Дмитрий Ульянов

На Арбате свернули под арку и оказались в тесном от зелени дворике. Через кусты Владимир Ильич внимательно следил за всеми, кто заходил во двор за ними.

Через две улицы Владимир Ильич опять осмотрелся и только затем направился по адресу, попросив брата подождать его в скверике. Возвращаясь домой, Дмитрий услышал от брата много такого, о чем раньше не имел ни малейшего представления.

Из объяснения Владимира, Ильича следовало, что революционная деятельность в условиях подполья абсолютно немыслима без конспирации. Конспирация — это трудное, но необходимое искусство, ее правила обязательны для каждого подпольщика. В свои двадцать три года Владимир Ильич знал специальную литературу по сыскному делу и с особым пристрастием ее штудировал в университете. Знание сыскного дела необходимо для совершенствования конспирации.

Слушая брата, Дмитрий почему-то вдруг вспомнил Павлова, своего сокурсника. Держится он как-то странно, словно подчеркивает, что он-де рубаха-парень. Вот, мол, я террорист, а вы брат террориста. Пожалуйте в нашу компанию. Нет уж… Может, он никакой не террорист, а самый что ни на есть провокатор.

К Павлову Дмитрий так и не пошел, а в университете держался с ним подчеркнуто официально. Не было секретом, что в студенческой среде имелись платные агенты охранки. И хотя у Дмитрия был небогатый жизненный опыт, не раз его спасала интуиция. Совет брата, высказанный однажды в Самаре, стал правилом: не принимать скоропалительного решения, все хорошенько обдумать.

К весне 1894 года Ульяновы обжились в Москве. У Дмитрия Ильича ежедневно занятия начинались утром. Он уже готовился к экзаменам по физике, неорганической химии, ботанике и зоологии. Больше других предметов нравилась химия. В химической лаборатории просиживал часами. Дмитрий Ильич начинал понимать, почему Саша, приезжая на каникулы, не прекращал лабораторных занятий. Работа по душе, по призванию не утомляет человека. Уже сам процесс такого труда дает силы и уверенность в своем предназначении.

Мария Александровна радовалась, что младший сын так увлеченно осваивает курс медицинской науки. Впрочем, в семье все умели работать, но умели и хорошо отдыхать. В квартире появилось пианино, оно стало любимым инструментом Марии Александровны и младшей сестры — гимназистки Марии.

Марк Тимофеевич Елизаров, устроившись на железную дорогу счетоводом, купил велосипед. На нем очень быстро выучился ездить Дмитрий, а затем, когда на лето семья переехала в деревню Кузьминки, — Владимир Ильич. Здесь, на даче, Владимир Ильич прожил почти целый месяц, и не было дня, чтобы он обходился без велосипеда.

Велосипед, как с восхищением признавался Владимир Ильич, оказался штукой архиудобной. Правда, на первых порах пришлось и падать и ушибаться, но зато какая была скорость и физическая нагрузка!

Наезжая в Москву, Владимир Ильич часто встречался с московскими марксистами. На одной из вечеринок он подверг резкой критике В. П. Воронцова (Веве), экономиста, идеолога либерального народничества. С работами этого народника был хорошо знаком и Дмитрий. Он считал, что писания Веве не представляют интереса для российского революционного движения. Либеральное народничество — тормоз в развитии революционных тенденций. Дмитрий по-прежнему симпатизировал террористам.

Свое отношение к терроризму Дмитрий высказал однажды брату. Летним вечером 1894 года они прогуливались у Перервы, около Москвы-реки, обстановка располагала к откровенному разговору.

— У нас очень много товарищей, старых, известных нам. Почему не взяться и не создать террористическую организацию?

Пораженный вопросом брата, Владимир Ильич резко повернулся, и Дмитрий уловил в его карих глазах досаду. Брат рассердился, но как можно сдержаннее спросил:

— А для чего это нужно? Предположим, удалось бы покушение. Удалось бы убить царя. А какое это имеет значение?

Владимир Ильич помолчал, ожидая ответа. Дмитрий попытался объяснить:

— Оказало бы громадное влияние на общество.

— На какое общество? — И, уже не принимая уточнений, Владимир Ильич горячо приступил к объяснению: — Какое ты общество имеешь в виду? Это го общество либеральное, которое играет в картишки, и кушает севрюгу под хреном, и мечтает о куцей конституции? Это общество ты имеешь в виду? — И далее, перейдя на дружеский тон, тихо, но твердо продолжал: — Это общество, Митя, не должно тебя интересовать. Оно нам неинтересно. Мы должны думать о рабочем человеке, о рабочем общественном мнении. Вот Карл Маркс в Западной Европе стал во главе рабочего класса именно потому, что рабочие — это самый революционный элемент современного общества.

По утверждению брата, только пролетарии, объединившись под знаменем марксизма, способны уничтожить существующий строй, в том числе и в России.

С этого памятного разговора Дмитрий по-иному стал относиться к тактике политического террора.

На даче в Кузьминках по вечерам собирались сослуживцы Марка Тимофеевича. Это были так называемые толстовцы. Выделялся среди них некий Буланже. Он виртуозно играл в винт и преферанс, любил потолковать о греховности жизни, твердил, что все люди плохи, один Лев Николаевич истину указывает. Объяснял, что табак — яд, поэтому папирос не покупал, но чужие курил. Объяснял, что водка — зло, но не отказывался от рюмки, когда угощали. Однажды Дмитрий резко возразил ему. Тот, в свою очередь, обвинил Дмитрия в проповеди социализма и тут же заявил, что политика и социалисты — все это чепуха, воду мутят и не дают жить спокойно русскому интеллигенту.

После этой стычки Дмитрий стал относиться к Буланже настороженно. Подобные интеллигенты в охранку доносят не за деньги, а «по совести».

В дачном доме Ульяновы жили на втором этаже, Буланже с семьей — на первом. У Буланже была пишущая машинка «ремингтон». И Дмитрий подумал, почему бы ею не воспользоваться? Владимир Ильич привез с собой «Эрфуртскую программу» Каутского и комментарии к ней, которые сам перевел на русский язык. Есть перевод и есть пишущая машинка. Дмитрий спустился вниз и стал печатать. Вскоре это заметил Владимир Ильич.

— Ты вниз ходил, там печатал? Это неудобно, я тебе программы больше не дам.

— Почему неудобно?

— Люди посторонние, чужие нам, а ты печатаешь. Видно, что программа социал-демократической партии. Это неконспиративно. — И, заметив смущение брата, уже другим тоном добавил: — А может быть, можно взять машинку сюда?

Дмитрий принес машинку наверх, и Владимир Ильич сам принялся печатать. В эту ночь долго в окне Ульяновых горел свет.

В конце концов эта чисто техническая работа Владимиру Ильичу надоела. Оказывается, и в самом деле лучше писать пером. Утром машинку вернули обратно. Относительно хозяина «ремингтона» братья решили, что не стоит с ним связываться: сделает на копейку — продаст на рубль.

Но благодаря Буланже Дмитрий познакомился с другим толстовцем, полной противоположностью соседа по даче. Этим человеком оказался Андрей Гаврилович Русанов, студент, впоследствии известный профессор Воронежского университета, а в годы Великой Отечественной войны — хирург полевого госпиталя. Русанов, хотя и восторгался литературно-общественной деятельностью Льва Толстого, не отрицал марксизм. Семья Ульяновых его заинтересовала именно революционными и марксистскими убеждениями.

Знакомство, а затем и дружба с Русановым дали Дмитрию возможность лучше представить свою будущую профессию. Андрей Гаврилович хорошо знал российскую действительность, объехал многие губернии, принимая участие в ликвидации эпидемий. Хорошее впечатление о Русанове сложилось и у Владимира Ильича. Несколько раз им доводилось чаевничать на даче за широким дубовым столом. Беседовали и о Толстом, и о порядках в земских управах, и о постановке санитарного дела, в частности в южных губерниях России, где почти ежегодно вспыхивали эпидемии холеры, оспы, дизентерии.

В первый же год жизни в Москве Ульяновы подружились и с Елагиными. Андрей Нилыч Елагин, сослуживец Марка Тимофеевича Елизарова, снимал вместе с женой квартиру в деревне Дрожжино. Дмитрий часто у них бывал. Здесь собирались близкие друзья В. Вольский, П. Павлов, Л. Курнатовская. Вместе с Дмитрием они читали первый том «Капитала» Маркса. Елагины оказались глубоко убежденными революционерами-марксистами. Они всегда отличались радушием и гостеприимством, хотя жили крайне бедно. С этими чудесными людьми в течение многих лет судьба сводила Дмитрия Ильича не однажды, и всегда он получал от них помощь и поддержку.

Но, безусловно, самыми радостными были дни, когда в Москву из Петербурга приезжал Владимир Ильич. Между братьями уже не было тайн. Дмитрий знал, что в Петербурге создается крупная революционная организация, имеющая непосредственную связь с рабочими эаводов и фабрик. Рабочие овладевают теорией марксизма. Знал он также и то, что брат ездил за границу, виделся с Плехановым и другими членами группы «Освобождение труда». Оттуда впервые он привез нелегальную литературу в чемодане с двойным дном. Риск был велик, но возвращаться из-за границы без литературы Владимир Ильич считал непростительной роскошью.

В марте 1895 года Владимир Ильич перенес воспаление легких, а в апреле, уже по теплому солнцу, он прикатил в Москву. Вместе с ним приехал И. X. Лалаянц, бывший участник марксистского кружка в Самаре. Исаак Христофорович недавно был выпущен из Крестовской тюрьмы. Бледный, со впалыми щеками, он нуждался в длительном отдыхе, но сам об этом и не помышлял: «Отдыхать будем после революции». Он настоял, чтобы Владимир Ильич провел с двумя молодыми марксистами (то есть с ним, Лалаянцем, и Дмитрием) занятие, как бывало в Самаре. Владимир Ильич согласился. По памяти он изложил основные положения третьего тома «Капитала». Русского перевода тогда еще не было, и Владимир Ильич читал его за границей по-немецки. В следующий вечер рассказ был продолжен в присутствии еще двух человек — Масленникова, состоявшего тогда членом руководства Московской социал-демократической организации, и Анны Ильиничны.

В мае Владимир Ильич уехал за границу и вернулся только в сентябре. В ночь с 8 на 9 декабря на его питерскую квартиру нагрянули полицейские. Были найдены готовые к печати материалы первого номера газеты «Рабочее дело». Охранка выследила организацию, провокаторы выдали руководителей. Сообщение из Петербурга для Марии Александровны было как гром среди ясного неба. Она тотчас же собралась и уехала, надеясь выручить сына. Вслед за матерью поспешила Анна Ильинична. Нужно было организовать передачу продуктов и книг.

Арест брата и его заключение в тюрьму потрясли и Дмитрия. Он знал, что брат предельно осторожен, что в «Союзе» железная конспиративная дисциплина, и все же царская охранка оказалась хитрее, сумела внедрить провокатора. После, уже при Советской власти, станут известны имена охранников, слывших в среде подпольщиков преданнейшими марксистами. А пока Дмитрий строил догадки: почему «Союз» провалился?

Андрей Нилыч Елагин предложил стать пропагандистом в нелегальном рабочем кружке на заводе «Гужон».

Дмитрий Ильич, еще не зная, чем кончится судебное следствие по делу «Союза», взял на себя первое в своей жизни партийное поручение. Это было в ноябре 1896 года.

ПРОПАГАНДИСТ РАБОЧЕГО КРУЖКА

Долго и тщательно Дмитрий Ильич готовился к своему первому выступлению перед рабочими.

До сих пор его знакомыми были студенты и служащие. А тут — рабочие. О чем беседовать — он уже определил: роль промышленного пролетариата в современном революционном процессе.

Андрей Нилыч Елагин с одобрением отнесся к выбору темы, но предупредил: в кружке, который за ним закрепил «Рабочий союз», занятия ведутся по программе. И хотя члены кружка — народ, в большинстве своем ни писать, ни читать не умеющий, слушают с величайшим вниманием и мыслят верно, с классовых пролетарских позиций. А кто эти люди — они о себе расскажут сами.

Пасмурным ноябрьским днем Дмитрий Ильич заехал к Елагиным. Его уже поджидал одетый в тулупчик и юфтевые сапоги молодой человек с русой бородкой. Он назвался Антоном, связным «Рабочего союза». Андрей Нилыч приготовил Дмитрию Ильичу одежду: черный барашковый полушубок, неказистый на вид, черную суконную фуражку с лакированным козырьком, хромовые сапоги в гармошку. Дмитрий Ильич переоделся, взглянул в зеркало — ни дать ни взять щеголеватый приказчик.

Дмитрий Ильич и Антон не скоро добрались до Лефортова, в окруженный деревьями одноэтажный барак. Здесь в одной из квартир занимались члены кружка — рабочие завода «Гужон».

Гостя встретили радушно, помогли снять полушубок, усадили за самовар. Слово за слово началась беседа. Дмитрий Ильич расспросил о заработках, о размере штрафов, об условиях жизни рабочих. По репликам, по вопросам он понял, что ключ к задушевному, откровенному разговору найден. Он не скрывал трудностей, с которыми встретятся рабочие, когда вступят в открытую борьбу с самодержавием. «Чтобы быть ясным, оратор должен быть откровенным» — слова профессора Ключевского он помнил крепко. И еще он помнил напутствие брата: «Рабочему нужно говорить всю правду».

Беседа продолжалась до позднего вечера. Дважды ее пришлось прервать по сигналу часового, и тогда на столе появлялась водка и соленые огурцы. Но тревога оказывалась напрасной.

Еще дважды в течение месяца Антон сопровождал Дмитрия Ильича, но уже по другому адресу. Опасность была велика — этому району городской бедноты охранка уделяла особое внимание. Именно здесь, как считал сам начальник московской охранки Зубатов, находится штаб «Рабочего союза». Но где именно? Десятки сыщиков под видом торговцев, дворников, нищих, монахов, портных рыскали на Абельмановской и Рогожской заставах, в Лефортове — всюду, где ютился рабочий люд заводов и фабрик.

Каждый раз, отправляясь на занятия, Дмитрий Ильич не мог не думать о матери. Он понимал: попадись он сейчас, мать, наверное, не сможет перенести нового удара. Ведь Володя еще в тюрьме. Все старания матери оказались напрасными. Эти мысли последнее время преследовали Дмитрия Ильича, и он не выдержал, обратился за советом к Марку Тимофеевичу как к старшему в семье. Мария Александровна и Анна Ильинична находились в Петербурге, старались хоть как-то облегчить участь Владимира Ильича. Марк Тимофеевич сказал: «Поезжай и ты, Митя. Учебу наверстаешь потом».

И Дмитрий Ильич ночным поездом отправился в Питер. У него было три свободных дня. Прямо с поезда, взяв извозчика, поехал на Шпалерную, где находился дом предварительного заключения. Около здания тюрьмы он увидел группу женщин с узелками в руках, догадался: принесли передачу. Присоединился к ним, стал ждать. У него ничего с собой не было: вырвался налегке. Успокаивал себя тем, что брат сам скажет, в чем он нуждается.

После регистрации в книге посетителей ему показали на длинный, похожий на подвал коридор. Пройдя его, он увидел что-то наподобие вестибюля, перегороженного двойной решеткой. Невольно мелькнула мысль: если бы захотел незаметно передать записку — не получится: между решетками взад-вперед прохаживался усатый надзиратель, время от времени предупреждая: «Иностранным говорить не велено». Дмитрий Ильич не сразу узнал брата: в трех шагах от него, за спиной перетянутого ремнями надзирателя стоял… Володя.

Улыбчивое, радостное от встречи лицо брата не могло обмануть Дмитрия Ильича. Мрачное сырое помещение, отсутствие свежего воздуха самым худшим образом сказывалось на здоровье — брат осунулся, побледнел. И только глаза словно говорили: не унываю.

Брат стал расспрашивать о маме, о сестрах.

— А ты-то как? — спросил Дмитрий Ильич по-немецки.

Надзиратель гут же его оборвал: на иностранных языках говорить не велено.

И все же, несмотря на двойную решетку, разделявшую узников и посетителей, братьям удалось поговорить, и Дмитрий Ильич понял: брат чувствует себя хорошо, намерен и в тюрьме продолжать начатое дело.

В Москву Дмитрий Ильич вернулся полным решимости следовать за своим братом. Используя факты из жизни рабочих «Гужона», он пишет прокламацию. В ней обосновывает как экономические, так и политические требования трудящихся. Она находит хороший отклик в рабочей среде. Но эта же прокламация попала в поле зрения охранки. Кружок же благодаря строгой конспирации оставался неуязвимым.

Дмитрий Ильич ходил на явки уверенно: он не любил людей робких и сам к таковым не относился. Как-то товарищи заметили, что у их пропагандиста необыкновенно приподнятое настроение. Да он и сам не скрывал этого:

— Из тюрьмы освободили брата.

Это было большое событие. Втроем — Владимир Ильич, Мария Александровна и Анна Ильинична — возвратились из Петербурга.

Но радость была недолгой. Через пять дней Владимиру Ильичу предстояло уезжать в ссылку. В оставшиеся дни братья о многом переговорили. Владимир Ильич расспрашивал о состоянии дел в московском «Рабочем союзе», интересовался, что собой представляет нелегальный кружок на заводе «Гужон», каковы настроения рабочих, их экономические и политические цели, в какой степени рабочие организованы.

В Москве у Владимира Ильича было мало времени, но он успел поработать в читальном зале Румянцевского музея. Иногда с ним отправлялась и Мария Ильинична. Она ему помогала делать выписки для книги «Развитие капитализма в России». Над этой книгой Владимир Ильич работал в тюрьме. Исследование процесса создания внутреннего рынка в России, по существу, явилось блестяще выполненной диссертацией.

Многие уже знали, что Владимир Ильич освобожден из тюрьмы. В университете Дмитрия Ильича разыскал товарищ по Симбирску, студент первого курса Алексей Яковлев, или, как его называли в семье Ульяновых, Леля.

— Я слыхал, Митя, что Володя гостит у вас нынче? — спросил он и тут же высказал желание с ним встретиться.

Вечером Алексей пришел на квартиру Ульяновых. Владимир Ильич был рад земляку-симбирцу. Отец Яковлева был другом и учеником покойного Ильи Николаевича. Владимир Ильич был приятно удивлен, увидев Лелю в студенческой куртке. Сын чуваша — в университете! Но еще большее, радостное удивление вызвали политические взгляды Лели. Это был уже сложившийся революционер-единомышленник.

Прощаясь, Владимир Ильич попросил Лелю, когда он будет писать отцу в Симбирск, кланяться и передать от Ульяновых сердечный привет.

22 февраля 1897 года Владимир Ильич покидал Москву.

Его провожали всей семьей. На Курском вокзале братья распрощались. Дмитрий Ильич долго еще стоял на перроне, на душе было тоскливо как никогда.

Весной 1897 года Дмитрий Ильич стал членом московского «Рабочего союза». По предложению Ивана Федоровича Дубровинского, одного из руководителей подполья, он приступает к восстановлению рабочих кружков на ряде заводов и фабрик Москвы. Здесь у него произошла встреча с соратником В. И. Ленина Федором Николаевичем Петровым. Федор Николаевич, услышав, как выступает перед рабочими младший брат Владимира Ильича, нашел в нем много общего со старшим братом.

Работая в руководстве московского «Рабочего союза», Дмитрий Ильич установил, что, кроме него, занятия в кружках ведут и другие студенты, в том числе его знакомые математик В. К. Вольский и медик П. А. Павлов. Тот самый Павлов, который еще два года назад выдавал себя за террориста, теперь, оказывается, ведет марксистскую пропаганду. Дмитрий Ильич решил с ним встретиться. Как-то, встретив его на Арбате, Дмитрий Ильич предложил прогуляться и по пути постарался уяснить, каких же взглядов теперь придерживается сокурсник.

— Отказался от террористических идей, — ответил Павлов. — Полностью согласен с автором «Что такое «друзья народа…».

Однажды, придя к Елагину, Дмитрий Ильич застал дома только его жену — Елизавету Алексеевну. По ее глазам он заметил, что она чем-то взволнована.

Оказалось, Андрей Нилыч через своего агента, работавшего в охранке, получил сведения о том, что намечается крупная полицейская операция. Уже устроено несколько засад: охранка намеревается схватить разом все руководство московского «Рабочего союза». Значит, в среду подпольщиков пробрался провокатор.

Возвратившись домой, Дмитрий Ильич увидел Марию Александровну с письмом в руках. Это было письмо от брата. Он описывал природу Сибири, хвалился здоровьем, прогулками на воздухе, питанием: почти каждый день ест баранину, пьет молоко.

— Вот и слава богу, — вслух произнесла Мария Александровна. — Скорей бы возвращался наш Володя…

Не знала мать, что угроза ареста нависла теперь над ее младшим сыном…

О возможности провала Дмитрию Ильичу сообщил и Дубровинский. Он посоветовал на некоторое время уехать из Москвы. Но как? Подвернулся благоприятный случай. Мать попросила сына съездить в Кокушкино и продать часть имения, которое после смерти деда, Александра Дмитриевича Бланка, было разделено между дочерьми.

Сдав экзамены, Дмитрий Ильич выехал на Волгу. Довольно скоро он устроил финансовые дела, но задержался в Казани, где встретился с друзьями брата. С тех пор как был он здесь в последний раз, произошло много перемен. Город, по существу, оставался тем же: портовый, купеческий. Но на окраинах выросли крупные фабрики. Оптовые закупки и продажа промышленных товаров были главной статьей дохода местного купечества.

Здесь, в Казани, Ульянов узнал о создании в городе подпольных организаций «Рабочего союза».

Казанскими впечатлениями Дмитрий Ильич решил было поделиться в письме к брату, но своевременно спохватился и написал только о Кокушкине, об их бывшей комнате с домоткаными ковриками и столярным верстаком в углу. Описал скворечни, которые они делали зимой 1887 года. Скворечни целы, и скворцы все так же, как и раньше, неутомимо таскают птенцам гусениц из окрестных садов.

По возвращении из Казани Дмитрий Ильич возобновил работу в фабрично-заводских кружках. Сигнал об опасности, полученный весной, стал постепенно забываться. Может, тревога была напрасной?

7 ноября в первой половине дня во дворе на Собачьей площадке появился незнакомый мужчина в штатском. Спросив домашнюю прислугу: «Здесь ли живет студент Ульянов?» и не дождавшись ответа, взбежал на высокое крыльцо. Прихожая была открыта, из нее дверь вела прямо в комнату Дмитрия Ильича. Вслед за штатским проследовала полиция. Дмитрий Ильич, не ожидая незваных гостей, в первый момент растерялся.

Человек в штатском, по-видимому, жандармский офицер, начал копаться в книгах. Книги полетели на пол. В углу, там, где у православных стоят иконы, у Дмитрия Ильича висел череп, что подчеркивало, как он считал, его принадлежность к племени исцелителей.

— Прикажете снять череп, ваше благородие? — обратился полицейский к офицеру.

— Да, посмотри, хотя там, вероятно, ничего нет.

Полицейский повертел в руках череп, заглянул в отверстие, откуда начинается позвоночник. Дмитрий Ильич не выдержал, расхохотался:

— Вы у мертвых в голове ищете революционные мысли.

Но офицер уже из-под этажерки тянул тяжелый мешочек. На лице штатского — довольная ухмылка:

— А, до серьезного добрались — там шрифт, вероятно.

Он торопливо развязал мешочек, запустил в него руку и… вынул горсть студенческих пуговиц.

Улик для ареста не было, но тем не менее Дмитрия Ильича усадили в полицейскую коляску и отправили в тюрьму. Когда его выводили из дому, он только и успел сказать прислуге: «Передайте маме, я схвачен по недоразумению».

В Тверском участке, куда его привезли, Дмитрий Ильич был посажен в одиночную камеру, на которой висела табличка: «Государственный секретный преступник».

УЗНИК «ТАГАНКИ»

Тюрьма. Первое боевое крещение. Одиночная камера в Тверском участке, затем в «Бутырке» и, наконец, в «Таганке». Его возили по Москве из одного «казенного» дома в другой. С какой целью — он не догадывался. Но у полиции расчет был простой — не дать возможности узнать, кто из товарищей арестован, кто еще на свободе, а затем, когда все руководство «Рабочего союза» будет в тюрьме, тогда и допрашивать можно, сопоставляя и проверяя показания.

26 ноября Дмитрий Ильич был приведен в следственную комнату на допрос. Формальная сторона дела — происхождение, вероисповедание, семейное положение, средства к существованию и т. п. — заняла немного времени. Следователь обо всем уже давно был извещен, тем более что из Петербурга успели затребовать копию дела В. И. Ульянова.

Следователь начал с того, что напомнил Дмитрию Ильичу о заслугах отца, который благодаря усердному трудолюбию на пользу отечеству заслужил от государя три ордена и чин действительного статского советника. Но сыновья верноподданного родителя выбрали иную дорогу, неугодною богу и отечеству. Два брата, казненный Александр и ныне здравствующий Владимир, проявили фанатизм, отстаивая вредные идеи, за что, как известно, примерно наказаны. Но младший сын благородного родителя, надежда и будущий кормилец матери, заблудился, связавшись с преступным миром…

Следователя интересовало, в каких подпольных организациях и кружках состоит арестованный, знает ли он студента-медика Павлова и студента-математика Вольского.

Дмитрий Ильич ответил, что ни в каких организациях и кружках участия не принимал и что названных студентов не знает. У следователя уже был список лиц, которых предполагалось допросить самым тщательным образом. В этом списке значились: В. Вольский, П. Павлов, М. Ван-Путерек, П. Дондаров, Н. Розанов, К. Егоровский, К. Романович, В. Петров, П. Сергиевский, Е. Тимченко, X. Черников и Д. Ульянов. Всего двенадцать человек. Начали допрос с Ульянова.

Дмитрий Ильич расписался в своих показаниях, и его снова отвели в постылую одиночку. Что собой представляла тюремная камера в «Таганке», описал попавший сюда четыре года спустя Марк Тимофеевич Елизаров. «Длины 6 арш., ширины 3 арш., высоты 4,5 арш. Высоту трудно измерить, так как поверхность потолка сводчатая. Окно полтора аршина высотою и 1,5 шириною. Помещено оно на высоте 10 четвертей над полом. В противоположной стене окна — дверь, и, войдя в дверь в комнату, видишь на правой стороне: постель и полка для посуды, а также согревательная труба, а налево в углу то, что неприятно называть…» Правда, из Таганской тюрьмы, если сидеть в одиночке на пятом этаже, по утверждению того же никогда не унывавшего Марка Тимофеевича, открывается роскошная панорама всей Москвы, и в ясный день можно любоваться переливами солнечных лучей на куполе Христа Спасителя. И вид, в общем, не хуже, чем с Воробьевых гор.

Окно камеры выходило в тесный тюремный двор. Глядя на каменную площадку, Дмитрий Ильич думал, кто же остался на свободе? По тюремной азбуке, которую выучил довольно быстро, он узнал, что здесь же находятся Розанов, Елагины, Вольский, Павлов. Видимо, им устроят очную ставку? Он предупредил товарищей: никого не называть — друг с другом они незнакомы, необходимо отрицать свою причастность к подпольной революционной организации.

Сам Дмитрий Ильич на допросах отрицал свою принадлежность к социал-демократам, зато охотно рассказывал о студенческой жизни, о лабораторных занятиях, о своем желании вернуться к прерванной учебе. Однако же полиция добивалась признания о причастности Ульянова к «Рабочему союзу». За это его обещали тотчас же выпустить на свободу с правом посещения университета.

Но Дмитрий Ильич был неколебим. Конечно, прервать университетский курс, да еще на пятом году учебы, — печально. Он отдавал себе отчет в том, что в случае провала с университетом придется расстаться. Так и вышло. Вскоре от родных узнал, что из университета его исключили. Ну что ж, будет учиться самостоятельно. Дмитрий Ильич просит сестру привезти ему книги, прежде всего по медицине. Он также изучает «Историю России» С. М. Соловьева, «Государственное право Европейских держав», по монографиям Альфреда Эспинаса и Джона Леббока штудирует эволюционную теорию Дарвина. Ему разрешили читать статьи П. Б. Струве и Макса Шиппеля.