И побольше флагов

Он никогда ей не нравился – ни он, ни его брат, который, если выбирать, все-таки лучше, но оба они до неловкости нудные ребята. Однако в это утро речь премьер-министра была выше всяких похвал, словно он наконец-то осознал всю меру своей ответственности. Она пригласит его на завтрак. Хотя, возможно, он будет занят; помнится, в военное время кто только не ссылается на занятость. Мысли леди Сил перенеслись в прошлое, к другой войне, которая до этого утра именовалась Большой войной. Из самых близких ей людей никто не воевал: Кристофер был слишком стар, а Тони – слишком молод. Ее брат Эдвард начинал службу младшим бригадным генералом; в колледже, готовящем штабных офицеров, его на руках носили, а вот карьера у него непонятным образом не задалась. В 1918 году в Дар-эс-Саламе он был по прежнему младшим бригадным генералом. Невеселым временем была та война: многие из ее друзей облачились в траур, и Кристофера так огорчала коалиция. Сколько горечи все они испытали, признав Ллойд Джорджа, но Кристофер как патриот принес эту жертву – наверно, только она одна знала, чего это ему стоило. Тяжелее всего пришлось после перемирия – звание пэра продавалось, как картошка, условия договора оказались ошибкой. Кристофер всегда говорил, что в перспективе они еще заплатят за это.

Над Лондоном разнесся отвратительный, все еще непривычный вой сирен воздушной тревоги.

– Тревога, миледи.

– Да, Андерсон, я слышала.

– Вы спуститесь вниз?

– Нет. Пока во всяком случае. Проследите, чтобы вся прислуга спустилась и чтобы люди не особенно волновались.

– Вам понадобится ваш противогаз, миледи?

– Нет, не думаю. Из того, что говорил мне сэр Джозеф, я заключила, что опасность газовой атаки минимальная. Смею предположить, что тревога эта учебная. Оставьте его на столе.

– Это все, миледи?

– И постарайтесь успокоить девушек.

Леди Сил вышла на балкон и, посмотрев вверх, оглядела чистое небо. Попробуй они только атаковать нас и получат то, на что явно не рассчитывали, подумала она. Пора проучить этого человека. Одни неприятности от него все эти годы. Задумчивая, она вернулась к своему креслу. И уж по крайней мере поклонницей этого вульгарного Риббентропа она никогда не была. И на порог к себе не пускала, даже когда эта гусыня Эмма Гранчестер нам всем плешь проела, умоляя быть с ним поласковее. То-то сидит теперь в дурах!

Леди Сил хладнокровно ждала начала бомбовых ударов. Андерсону она сказала, что тревога, вероятно, учебная, но сказано это было для слуг – иначе они могли бы запаниковать – не Андерсон, конечно, а девушки. Но в глубине души леди Сил была уверена, что бомбы вот-вот посыплются. В этом все немцы: вечно пыжатся и надувают щеки, пускают пыль в глаза, делая вид, что они лучше всех. История, которую леди Сил изучала в школьные годы, была проста и сводилась к рассказу о стойкости добра в борьбе с превосходящими его силами зла, и отзвуки славных боевых побед ее страны еще звенели музыкой в ушах – Креси, Азенкур, Кадис, Бленхейм, Гибралтар, Инкерман, Ипр. Англия вела многочисленные и разнообразные войны с противником самым разнообразным, вступала в те или иные союзы, воевала по причинам иной раз самым темным и непонятным, но всегда действия ее были справедливы, рыцарски доблестны и крайне успешны. Нередко, будучи в Париже, леди Сил преисполнялась гордостью за то, что в ее народе так никогда и не привился обычай называть улицы в память о военных подвигах. Оставим эту привычку французам, чьи победы недолговечны и имеют значение лишь узкоспециальное, но использовать великие свидетельства священной правоты и справедливости, проставляя их на почтовых конвертах, украшая ими вывески шляпниц и педикюрш, было бы позором и низостью, до которой не додумались даже радикалы.

Подобно живым картинам на благотворительном балу, в ней ожили надписи, выгравированные на стальных табличках в ее классной комнате: «Сидни при Зютфене», «Вулф при Квебеке», «Нельсон при Трафальгаре». (Только Веллингтон не удостоился места на этом празднестве: на него наехал Блюхер, оттолкнув, вылез вперед с типичной прусской наглостью, чтоб урвать от плодов победы, завоеванной не им!) И к этому гордому списку имен (мешавшихся в сознании леди Сил с сонмом тех воплощений богатства и респектабельности, что представлены на Сквадрон-Лоун в Коусе и толкутся со своими первостепенной важности замыслами по всем приемным, холлам и бильярдным) присоединилось в это утро новое имя – лица, дотоле здесь вряд ли уместного, – Бэзила Сила.

Ущерб, нанесенный ей последней войной, был невелик, можно сказать, никакого ущерба она не потерпела, если не считать потерями солидные иностранные вложения и репутацию ее брата Эдварда как стратега. Но вот теперь ей есть что принести на алтарь отечества – сына. У Тони слабое сердце и замечательная карьера, Фредди ей не кровный родственник, и склад характера у него не героический. А вот Бэзил, ее непутевый, так некрасиво, так грубо заставлявший мать разочаровываться, Бэзил, кого непостижная склонность к дурному обществу так часто за последние десять лет приводила к досадным ссорам и потасовкам, чья веселая жизнь так не соответствовала тому, что понимал под веселой жизнью его дядя Эдвард; Бэзил, похитивший ее изумруды и сделавший миссис Лайн столь печально знаменитой, Бэзил с его особенностями характера, поглощенными теперь зрелым английским мужеством, наконец-то вспомнил о наследии предков! Надо будет попросить Джо, чтобы подобрал ему полк поприличнее. Наконец, все еще погруженная в размышления, она услышала сигнал отбоя.

Сэр Джозеф Мейнверинг завтракал в тот день с леди Сил согласно договоренности, достигнутой заранее на предыдущей неделе, когда ни он, ни она не знали, что выбранный ими день войдет в календари всего мира и останется там до скончания времен. Прибыл он к назначенному часу, прибыл точно, как всегда, как в каждую их встречу, которых за долгие годы их дружбы было не сосчитать.

Сэр Джозеф не слыл усердным богомольцем и церковь посещал, лишь когда гостил в каком-нибудь из тех редкостных и в высшей степени достойных домов, где подобная практика еще существовала. Однако в это воскресенье он испытывал состояние, которое без преувеличения можно было бы характеризовать как родственное трепетному религиозному экстазу. Назвать это очищением не подымется рука, но, безусловно, события этого утра несли в себе нечто очистительное, и во всей повадке сэра Джозефа и поступи его заметна была необычная живость, словно, хлебнув винца на дружеской пирушке, он ощутил себя лет на десять моложе.

Леди Сил питала глубокую личную привязанность к старому дуралею – чувство, подобное которому не вызывал никто другой из многочисленных ее друзей. Она во всем полагалась на него с доверчивостью непостижимой, хотя и весьма распространенной.

– Будем только мы вдвоем, Джо, – предупредила она, обменявшись с ним приветствиями. – Гранчестеры обещали быть, но ему пришлось поспешить на аудиенцию к королю.

– Так это же просто прекрасно! Да, полагаю, все мы сейчас вновь окажемся страшно заняты. Правда, не знаю пока, чем именно стану заниматься, но это прояснится завтра утром, когда я побываю на Даунинг-стрит. Рискну предположить, что меня назначат кем-то вроде консультанта при Военном министерстве. Приятно вновь чувствовать себя в центре событий, будто перенесся на десять лет вспять. Волнующее время, Синтия… Волнующее время!

– Это одна из причин, по которой я хотела повидаться с Эммой Гранчестер. Придется организовать множество комитетов. В прошлую войну мы занимались бельгийскими беженцами, на этот раз, думаю, это будут польские. Жаль только, что это народ, языка которого мы не знаем.

– Нет, нет, на этот раз никаких бельгийцев! Война будет совсем другой во многих отношениях. Экономическая война на истощение, вот как я это вижу. Кстати, замечу, что и система военных сводок, и убежища – все это у нас уже существовало… Радикалы лишь копируют нас, как по нотам. Надо думать, авианалетов не предвидится, на Лондон во всяком случае. Возможно, они попытаются бомбить морские порты… О, вчера в «Бифштексе» у меня был интересный разговор с Эдди Бесте-Бингемом. У нас в запасе имеется ценнейшая штука, новшество, так называемые СБР[7], это их удержит.

– Дорогой Джо, вы всегда в курсе самых обнадеживающих известий! А что такое СБР?

– Тут для меня нет полной ясности, ведь это военная тайна.

– Бедняжка Барбара принимает в Мэлфри эвакуированных.

– Какая ужасающая новость! Милый сонный Мэлфри… Как представишь себе детей из Бирмингемской школы-интерната в изысканом резном антураже Гринлинга Гиббонса… Что за ерунда, Синтия! Вам известно, что я менее всего склонен делать скоропалительные прогнозы, но думаю, что как аксиому можно принять одно: авианалетов на Лондон не будет. Немцы не посмеют перейти линию Мажино, а случись это, Франция все равно выстоит. Что же касается нас, то немецкие авиабазы расположены слишком далеко, чтобы с них атаковать нашу территорию. Но если это все же произойдет, СБР в два счета очистят от них небо.

– Джо, – сказала леди Сил, когда они, оставшись одни, сидели за кофе. – Я хочу поговорить с вами о Бэзиле.

Как часто за прошедшие двадцать лет слышал сэр Джозеф эти веские слова, произнесенные с самыми различными модуляциями голоса в зависимости от настроения, но всегда и неизменно служащие прелюдией не то чтобы к скуке, а скорее к понижению градуса и содержательности разговора. Лишь во время этих исполненных материнской заботы консультаций Синтия утрачивала статус отличной собеседницы, лишь тогда она, переставая давать и дарить, требовала, как казалось, определенной налоговой платы за сокровища своей дружбы.

При желании сэр Джозеф мог бы вычертить график частоты и накала их бесед на эту тему. На графике этом отобразился бы уверенный подъем, начинавшийся где-то в детской и проходивший через все школьные годы и вплоть до университета, когда сэр Джозеф призывался в качестве аплодирующего свидетеля замечательных плодов раннего развития Бэзила.

В те дни он воспринимал Бэзила таким, каким тот и выглядел, – блестящим и во всех отношениях прекрасным юношей, которому грозит опасность порчи. Затем, к концу второго года пребывания Бэзила в Баллиол-колледже, произошел ряд сейсмических толчков, вызвавших у Синтии Сил либо немое недоумение, либо вспышки горести. Далее разразилась первая катастрофа, а непосредственно за ней умер Кристофер. Начиная с этого времени и в течение пятнадцати лет, линия графика то, ныряя, опускалась вниз, то вздымалась на головокружительную высоту в зависимости от количества совершенных Бэзилом беззаконий, то достигавших предела, то падавших в трясину обыденности; при этом со временем наметилась обнадеживающая тенденция к сокращению количества падений, о чем свидетельствовал тот факт, что вот уже полгода о мальчике ничего слышно не было.

– А-а, – произнес сэр Джозеф. – О Бэзиле… – По выражению лица хозяйки дома он старался угадать, что от него потребуется: проявить критичность, сострадание или рассыпаться в поздравлениях.

– Раньше вы так часто помогали нам.

– Пытался помочь, – сказал сэр Джозеф, тут же воскресив в памяти длинный перечень неудачных попыток повлиять на судьбу Бэзила. – У мальчика столько славных качеств.

– С утра я так воодушевилась, думая о нем. А то в последнее время меня стали терзать сомнения, удастся ли вообще куда-нибудь пристроить Бэзила.

Он ведь такой особенный и ни на кого не похожий. Но эта война, как кажется, снимет с нас груз ответственности. В войне каждому найдется место, каждому, если он мужчина. Непохожесть Бэзила, его индивидуальность – вот в чем всегда была загвоздка. Вы это сами часто повторяли, Джо. А во время войны непохожесть, индивидуальность роли не играют. На фронте все просто мужчины, не так ли?

– Да, – неуверенно подтвердил сэр Джозеф. – Да. Индивидуальности Бэзилу не занимать, это уж точно. Ему ведь уже тридцать пять или тридцать шесть, да? Не многовато ли для новобранца?

– Глупости какие! В прошлую войну и сорокапяти-, и пятидесятилетние шли рядовыми на фронт и воевали ничуть не менее храбро, чем все прочие. Кстати, я хотела попросить вас переговорить с высшими чинами гвардейской пехоты и подобрать полк, наиболее ему…

За эти годы Синтия не раз подступалась к нему с трудновыполнимыми просьбами относительно Бэзила. Но эта просьба, прозвучавшая так легко и как бы вскользь, показалась сэру Джозефу одной из самых неприятных.

Но он был старым верным другом, человеком действия и – более того – тертым, жизнь, посвященная общественному служению, хорошо научила его различным уловкам и способам уходить от выполнения долга. «Конечно, дорогая Синтия, обещать я пока ничего не могу…»

Глава 3

Анджела Лайн возвращалась поездом с юга Франции. Обычно в это время она отправлялась в Венецию, но в этом году, когда только и разговоров было, что об этой нудной международной политике, она застряла в Каннах и оставалась там до последнего и даже позже. Знакомые французы и итальянцы утверждали, что война невозможна, утверждали уверенно до заключения пакта русских с Гитлером и уверенно вдвойне после заключения пакта. Англичане же говорили, что война будет, но не теперь. Одни только американцы чувствовали, что назревало, и знали точно, когда это разразится.

Сейчас она ехала в непривычно некомфортных условиях по бурлящей, сдвинувшейся с места, пришедшей в движение стране, готовой действовать, руководствуясь суровыми заповедями: «Il faut en finir»[8] и «Nous gagnerons parce que nous sommes les plus forts»[9].

Это было утомительное путешествие, поезд опаздывал уже на восемь часов, вагон-ресторан отцепили во время ночной стоянки в Авиньоне. Анджеле пришлось делить двухместное купе со служанкой и считать, что ей еще повезло, так как некоторые из ее знакомых вообще выехать не смогли, – остались ждать, пока дела хоть как-то наладятся и им выпадет случай, потому что пока никакие предварительные заказы, никакое бронирование ничего гарантировать не могли, а французы, похоже, отбросили всякую галантность, засунули ее в долгий ящик и перешли к откровенным выражениям вековечной враждебности.

На столике перед Анджелой стоял стакан воды «виши». Она потягивала из стакана, глядя на проплывавший за окном пейзаж, каждая миля которого говорила о том, что жизнь здесь меняется бесповоротно.

Голод и бессонная ночь делали Анджелу слегка рассеянной, отстраненной, словно уводя прочь от реальности, и ум ее, обычно такой быстрый и упорядоченный, теперь работал как бы в такт движению поезда, который то начинал трястись и качаться, поспешно наращивая скорость, то еле плелся, словно вслепую нащупывая путь от станции к станции.

Проходивший мимо открытой двери купе незнакомец мог беспрепятственно разглядывать Анджелу на предмет ее национальности, прикидывая, кто она такая и кем является в этом мире, и заключить в конце концов, что, должно быть, она американка, приехавшая закупать готовое платье для какого-нибудь модного торгового дома, рассеянность же ее вызвана тревогой за закупленные модели, беспокойством о том, как перенесут они тяготы пути по военным дорогам.

Одета дама в традициях высокой моды, но скорее напоказ, чем для того, чтобы прельщать, и, похоже, ни одна часть ее туалета, ни один предмет, который может содержаться в несессере из свиной кожи над ее головой, не являются выбором мужчины и не предназначены для его глаз. Ее красота была совершенно индивидуальной, Анджела явно не принадлежала к тому типу женщин, что станут гоняться за модной новинкой, желая приобрести ее в те безумные недели, что отделяют первое появление модели от того момента, когда дешевые копии заполняют рынок. Ее личность являлась как отражением, так и отрицанием последовательной череды модных тенденций. И все это было стянуто в ней в тугой узел, с годами становившийся все крепче и все яснее и четче ее характеризовавший.

Задержи любопытный пассажир свой взгляд на ней подольше, что было нетрудно сделать, ничуть не оскорбив ее, погруженную в себя и свои мысли, он был бы остановлен в своих изысканиях, начав изучать ее лицо. Если все, принадлежавшее ей, – вещи, громоздившиеся на верхней полке и вокруг нее, прическа, обувь, ногти, облачком овевавший ее еле ощутимый аромат духов, бутылка «виши» на столике и томик Бальзака в бумажной обложке рядом с бутылкой – красноречиво обозначали то, что сама американка, будь она и вправду, как это казалось, американкой, назвала бы личностью. Но лицо ее молчало. Оно могло быть вытесано из драгоценного камня, такое гладкое, спокойно холодноватое, светски отстраненное от всего человеческого. Незнакомец мог следить за ней милю за милей, как шпион, как любовник или как газетный репортер, что околачивается на улице возле запертого дома и не видит ни проблеска света в щели, не слышит ни шороха, ни шепота, ни движения за опущенными жалюзи фасада; и пропорционально его проницательности, в нем росло бы недоумение, и он проследовал бы дальше по коридору, раздосадованный и сбитый с толку.

Узнай он голые факты биографии этой женщины, на вид столь космополитичной, бесстрастной, пустой и светской, и он мог бы совершенно разувериться в своей способности судить о людях и зарекся бы делать это впредь, ибо Анджела была шотландкой и являлась единственным отпрыском миллионера из Глазго, веселого и жуликоватого, начинавшего как гангстер, а также женой архитектора-дилетанта и матерью крепко сбитого малопривлекательного сына, точной копии, как утверждали, деда, и жизнь ее так кипела в горниле страсти, что о богатой этой наследнице ее друзья отзывались не иначе как с эпитетом «бедная»: бедная Анджела Лайн.

Лишь в одном отношении досужий наблюдатель попал бы в точку: внешностью своей Анджела занималась без оглядки на мужчину. Иногда вспыхивают споры – и популярные газеты подхватывают их, силясь решить этот вопрос – станет ли женщина, оставшись на необитаемом острове, заботиться о том, что ей надеть. Что до Анджелы, то вопрос этот она решила, по крайней мере для себя, бесповоротно и окончательно. Находясь вот уже семь лет на необитаемом острове, она пеклась о своей внешности, делая это занятие единственным хобби, развлечением и отвлечением; это были усилия во имя себя одной, ради результата, получаемого также и только для собственного удовольствия. Она наблюдала за своим отражением, мелькавшим в зеркалах иного, цивилизованного мира, как наблюдает заключенный в темнице за проделками крысы, которую он приручил. (Ее мужу таким развлечением вместо моды служили гроты. Он скупал их по всей Европе, находя то в Южной Германии, то в Неаполе, и с большими трудностями перевозил в Гэмпшир.)

Вот уже семь лет, начиная с двадцати пяти, когда она уже два года как была замужем за своим эстетствующим денди, «бедная Анджела Лайн» любила Бэзила Сила. Это был один из тех романов, который, начавшись легко, как увлекательное приключение, так же легко, как забавный скандал, поначалу воспринятый друзьями, затем застыл и окаменел, словно под взглядом горгоны, приобретя невыносимое постоянство, как если бы насмешливые парни решили преподать всем страшный урок – дескать, вот к чему приводит естественная способность мужчины и женщины проникаться друг другом. Так приклеивают к контейнерам табличку «Осторожно, яд!»; так подчас выставляют в назидание на опасном повороте дороги разбитую вдребезги машину.

И, восприняв подобный урок, даже самый снисходительный отшатнется в ужасе и скажет: «Нет, как хотите, а что-то жалкое есть в этой паре».

Их отношения друзья считали «нездоровыми», понимая под этим малую степень сексуальности, действительно, не игравшую тут главной роли, ибо сексуально Бэзил тяготел к дурочкам, с Анджелой же его связывали совсем другие узы.

Седрик Лайн, бесцельно и безнадежно блуждая в вычурном своем одиночестве, лишь смущенно наблюдал, как растет и мужает его неукротимый отпрыск, и все повторял, что это beguin[10] уж, конечно, долго не продлится, чем проявлял минимальную степень прозорливости, ибо Анджела явно не имела шансов на избавление. Ничто, в отчаянии думала она, не способно разлучить нас, только смерть!

Даже вкус воды «виши» воскрешал в памяти образ Бэзила, и она вспоминала бессчетные за эти семь лет вечера, когда они засиживались допоздна, и он, напиваясь, говорил все яростнее, а она, потягивая воду, ждала момента, когда можно будет нанести удар, сильный и жестокий, прямо под дых его тщеславию, и так до тех пор, пока, совсем опьянев, он не становился недосягаемым для ее выпадов и, заставив ее замолчать, в конце концов, по-дурацки не ретировался.

Поезд тащился теперь со скоростью пешехода, и она отвернулась к окошку, за которым вереницей двигались грузовики с солдатами. Il faut en finir. Nous gagnerons parce que nous sommes les plus fort. Крутые ребята, эти французы. Позапрошлым вечером в Каннах один американец вспоминал, как в последнюю войну были расстреляны взбунтовавшиеся французские полки. «Жаль, что нет у них теперь командиров, равных старине Петену, чтобы возглавить борьбу», – сказал он.

Вилла в Каннах теперь заперта, ключ Анджела отдала садовнику. Может быть, вернуться туда ей уже не суждено. В этом году вилла вспоминалась лишь как место, где она так долго и тщетно ждала Бэзила. Он прислал телеграмму: «Международная обстановка исключает увеселительные вояжи». Она послала ему денег на дорогу. Ответа не последовало. Садовник найдет, что делать с овощами. Крутые ребята… И почему считается хорошо быть крутым, недоумевала Анджела. Сама она яйца вкрутую терпеть не могла, как не терпела и эти детские пикники с ними; сварены вкрутую, переварены, перехвалены за варку; признаваясь в любви к Франции, обычно подразумевают еду; древние самые сокровенные человеческие чувства помещали в кишки. Она была свидетельницей тому, как радовался один коммивояжер приближению их судна к Дувру и английской еде: «С души воротит от этой французской мешанины!» Обычное критическое высказывание, думала Анджела, применяемое многими и к французской культуре последних двух столетий: «мешанина», несвежие затхлые кусочки продуктов, вывезенных из Испании, Америки, России, Германии, под соусом на белом вине из Алжира. Франция погибла вместе с падением монархии. Сейчас там поесть как следует можно разве что в провинции. И опять все сводится к еде. «Что вас гложет?» Бэзил божился, что однажды в Африке ел местную девушку. А теперь вот уже семь лет, как он пожирает ее, Анджелу… Как лиса, пожиравшая того спартанского мальчишку… Спартанцы в Фермопилах перед боем расчесывали волосы.

Никогда Анджела не могла этого понять… Вот Алкивиад, тот, наоборот, остригся, чтобы выглядеть поблагообразнее… Что для спартанцев вообще означали волосы? Бэзилу перед армией придется постричься. Афинянин Бэзил за общим спартанским столом с выбритым затылком вместо темных волос, небрежно ниспадающих на воротник. Бэзил в Фермопильском ущелье…

Вернулась болтавшая с кондуктором служанка Анджелы.

Он говорит, что спальные вагоны, по его мнению, в Дижоне отцепят. Нам придется пересесть в сидячий. Ну не свинство ли это, мадам, если уплачено за спальный!

– Что ж, ведь теперь война. Думаю, со многим еще придется мириться.

– Мистер Сил пойдет в армию?

– Не удивлюсь, если так.

– Он и выглядеть будет по-другому, правда, мадам?

– Совершенно по-другому.

Они обе погрузились в молчание, и Анджела интуитивно, с исключающей все сомнения ясностью понимала, о чем думает служанка. Та думала: а что если мистера Сила убьют? Может, это и лучший выход для всех, кого это касается.

Греки Флаксман, падающие наземь среди фермопильских скал; страшные искореженные трупы, брошенные на проволоку нейтральной полосы… Пока смерть нас не разлучит. И в потоке случайных слов и ассоциаций настойчиво и монотонно, как патрульные посты у железнодорожного полотна, в мозгу Анджелы возникал универсальный, все объединяющий образ Смерти. «Добрая подруга Смерть» с гравюр шестнадцатого века; Смерть, дарующая свободу пленнику и омывающая израненные тела павшему; Смерть во фраке и с баками, подобно гробовщику, участливо и скромно укрывающая темным покрывалом неприглядную картину гниения и распада; Смерть, зловещая любовница, в чьих объятиях забываются все земные Любови. Смерть заберет Бэзила, чтобы она, Анджела, могла возродиться…

Вот о чем думала Анджела, потягивая свою «виши». Но при взгляде на ее задумчивое, спокойное, застывшее, как маска, лицо никто не догадался бы об этом.

Глава 4

Руперт Брук, Рубака Билл[11]. Неизвестный солдат – вот каким видели его три любящие женщины, но, сидя за поздним завтраком в мастерской Поппет Грин, Бэзил катастрофически не дотягивал до этих идеальных образов. В это утро ему было сильно не по себе по двум причинам, первой из которых был переизбыток спиртного, выпитого им накануне в компании друзей Поппет; второй же являлась унизительная потеря лица сейчас, когда Бэзил пытался оправдаться и объяснить Поппет, как он мог утверждать, что войны не будет. Накануне он говорил об этом не гадательно, а как о факте, известном только ему и еще двум-трем главнейшим немецким военачальникам, ведущим представителям прусской военщины; он сообщил им вчера, что военные позволяют нацистам играть в свою игру до тех пор, пока не раскрыты карты, добавив, что узнал это непосредственно от фон Фриша. В июльской чистке 1936 года военные сломали хребет нацистской партии и теперь позволяют этим марионеткам – Гитлеру, Геббельсу и Герингу – действовать лишь постольку поскольку, если считают их действия эффективными. Но немецкая армия, как и прочие армии, настроена пацифистски, и как только выяснится, что Гитлер замышляет войну, он будет убит. Бэзил распространялся на эту тему, возвращаясь к ней вновь и вновь за столиком ресторана на Шарлотт-стрит, и так как друзья Поппет Бэзила не знали и не привыкли общаться с людьми, ссылающимися на знакомство с сильными мира сего, Поппет наслаждалась почетом и уважением, косвенно распространявшимися и на нее. Бэзил тоже не привык к тому, чтобы ему почтительно внимали, и, соответственно, был раздосадован теперь, когда сказанное им вызывало упреки.

– Ну так что? – сердито подала от плиты голос Поппет. – Когда армия вмешается и убьет Гитлера?

Она была замечательно глупа и именно поэтому привлекла внимание Бэзила сразу же, как только их три недели назад познакомил Амброуз Силк. С Поппет Бэзил провел все то время, которое обещал Анджеле провести в Каннах, на нее потратил те двадцать фунтов, что Анджела прислала ему на дорогу. Даже теперь, когда ее туповатое лицо искажала насмешка, сердце Бэзила таяло при взгляде на него.

Доказательствами глупости изобиловали и картины Поппет, завершенные и неоконченные, загромождавшие мастерскую. Восемьдесят лет назад она писала бы рыцарей в доспехах и печальных дам в мантильях, пятьдесят лет назад это были бы ночные пейзажи, двадцать лет назад – многочисленные Пьеро и плакучие ивы, теперь же, в 1939-м, на картинах ее красовались отрубленные головы, зеленые лошади на лиловой траве, морские водоросли, раковины, мох и лишайники, тщательно выписанные и разбросанные по полотну в манере Дали. Сейчас на мольберте Поппет была огромных размеров, детально написанная, но почему-то канареечно-желтая на леденцово-карамельном фоне голова Афродиты Милосской. «Дорогой мой, – сказал ему Амброуз, – в ее работах так и слышится скрип. Это скрипит ее воображение, скрипит в буквальном смысле, как корсет на какой-нибудь старой грымзе».

– Они разбомбят Лондон! Что мне делать? – жалобно вопрошала Поппет. – Куда податься? Кончена моя живопись! Может, стоит поступить, как Петруша с Цветиком? (Два великих поэта, ее знакомые, незадолго перед тем перебравшиеся в Нью-Йорк.)

– Пересекать Атлантику сейчас еще опаснее, чем оставаться в Лондоне, – заметил Бэзил. – Авианалетов на Лондон не будет.

– Заткнись ты, ради бога! И тут как раз раздался вой сирен. Поппет замерла от ужаса. – О боже! Это все ты! Ты накликал! Прилетели!

– Очень кстати! Безошибочный временной расчет всегда был сильной стороной Гитлера, – рассмеялся Бэзил.

Поппет принялась лихорадочно одеваться, продолжая осыпать его бессильными упреками:

– Ты говорил, что войны не будет! Что бомбардировщики не прилетят! Вот теперь нас всех поубивают, а ты тут расселся и только языком треплешь!

– Знаешь, я думаю, что для сюрреалиста авианалет это просто находка: сколько возможностей для композиций: оторванные руки-ноги, вещи, разбросанные как попало… всякое такое…

– И зачем только я с тобой встретилась! Зачем не посвятила себя церкви! Ведь я выросла в монастыре и даже хотела принять монашество. А вот теперь меня убьют! Где мой противогаз? Я с ума сойду, если не найду его!

Бэзил вновь опустился на диван и принялся увлеченно за ней наблюдать. Вот такими он любил женщин, любил видеть их в панике. Он всегда внутренне ликовал, наблюдая женщину в нелепой ситуации, когда, например, в сезон спаржи растопленное масло пачкало подбородок собеседницы, уродуя и делая ее смешной, в то время как она продолжала беседу и поворачивала к нему головку, не догадываясь о том, как выглядит в его глазах.

– Ну реши же, наконец, чего ты боишься! – увещевал он девушку. – Боишься бомб и мощной взрывной волны – спустись в бомбоубежище. Боишься газов – задрай слуховой люк в потолке и оставайся здесь. Так или иначе, о противогазе беспокоиться я бы не стал. Если они чем-то и воспользуются, это будут пары мышьяка, а противогаз в таком случае бессилен. Сначала ты этот мышьяк и вовсе не почувствуешь. Дня два и догадываться не будешь, что к тебе применили газ, а потом станет поздно. Вообще, похоже, что и сейчас газ уже пущен. Если они достаточно высоко, а ветер в нашу сторону, то штуку эту разносит миль на двадцать. Вот симптомы, когда они проявляются, действительно ужасны…

Но Поппет уже не слышала его: тихонько постанывая, она мчалась вниз по лестнице.

Бэзил оделся и, задержавшись лишь затем, чтобы пририсовать голове Афродиты на мольберте рыжие усы, не спеша вышел на улицу.

Обычную пустынность воскресного утра в Южном Кенсингтоне предельно усугубил страх перед налетом. Человек в жестяном шлеме крикнул Бэзилу через улицу:

– Топай в убежище! Ты! Тебе, тебе говорю!

Бэзил перешел к нему на противоположный тротуар и негромко проговорил:

– Эм-один-тринадцать.

– Чего?

– Эм-один-тринадцать.

– Я что-то не врубаюсь…

– А врубиться бы стоило, – сурово произнес Бэзил. – Вы обязаны знать, что работники Эм-один-тринадцать свободны в своих передвижениях в любое время суток.

– Я, конечно, извиняюсь, – сказал патрульный, – но я только вчера заступил. Повезло мне – две тревоги подряд. Здорово!

Не успел он это договорить, как прозвучал сигнал отбоя.

– Ах, вот незадача…

Бэзил посчитал, что этот представитель власти как-то слишком лучезарно весел для первых часов войны и что страшные картины газовой атаки, которые он живописал для Поппет, пропали впустую, – в паническом состоянии Поппет оказалась неспособна даже выслушать его. Стоило обратиться к более восприимчивой аудитории.

– Мужайтесь, – проговорил он. – Возможно, в эту самую минуту вы вдыхаете пары мышьяка. Последите за своей мочой пару дней.

– Да? Послушайте, а откуда вы, вы сказали?..

– Из Эм-один-тринадцать.