самый непродолжительный путь, перепрыгивая с крыши на крышу, соскакивая с террас на балконы и огибая водосточные трубы, словно канатоходцы.

В самом низу, в темноте клоак гуськом пробегают крысы, заговорщики и контрабандисты; их головы высовываются из канализационных люков и коллекторов, они шастают у стен глухих переулков, перетаскивая от одного тайника к другому куски сыра, запрещенные товары, бочонки с пушечным порохом и пересекая компактно построенный город по лабиринту его подземных коммуникаций.

На плане Смеральдины следовало бы нанести чернилами разных цветов все эти сухопутные и водные, видимые и скрытые пути. Единственной трудностью при этом было бы начертить пути ласточек, разрезающих воздух над крышами, которые, расправив крылья, спускаются вниз по невидимой параболе, отклоняются от нее в сторону, чтобы схватить мошку, по спирали взмывают вверх, а все точки их воздушных троп находятся выше любой точки города.

Города и взгляд. 4

Прибыв в Филлиду. ты с удовольствием отмечаешь, сколь разнообразны мосты, переброшенные через каналы: двускатные, крытые, на сваях, мосты для прохода судов, подвесные мосты с ажурными парапетами: а также выходящие на улицы окна: узорчатые, мавританские, копьевидные, стрельчатые, с круглыми отверстиями или розетками над ними: какими разными материалами выстланы дороги и улицы: булыжником, каменными плитами, отесанными камнями, белыми и синими кругами. В любом месте город готовит для взгляда сюрприз: куст колючих каперцев, проросший из крепостной стены, статуи трех королев, установленные на одной консоли, луковицеобразный купол с тремя маленькими луковичками на шпиле. «Как счастлив тот. кто каждый день имеет возможность созерцать Филлиду и никогда при этом не устанет смотреть на то, что в ней есть!» – восклицаешь ты, с сожалением покидая этот город, по которому ты лишь успел пробежаться взглядом.

Возможно, тебе, наоборот, придется остаться в Филлиде и прожить в ней весь остаток своих дней Тогда город в твоих глазах очень быстро тускнеет, и ты больше не замечаешь розеток, статуй на консолях и куполов. Ты проходишь по зигзагам улиц, как и все жители Филлиды, видишь, где солнце, а где тень, где дверь, лестница или скамья, на которую можно поставить свою корзину, выемка, в которую может попасть твоя нога, если ты будешь невнимателен.

Весь остальной город ты не замечаешь. Филлида – это пространство, в котором ты выбираешь дорогу между точками, подвешенными в пустоте; самый кратчайший путь, чтобы добраться до палатки такого-то торговца, минуя окна такого-то заимодавца. Тебя интересует не то, что находится за пределами досягаемости взгляда, а то, что осталось внутри и со временем стерлось; если какой-то портик продолжает тебе казаться красивее остальных, то это потому, что лет тридцать тому назад здесь проходила прелестная девушка в одежде с широкими вышитыми рукавами, или всего лишь потому, что в определенный час дня солнечный свет падает на него под тем же углом, что и на другой портик, о котором ты уже не можешь вспомнить, где он находится. Миллионы глаз смотрят на окна, мосты, каперцы, словно пробегая взглядом по чистому листу бумаги. Много есть на свете городов, теряющих при рассмотрении всю свою привлекательность, как Филлида.

Города и названия. 3

Долгое время Пирра была для меня городом с высокими окнами и башнями, затиснутым между водами залива, словно кубок, на дне которого находится площадь, похожая на колодец, с колодцем в центре. Прежде я ее никогда не видел. Это был один из тех не видно моря, скрытого за дюной, стоящей на низком волнистом берегу, что улицы ее прямые и длинные, что дома ее стоят группами, что они невысоки, что их разделяют сложенные в штабеля доски строевого леса и что ветер вращает крылья водяных насосов. С тех пор название «Пирра» вызывает у меня это видение, это освещение, этот гул и воздух, в котором летает желтая пыль.

В моем сознании постоянно присутствует большое количество городов, которые я никогда не видел и никогда не увижу, названия которых вызывают тот или многочисленных городов, в которых я никогда не бывал, и представление о которых я могу составить лишь по их названиям: Евфразия, Одилия, Маргара, Гетуллия… Пирра находилась в этом ряду, отличаясь от остальных точно так же, как каждый из них представлялся единственным мысленному взору.

Настал день, когда путешествие привело меня в Пирру. Едва только я ступил на ее землю, как все то, что я представлял себе о ней, было позабыто; Пирра стала для меня такой, какой она есть на самом деле, и мне казалось, будто я всегда считал, что из города иной образ, либо фрагмент или отражения воображаемого образа. Пирра, высокий город над заливом, с площадью, внутри которой заключен колодец, тоже находится в этом ряду, но я больше не могу обозначить его каким-либо названием и даже не могу припомнить, как я мог дать ему это имя, которое означает совсем другое.

Города и мертвые. 2

До этого я никогда не добирался в своих путешествиях до Адельмы. Я прибыл туда, когда уже начинало смеркаться. Моряк на набережной, подхвативший брошенный канат и привязавший его к кнехту, был похож на человека, служившего когда-то вместе со мной в солдатах, и который давно умер. Был час оптовой торговли. Какой-то старик грузил на тележку корзину с морскими ежами, и лицо его показалось мне знакомым. Но когда я обернулся во второй раз. чтобы присмотреться к нему, он уже успел скрыться в маленькой улочке, и лишь тогда я понял, что он был похож на рыбака, который был уже в преклонном возрасте, когда я еще был ребенком, а значит, никак не мог до сих пор находиться среди живых. Меня поразил вид больного, в горячке скорчившегося на земле, с покрывалом на голове: за несколько дней до смерти у моего отца были точно такие же пожелтевшие глаза и точно такая же всклокоченная борода. Я отвел взгляд в сторону и больше не отваживался всматриваться в лица.

Я подумал: «Если город Адельма, в котором встречаются одни только мертвые, видится мне во сне, то это страшный сон. А если Адельма существует наяву, и в ней обитают живые люди, достаточно будет продолжить рассматривать лица людей до тех пор, пока их схожесть с кем-то не исчезнет и не появятся живые люди с печатью ужаса на лицах. И в том и в другом случае лучше особенно не присматриваться».

Торговка овощами, взвесив на весах кочан капусты, положила его в корзину, которую с балкона спустила на веревке девушка. Эта девушка была похожа на другую, из моих родных краев, которая сошла с ума от любви и покончила с собой. Торговка подняла лицо, это была моя бабушка.

Я подумал: «В жизни наступает такой момент, когда среди тех. кто окружает тебя, мертвых становится больше, чем живых. И тогда сознание отказывается воспринимать другие лица и их выражения: на каждое новое лицо оно накладывает старое изображение и для каждого находит маску, которая подходит ему больше всего».

Сгибаясь под весом оплетенных бутылей и бочонков, грузчики один за другим поднимались вверх по лестнице; их лица скрывали брезентовые капюшоны.

«Если они откинут капюшоны, я их узнаю», – подумал я. И все же я не спускал с них глаз: достаточно было мне взглянуть на толпу, заполонившую улочки, я тут же замечал, как в меня всматривались незнакомцы, пришедшие издалека, чтобы опознать меня, словно мы были когда-то знакомы. Возможно, для них я тоже был похож на кого-то из мертвых. Едва я только приехал в Адельму, как тут же стал одним из них, перешел через какую-то грань и, оказавшись на одной стороне вместе с ними, затерялся в этом море глаз, морщин и гримас.

Я подумал: Может быть, Адельма – это город, куда прибываешь, когда умрешь и где встречаешь всех тех, кого ты когда-то знал. Это значит, что и сам я умер». И еще я подумал: «Это также значит, что и там, на том свете, нет счастья».

Города и небо. 1

Извилистые улочки со ступенями, узкие проходы и хижины Евдоксии лепятся к крутой горе. Говорят, где-то хранится ковер, на котором можно увидеть настоящие очертания города. На первый взгляд, ничто не может так мало походить на Евдоксию, как этот рисунок на ковре, состоящий из симметричных фигур, мотив которых повторяется вдоль прямых линий или кругов, вышитых яркими разноцветными нитями. Но если внимательно всмотреться, замечаешь, что каждой точке на ковре соответствует определенная точка города, и что все то, что имеется в городе, отражено на рисунке, а веши расположены на нем так, что становится видно их настоящее соотношение, которое по рассеянности не замечаешь из-за толкучки и шума города.

Поверхностному взгляду в Евдоксии все запоминается вперемешку, вместе со ржанием мулов, черными пятнами копоти и запахом рыбы, а на ковре видно, что в городе существует точка, с которой угадываются его настоящие пропорции и ясная геометрическая схема каждой мельчайшей его детали

В Евдоксии легко заблудиться, но если ты внимательно всмотришься в ковер, то узнаешь в темно-красной, голубой или малиновой линии именно ту улицу, которую ты искал и которая широким изгибом выводит тебя туда, где действительно находилась цель предпринятого тобой путешествия. В неподвижном рисунке ковра каждый житель Евдоксии видит изображение города, замечает отражение только его одного охватывающего ужаса, и каждый может прочесть в причудливых узорах ответ на свой вопрос, историю своей жизни, капризы судьбы.

О странном соотношении между двумя столь разными элементами, как ковер и город, спросили оракула. Его ответ был таков: один из них имеет форму, данную богами звездному небу и орбитам, по которым вращаются миры, а второй является приблизительным ее отражением, как и каждое дело рук человеческих.

Давно уже различные предзнаменования с уверенностью указывают на то, что гармоничный рисунок на ковре имеет божественное происхождение: точно так же, не оставив места для споров, были истолкованы слова оракула. Но из этого можно сделать совершенно противоположное заключение: вероятнее всего, город Евдоксия представляет собой карту Вселенной такой, как она есть: точкой, разрастающейся по воле случая, со своими зигзагообразными улицами, рушащимися в облаке пыли друг на друга домами, пожарами и криками ужаса в темноте.

– Так значит, это было путешествие в память!

Находившийся постоянно настороже великий хан вскакивал в своем гамаке каждый раз, когда замечал в голосе Марко нотки ностальгии.

«Значит, ты ездил так далеко только для того, чтобы утолить свою тоску по родине!»

Или же:

«Из своих путешествий ты привозишь багаж, состоящий только из одних сожалений!»

И с сарказмом добавлял:

«По правде говоря, невелико приобретение для купца Ее Светлости!»

Это было конечной точкой, на которую были направлены все расспросы Кубла-хана о прошлом и будущем: в течение часа он играл с Марко, как кошка с мышью, а затем припиралМарко к стене, наваливался на него, упираясь коленом в грудь и схватив его за бороду.

«Вот что я хотел бы от тебя узнать! А теперь признавайся, что ты обманываешь меня!»

В действительности же они сидели не шевелясь, не проронив ни слова, и наблюдали за тем, как медленно вьется из их трубок дым. Облачко дыма то уносилось ветром, то застывало над ними, и в этом заключались ответы на некоторые вопросы. Когда ветер уносил дым, Марко представлялась дымка, покрывающая морские просторы или гряды гор. Развеиваясь, она оставляла сухой прозрачный воздух, в котором угадывались далекие города. Его взгляд хотел проникнуть за стену испаряющейся влаги: форма вещей различается лучше издалека.

Когда же облачко дыма, который они выдыхали, зависало, оставаясь плотным и почти неподвижным, оно вызывало другие образы, например, смога, висящего над крышами домов метрополий и плотной удушливой массой окутывающего просмоленные улицы. И это не легкая дымка памяти и не прозрачная сухость, а образовавшаяся над городом копоть сгоревших жизней, разбухшая губка, впитавшая в себя живую материю и лишившая ее движения, засорение прошлого, настоящего и будущего, которое в иллюзии движения не дает выхода обгоревшему существованию: то, что ты понимаешь под путешествием.

VII

КУБЛА-ХАН: Не знаю, когда ты успел побывать во всех странах, которые ты мне описываешь. Мне кажется, что ты никогда не выходил из этого сада.

ПОЛО: То, что я вижу, и то, что делаю, обретает свой смысл только в мысленном пространстве, где царствует такой же покой, такая же сень, такая же тишина, которую нарушает лишь шелест листвы, как и здесь. Когда я собираюсь с мыслями, то постоянно вижу себя в этом саду, в этот вечерний час, в твоем обществе, о, господин, хотя в этот момент я занят тем, что не давая себе отдыха, поднимаюсь вверх по зеленой, полной крокодилов реке или считаю бочонки с соленой рыбой, которые загружают в трюм.

КУБЛА-ХАН: Я тоже не уверен, что нахожусь здесь, прогуливаюсь среди голубых фонтанов, вслушиваюсь в эхо водяных струй, а не скачу на взмыленном коне во главе своейармии, завоевывающей страны, которые ты должен описывать, или же не рублю пальцы воинам, которые взбираются на стены осажденной крепости.

ПОЛО: Возможно, этот сад существует только в тени наших прикрытых глаз, и ты никогда не прекращал поднимать пыль на полях сражений, а я – ездить с мешками, набитыми перцем, по ярмаркам далеких стран, но каждый раз, когда посреди гула боя или шума толпы мы прикрываем глаза, нам дано оказываться здесь, одетыми в халаты из драгоценного шелка, чтобы разобраться в том, что мы видели и пережили, произвести подсчеты, взглянуть на все с расстояния.

КУБЛА-ХАН: Возможно, наш диалог происходит между двумя жалкими оборванцами по имени Кубла-хан и Марко Поло, которые роются на свалке, разбирая кучи ржавого железа, тряпья и обрывков бумаги. Опьянев от нескольких глотков плохого вина, они воображают себе, как вокруг них начинают сверкать все сокровища Востока.

ПОЛО: Возможно, от мира остались всего лишь покрытая отбросами земля да висячий сад великого хана.

Города и взгляд. 5

Спустившись с перевала, путник неожиданно оказывается перед городом Морианой. Сверкают на солнце алебастровые двери, коралловые колонны поддерживают тяжесть инкрустированных фронтонов, в стеклянных, похожих на аквариумы виллах проплывают тени танцовщиц в серебристой чешуе. Если для путника это не первое путешествие в жизни, то ему уже известно, что подобные города имеют и другую, обратную сторону: достаточно ему пройти по городу, сделав полукруг, и перед его взглядом предстанет скрытое лицо Морианы: пространство, покрытое ржавым железом, мешковиной, осями с торчащими из них гвоздями, черными от копоти трубами, кучками маленьких горшочков, слепыми стенами со стершимися надписями, ободранными стульями да веревками, годящимися разве только для того, чтобы повеситься на них на какой-нибудь прогнившей перекладине.

Кажется, что в соответствии с перспективой, делающей его образы более разнообразными, город переходит с одной стороны в другую: на самом же деле между двумя сторонами, из которых он только и состоит, нет никакого пространства, он похож на лист бумаги, где на одной стороне нарисовано одно лицо, а на другой – другое, которые не могут ни разделиться, ни увидеть друг друга.

Города и названия. 4

История славного города Клариссы полна потрясений. Он неоднократно погибал и вновь расцветал, считая самую первую Клариссу истинным примером величия, по сравнению с которой современное состояние города может вызывать лишь вздохи сожаления при каждом перемещении звезд.

В эпохи, когда наступал упадок, в опустошенном чумой городе здания медленно разрушались из-за обвалов каркасов и карнизов, оползней почвы, бесхозяйственности и других причин. Затем Кларисса вновь медленно заселялась, по мере того как из подвалов и берлог выбирались те, кому удалось выжить, и, словно крысы, рылись в грудах мусора, подбирали и кое-как чинили вещи, уподобляясь вьющим свое гнездо птицам. Они набрасывались на все, что только можно было снять и приспособить для другой цели: обои из парчи становились простынями, в мраморные урны усопших высаживался базилик, а кованые решетки на окнах гинекеев превращались в шампуры. На них на огне костра, сложенного из остатков драгоценной мебели с инкрустацией, жарилось кошачье мясо. Поднявшаяся на ноги с помощью разрозненных обломков бывшей Клариссы, от которой больше не было прока, появлялась на свет Кларисса выживающая, целиком состоящая из жалких хижин и избушек, грязных потоков воды да клетушек, приспособленных под жилье. И тем не менее из былого величия Клариссы почти ничего не утрачивалось: она здесь, вся целиком, только расставлена в другом порядке и не меньше чем прежде приспособлена для нужд ее обитателей.

После убожества наступают более веселые времена: из Клариссы, представлявшей собой жалкую куколку, появляется новая Кларисса – великолепная бабочка. Наступает период изобилия. Из других мест сюда стекаются люди, и город уже не имеет больше ничего общего с Клариссой и с прежними Клариссами. Чем больше он разрастается на месте бывшей Клариссы и под ее названием, тем очевиднее, что он удаляется от нее и разрушает ее столь же быстро, как это делают крысы или плесень: несмотря на горделивую новую роскошь, он воспринимается как нечто чужое и неуместное.

В этот период остатки былого, первого величия опять меняют свое место. Предметы роскоши теперь хранятся под стеклянными колпаками, лежат на велюровых подушках музейных витрин, и вовсе не потому, что уже больше ни на что не пригодны, а потому, что с их помощью хотят восстановить облик города, о котором уже никто и ничего не знает.

В дальнейшем периоды упадка Клариссы все так же сменялись периодами изобилия. Население и обычаи неоднократно менялись: оставались лишь название, местность да самые прочные предметы. Каждая новая, ожившая Кларисса, со своим телом и дыханием, содержит в себе цепочку осколков древних или умерших Кларисс. Никто не знает, когда на вершинах колонн оказались коринфские капители: помнят только то, что на одной из них, долгое время находившейся в курятнике, стояла корзина, в которую куры отгадывали яйца, а затем она перебралась в Музей капителей и заняла место рядом с другими предметами коллекции. Уже позабыт порядок, в котором чередовались различные эры, и лишь неточные предания, без единого доказательства, повествуют о существовании первой Клариссы: ведь капители могли изначально стоять в курятниках, а уж затем в храмах, а в мраморных урнах поначалу могли высаживать базилик, а уж затем помещать в них прах умерших. С уверенностью можно утверждать лишь одно: в определенном пространстве перемещается определенное количество предметов, и их либо вытесняет море новых предметов, либо они безвозвратно ломаются: единственное правило состоит в том, чтобы уметь их перемешивать каждый раз так, чтобы они смотрелись вместе. Возможно, Кларисса всегда была не чем иным, как кучей выщербленных, причудливых, никому не нужных останков.

Города и мертвые. 3

Никакой другой город не может так наслаждаться беспроблемной жизнью, как Евзапия. Чтобы переход от жизни к смерти не был чересчур резким, его жители построили под землей точную копию своего города. Трупы, высушенные так, что от них остается обтянутый желтоватой кожей скелет, сносятся вниз, где они продолжают заниматься тем, что делали при жизни. Предпочтение отдается моментам веселья и беззаботности: большинство из них сидит за накрытыми столами или застыли в позах так, словно танцуют или играют на трубе. Но все же при этом под землей представлена профессиональная деятельность живущих в Евзапии людей, особенно та, которой они с удовольствием занимались при жизни: вот часовщик в своей мастерской, полной остановившихся механизмов, приложив пергаментное ухо к настенным часам, прислушивается к их неровному ходу; цирюльник намыливает сухой кисточкой скулы актера, который репетирует свою роль, уставившись в текст пустыми глазницами: девушка, череп которой оскалился в улыбке, доит скелет коровы.

Конечно, есть немало живых, которые после смерти хотят иной судьбы, чем была у них при жизни: в некрополе полным-полно охотников на львов, бывших меццо-сопрано, банкиров, скрипачей, герцогинь, содержанок и генералов, которых намного больше, чем когда либо можно было бы насчитать в городе живых.

Миссия препровождать мертвых вниз и устраивать их в желаемом месте доверена братству кагуляров Никто другой не имеет доступа в Евзапию мертвых, и только они приносят вести оттуда.

Они говорят, что среди мертвых существует братство, помогающее им в их деле, и что кагуляры после смерти продолжают выполнять ту же работу в другой Евзапии; они даже утверждают, что некоторые из мертвых кагуляров не только ходят под землей, но и продолжают появляться на поверхности. Несомненно, власть этой организации над живыми жителями Евзапии очень велика.

Они говорят, что каждый раз, спускаясь в подземелья, они обнаруживают перемены в нижней Евзапии и что мертвые вносят небольшие, но хорошо продуманные изменения в свой город, которые далеки от сиюминутных капризов и являются плодами зрелого рассуждения. С каждым годом, говорят они, Евзапия мертвых меняется до неузнаваемости. И тогда живые, чтобы не отставать от мертвых, переделывают все в своем городе так, как им об этом рассказывают кагуляры. Таким образом, однажды Евзапия живых принялась копировать свою подземную копию.

Они говорят, что это происходит уже давно, и в самом деле, похоже, что мертвые построили верхнюю Евзапию по подобию своего города. Они говорят, что в обоих городах-близнецах уже невозможно отличить живых от мертвых.

Города и небо. 2

В Версавии распространено следующее верование: будто в небесах существует другая Версавия. в которой отражаются все самые возвышенные чувства и благородные поступки в городе, и что если земная Версавия будет подражать небесной, она сольется с ней в единый город. Традиционно он представляется городом из массивного золота с серебряными соединениями стен и алмазными дверями домов, городом – жемчужиной в драгоценной оправе с инкрустацией, таким, каким его могут сделать максимальные познания в драгоценных металлах и небывалое трудолюбие. Следуя этому верованию, жители Версавии почитают все, что имеет отношение к их небесному городу: они копят благородные металлы и редкостные камни, отбрасывая случайные, и старательно трудятся над разработкой сложных форм.

В то же время эти жители верят в то. что под землей существует другая Версавия, куда стекается все недостойное и некрасивое. Их постоянной заботой является уничтожение всякой связи и схожести Версавии со своей подземной сестрой. Считается, что в нижнем городе перевернутые урны для мусора служат крышами домов, из-под которых выпирают огрызки сыра, засаленные обрывки бумаг, вода после мытья посуды, остатки спагетти, использованные бинты. Или же что он попросту состоит из той темной, мягкой, плотной и смолянистой материи, которая из человеческого кишечника попадает в канализацию, проходит из одной черной дыры в другую, пока не попадет на поверхность своего последнего подземного пристанища, и что именно из этих свернутых спиралями куч в этом фекальном городе возникают здания со скрученными шпилями.

В верованиях Версавии есть доля истины и доля заблуждения. То, что город имеет свое небесное и земное отражение, верно, но они ошибаются насчет того, из чего они состоят. Ад, который таится на самых больших глубинах Версавии, представляет собой город, созданный самыми лучшими архитекторами и построенный из самых дорогих материалов, которые находятся под землей: все его механизмы, вплоть до мельчайших колесиков, работают безупречно, и он украшен гирляндами, бахромой и воланами, подвешенными к каждой трубе и к каждому рычагу.

Стараясь накопить караты своего совершенства. Версавия принимает за добродетель то, что на самом деле является не чем иным, как навязчивой идеей наполнения порожнего сосуда, которым она является; она не понимает, что единственные моменты ее счастливого самозабвения наступают тогда, когда она перестает обращать на себя внимание и расслабляется В то же время над Версавией летает небесное тело, блистающее всем, что есть хорошего в городе и содержащее сокровища, состоящие из предметов, выброшенных в хлам: планета, где в воздухе летают картофельные очистки, дырявые зонтики, рваные чулки, сверкающая осколками битого стекла, оторванными пуговицами и шоколадными обертками, устланная трамвайными билетами, обрезками ногтей, мозолей и яичной скорлупой. Таков этот небесный город, а в его небе летают планеты с длинными хвостами, запущенные на орбиту благодаря единственному свободному и счастливому порыву, на который оказались способны жители Версавии, города, перестающего быть скупым, расчетливым и гоняющимся за прибылью лишь только тогда, когда его жители опорожняют свои желудки/

Города без границ. 1

Каждый день город Леония полностью обновляется: каждое утро его жители просыпаются в свежей постели, умываются мылом из только что распечатанной упаковки, одевают новые, с иголочки, пеньюары и халаты, достают из холодильников самой последней модели непочатые горшочки с молоком и слушают мелодии, доносящиеся из новейших радиоприемников.

Остатки предыдущей Леонии в чистых пластиковых мешках дожидаются на тротуарах приезда машин мусорщиков. Здесь собраны не только пустые тюбики из-под зубной пасты, перегоревшие лампочки, газеты, пустые коробки и обертки, но также нагреватели для ванн, энциклопедии, пианино и фарфоровые сервизы. Богатство Леонии измеряется не теми вещами. что каждый день производятся, поступают в продажу и покупаются, а теми, что выбрасываются на свалку, чтобы уступить место новым. Можно даже задуматься над тем. что важнее для жителей Леонии: удовольствие обладать другими, новыми вещами, как они сами это утверждают, или же выбрасывание, удаление и полное уничтожение и избавление от постоянно возникающего мусора. Естественно, что при этом мусорщиков встречают, как ангелов, а их деятельность, заключающаяся в вывозе остатков вчерашнего существования города, окружена молчаливым почтением, словно внушающий благоговение ритуал.

Никто не задается вопросом, куда мусорщики каждый день вывозят свой груз, естественно, за город, но с каждым годом город растет, и мусор должен вывозиться все дальше: производство наращивается, и от этого растут и наслаиваются на еще более обширных пространствах кучи мусора. Прибавь к этому тот факт, что чем больше промышленность Леонии преуспевает в создании новых богатств, тем долговечнее становится мусор, не поддаваясь ни времени, ни погодным условиям, ни ферментации и сжиганию. Леония окружена крепостью из неподдающихся разрушению материалов, которые возвышаются над ней со всех сторон

И вот результат: чем больше Леония выбрасывает различных вещей, тем больше появляется в ней товаров; осколки ее прошлого слепились между собой настолько, что образовали прочный панцирь, который уже невозможно убрать, и обновляющийся каждый день город полностью сохраняется в своей окончательной форме: вчерашний мусор добавляется к кучам мусора предыдущих дней, каждого дня, годов и всего его прошлого.

Отбросы Леонии могли бы постепенно заполонить весь мир, если бы бесконечная свалка не натыкалась за последней своей горной грядой на свалки других городов, которые тоже подальше вывозят горы мусора. Возможно, за пределами Леонии весь мир покрыт кратерами из мусора, в центре каждого из которых находится метрополия, непрерывно извергающая эту лавину. Таким образом, границы между враждующими городами представляют собой зловонные бастионы, где отбросы одной и другой стороны удерживают друг друга от падения, наваливаются друг на друга и перемешиваются.

Чем больше их высота, тем сильнее опасность обвала: достаточно, чтобы в сторону Леонии свалился горшочек из-под молока, старая шина или оплетенная порыжевшей соломой бутылка, как целая лавина из разрозненных пар обуви, календарей прошлых лет и высохших цветов похоронит город под собственным прошлым, от которого он понапрасну старался отделаться, перемешанным с прошлым других городов, которые наконец окажутся очищенными от него, а катастрофа сравняет с землей грязную горную гряду и сотрет с лица земли постоянно обновляющуюся метрополию. Другие города уже готовят компрессоры на колесах, чтобы разровнять площадку, разрастись самим на новых территориях и подальше вывозить новые отбросы.

ПОЛО: Возможно, террасы этого сада выходят только к озеру нашей мысли…

КУБЛА-ХАН:…и как далеко нас не заносила бы судьба, мы с тобой храним в себе эти молчаливые тени, разговоры и паузы в них, эти вечера, похожие друг на друга.

ПОЛО: Если только не сделать обратное предположение: все те, кто находится в лагерях накануне сражений или в портах, существуют только потому, что мы думаем о них, укрывшись за этой бамбуковой изгородью.

КУБЛА-ХАН: Да не будет ни труда, ни криков, ни вони, и пусть останется только одна эта азалея!

ПОЛО: Пусть грузчики, каменотесы, метельщики, поварихи, потрошащие кур, прачки, матери, кормящие грудью своих детей, существуют лишь только потому, что мы думаем о них!

КУБЛА-ХАН: По правде говоря, я о них никогда не думаю.

ПОЛО: Значит, их нет.

КУБЛА-ХАН: Это предположение кажется мне неверным. Без них мы не смогли бы проводить время, раскачиваясь в гамаках.

ПОЛО: Значит, второе наше предположение следует исключить. Но тогда напрашивается еще одно: все они существуют, а нет нас самих.

КУБЛА-ХАН: Мы уже установили, что нас не было бы здесь, если бы мы были среди них.

ПОЛО: Действительно, ведь мы находимся здесь.

VIII

Пол у подножия трона Кубла-хана выложен фаянсовыми плитами. Марко Поло в своем рассказе без слов расставлял на нем все то, что он привез из путешествий к границам империи: каску, ракушку, кокосовый орех, веер. Расставляя предметы в определенном порядке на белых и черных клетках и после некоторых размышлений переставляя их на другие, посланник пытался поведать великому хану о превратностях своего путешествия, состоянии империи, проблемах отдаленных крупных городов.

Кубла-хан был внимательным шахматистом: следя за движениями Марко, он обратил внимание на то, что некоторые предметы требовали соседства других или исключали это соседство, а также перемещались по определенной линии. Не обращая внимания на разницу форм предметов, он запоминал то, как они располагались по отношению друг к другу на фаянсовых плитах. Он подумал: «Если каждый город похож на шахматную партию, в тот день, когда я наконец разберусь в ее правилах, я смогу постичь свою империю, даже если мне никогда не дано узнать, какие в ней города и сколько их».

По правде говоря, для того, чтобы рассказывать ему об увиденных городах, Марко вовсе не требовалось прибегать к такому количеству предметов: достаточно было бы шахматной доски с привычными фигурами. В каждом случае любая из них могла бы иметь определенное значение: так, конь мог бы обозначать настоящего коня, впряженного в карету, армию на переходе или конную статую; королева могла бы быть дамой, склонившейся с балкона, фонтаном, церковью с луковицеобразным куполом или айвовым деревом.

Вернувшись из последнего путешествия, Марко Поло застал хана, ожидавшего его за шахматной доской. Движением руки Кубла-хан пригласил его присесть напротив и при помощи одних только шахмат рассказать о городах, в которых он побывал. Венецианец не растерялся. Шахматные фигуры из отполированной слоновой кости были большого размера: расставляя на доске грозные башни и коней, наносящих удары из укрытия, собирая вместе группы пешек, прокладывая в зависимости от ходов королевы прямые или окольные пути, Марко воссоздавал перспективу и пространство черных и белых городов, стоявших под небом в период полнолуния.

Разглядывая эти поверхностные детали пейзажей, Кубла-хан думал о том незримом порядке, которому подчиняются города, о тех правилах, по которым они появляются, обретают форму, процветают, приспосабливаются к эпохе, чахнут и превращаются в руины. Временами ему казалось, что он вот-вот должен открыть связную и гармоничную систему, существующую при всей бесконечности отклонений и дисгармонии, но ни одна из моделей не выдерживала сравнения с шахматами. Возможно, вместо того, чтобы ломать голову над тем, чтобы при помощи фигурок из слоновой кости вызывать образы, которые все равно обречены на забвение, достаточно было бы сыграть партию по всем правилам, присматриваясь к каждому новому положению, сложившемуся на доске, как к одной из бесчисленных форм, создающихся и разрушаемых системой.

Теперь Кубла-хану уже не требовалось отправлять Марко Поло в далекие путешествия: он удерживал его около себя для обсуждения бесчисленных шахматных партий. Понимание империи скрывалось за судьбой, начертанной ходом коня под прямым углом, вдиагональных рейдах офицера, в медленных и осторожных шагах короля или ничтожной пешки, в непреклонном развитии каждой партии.

Великий хан целиком погружался в ход игры, но теперь он не понимал ее цели. Она завершалась победой или поражением, но чего и над чем? Что было в ней настоящей ставкой? При мате вместо короля, снятого рукой победителя, остается белый или черный квадрат. Выделяя самое основное в своих победах, Кубла-хан пришел к следующему заключению: окончательная победа, иллюзорным результатом которой были различные сокровища империи, сводилась к отполированному квадратику из дерева: небытию…

Города и названия. 5

Склонившись над краем плато в час, когда зажигаются огни, можно увидеть город Ирину, различить ее очертания внизу и в прозрачном воздухе отчетливо разглядеть места, где больше окон, где город теряется в едва освещенных тропинках, где скопились тенистые сады, где вздымаются башни с сигнальными огнями; а в туманные вечера можно разглядеть неясное свечение, словно внизу находится пропитанная молоком, разбухшая губка.

Пастухи, перегоняющие по плато свои стада, птицеловы, проверяющие свои силки, и отшельники, собирающие здесь травы, смотрят вниз и говорят об Ирине. Иногда ветер оттуда доносит до них музыку больших шарманок и труб, треск и шипение петард во время праздников, иногда – раскаты пулеметных очередей, взрывов пороховых погребов под желтым небом, освещенным пламенем гражданской войны. Те, кто наблюдает за всем этим с высоты, делают предположения о том, что происходит в городе, и обсуждают, было бы им приятно или нет находиться в Ирине этим вечером. И вовсе не потому, что они собираются туда – дороги, спускающиеся вниз, очень плохие. – а потому, что Ирина, как магнит, притягивает к себе взгляды и мысли тех, кто находится наверху.