Помоги проекту - поделись книгой:
Так, А.А. Шенников предложил весьма экзотическую версию происхождения Мамая. Он посчитал почему-то, что его предок был «либо монгол из числа киятов, приставших к меркитам, либо меркит, каким-то путем присвоивший родословную одного из этих киятов». При этом исследователь опирается на русскоязычный источник XVI в. — «Родословец Глинских князей», посчитав, что упомянутый в нем «царь Токтоспа» — это искаженное имя меркитского вождя XII в. Токтога-беки, тоже в свое время боровшегося с Чингис-ханом и погибшего в бою с его войсками.[509] Впрочем, эта версия, основанная лишь на приблизительном сходстве имен, уже была признана исследователями неубедительной.[510] Э.С. Кульпин, доктор философских наук из Москвы, пошел еще дальше, посчитав Мамая чжурчженем — выходцем из северокитайского государства Цзинь, разрушенного, кстати говоря, Угедэем, наследником Чингис-хана, еще в 1234— 1235 гг. При этом исследователь ссылается на «Памятник Куликовского цикла» — «Сказание о Мамаевом побоище».[511] В самом деле, в «памятниках» (правда, в «Задонщине», а не «Сказании…») присутствует этноним «хинове», однако применительно не только к Мамаю, но и ко всем татарам.[512] Почему Мамай и его подчиненные для автора «Задонщины» — «хинове», для нас, честно говоря, остается загадкой. Впрочем, если мы вновь обратимся к исследованиям «Задонщины» и в особенности к рассмотрению этого произведения как подражания «Слову о полку Игореве», то увидим, что это загадочнее слове «хинове» («хинова») встречается в «Слове…» трижды. Исследователи высказывают разные предположения о его этимологии, но на сегодняшний день преобладает мнение, что это не что иное, как обобщающее понятие народов, враждебных Руси; возможно, впрочем, оно некогда обозначало и конкретный народ — например, «кунов», т. е. половцев-кипчаков.[513] Тем не менее упоминание Мамая с эпитетом «хиновин» подвигло Э.С. Кульпина на создание собственной концепции о его происхождении, также обосновывающей его образ как «врага Руси и Золотой Орды». Якобы, являясь выходцем из Китая, Мамай в Орде был чужаком, а потому вознамерился захватить Русь и создать на ее территории собственное оседлое государство, поскольку и сам, будучи китайцем, являлся носителем оседлых традиций.[514] Что же, такое намерение и в самом деле приписывалось Мамаю в «памятниках Куликовского цикла»[515] и, как мы предположили выше, в слухах, распространявшихся на Руси перед Куликовской битвой. Соответственно, мифологический характер этого сообщения не подлежит сомнению, равно как и тенденциозность самого источника. Тем не менее Э.С. Кульпину оно представляется вполне достоверным, поскольку прекрасно вписывается и его концепцию о взаимоотношениях Руси и Орды. Непопятно, правда, почему Э.С. Кульпин не посчитал Мамая еще и византийцем — ведь в тех же «памятниках Куликовского цикла» бекляри-бек фигурирует не только как «хиновин», но и как «еллин», т. е. в буквальном смысле — грек…
Современные публицисты, не считая нужным обращаться к средневековым источникам (даже к «памятникам Куликовского цикла»), опираются уже исключительно на работы Л.Н. Гумилева и его последователей. Соответственно, «чужеродность» Мамая в Золотой Орде, его ориентация на кипчаков, народы Северного Кавказа и т. д. является для них уже аксиомой. В результате появляются версии о том, что Мамай и сам был либо кипчаком,[516] либо каракалпаком,[517] либо даже черкесом.[518] Подобная версия позволяет вполне логично объяснить, почему среди воинов Мамая в Куликовской битве, упомянутых в «памятниках», присутствуют половцы,[519] асы, черкесы и т. д., но нет собственно монголов. Однако, как мы выяснили, Мамаю пришлось собрать для Куликовской битвы армию выходцев из Кипчакской степи, Северного Кавказа и других регионов Золотой Орды исключительно потому, что ко времени сражения он не успел собрать собственные войска. Следовательно, приписывать ему родство со всеми народами, представители которых оказались в его войске, нет оснований. В противном случае бекляри-бека, следуя логике современных авторов, можно было бы признать также армянином или даже генуэзцем-«фрягом»! Однако таких версий публицисты до сих пор не предлагали — вероятно, желая сохранить хотя бы отдаленную правдоподобность своих «открытий».
Казанский историк А.Г. Мухамадиев и украинский автор Г.С. Заплотинский без всяких на то оснований относят Мамая к темникам мангытов, т. е. ногайцев.[520] При этом оба автора не ссылаются на источники или хотя бы исследования, ограничиваясь собственными утверждениями. В частности, Г.С. Заплотинскому с помощью этой версии удалось логично «достроить» свою концепцию о роли темников в формировании мангытского (ногайского) этноса.
Еще одна версия происхождения Мамая предложена в сочинении, представляющем собой историографический курьез. Речь идет о «Джагфар тарихы», которое якобы является сочинением конца XVII в., в свою очередь базирующимся на древних булгарских летописях, не сохранившихся до нашего времени. На самом деле это фальсификация XX в., подготовленная «булгаристами», считавшими, что современные татары Поволжья являются потомками волжских булгар.[521] В этом сочинении Мамай предстает, естественно, выходцем из Волжской Булгарии, сыном эмира Хасана — славным представителем правящего булгарского дома и, соответственно, великого булгарского народа, чью историю якобы постарались исказить последующие татарские, русские и советские историки (которых-то составители «Джагфар тарихы» и считают настоящими фальсификаторами).[522] Таким образом, Мамай в данном случае — всего лишь символ, «разменная монета» в борьбе «булгаристов» заторжество их идей. Естественно, чем более знаковые фигуры истории зачисляются ими в «булгары», тем достовернее, на взгляд создателей «Джагфар тарихы», выглядит созданная ими фальсификация!
Пожалуй, к числу наиболее «честных» мифотворцев следует отнести тех, кто, однозначно разделяя стереотип о Мамае как о «враге всего человечества», даже не старается выяснить его корни и поэтому просто отмечает, что «его происхождение неизвестно» или что «неизвестно, откуда он взялся».[523] Происхождение бекляри-бека от рода кият и его родство с домом Чингизидов они просто «забывают». А раз Мамай — «чужой», «неизвестный» и «безродный», то он с большой вероятностью — враг, что в очередной раз убеждает нас, насколько живучим и убедительным оказывается его стереотип, созданный еще в конце XIV-XV вв.
О соратниках Мамая
Некоторые современные «научные сенсации», касающиеся эпохи Куликовской битвы, казалось бы, не имеют отношения к создаваемому негативному образу Мамая напрямую. Однако они косвенно дополняют его, делая более достоверным и убедительным. К числу таковых можно отнести некоторые «озарения» современных мифотворцев об истинных или мнимых соратниках Мамая.
С целью усилить образ Мамая как врага Руси историографы не постеснялись «приписать» ему и деяния других ордынских деятелей того времени. Наиболее яркий пример такого подхода представляет собой современное толкование сведений о деятельности золотоордынского деятеля второй половины 1370-х гг. — Арабшаха из рода Шибана.[524] Этот царевич, как мы помним, сначала состоял на службе у своего двоюродного брата — сарайского хана Каганбека, а затем сам стал ханом в Сарае, энергично соперничая с Мамаем за контроль над Поволжьем. Однако в современной интерпретации он вдруг превратился из соперника Мамая в его соратника и вассала! Несмотря на то что и летописные источники, и нумизматический материал свидетельствуют о том, что Арабшах не имел никакого отношения к Мамаю, современные историки раз за разом повторяют эту версию.
Прежде всего, отрицая прямые указания летописей на то, что именно войска Мамая разгромили нижегородские дружины на р. Пьяне в 1377 г., пока Арабшах был «на Волчьей Воде»,[525] они приписывают победу на Пьяне именно Арабшаху. А чтобы столь откровенное отрицание летописного сообщения не бросалось в глаза, то делают «логический вывод»: Арабшах, оказывается, состоял на службе у Мамая и воевал с русскими по его приказу![526] Некоторые авторы идут еще дальше и утверждают даже, что Арабшах принял участие в Куликовской битве на стороне Мамая![527]
В русских летописях имеется сообщение под 1377 г. о том, что «царевич Арапша перебежа в Мамаеву Орду».[528] Однако из данного сообщения отнюдь не следует, что Арабшах оказался на службе у Мамая: слово «перебежать» (древнерусское «пръбъещи») могло означать, в частности, «перекочевать», «переправиться через реку» и т. д.[529] И это вполне соответствует реальным событиям: Арабшах со своими войсками проходил через владения Мамая для нападения на русские области. Однако современные авторы вполне однозначно восприняли это сообщение как свидетельство о переходе шибанидского царевича на службу к Мамаю. Не менее однозначно они постарались проигнорировать и информацию о том, что в 1377-1380 гг. Арабшах правил в Сарае, подтверждаемую нумизматическими материалами.[530]
Причина возникновения этого мифа представляется вполне очевидной: на Мамая, таким образом, возлагается ответственность и за те злодеяния против Руси, которые он не совершал — что, конечно же, усиливает его образ как врага русского народа. И коль скоро Арабшах в 1377-1378 гг. совершил свои походы на Засурье, Нижний Новгород, Рязань и мордву (союзную русским князьям), также выполняя приказы Мамая, то «список преступлений» бекляри-бека, таким образом, существенно расширяется.[531] Кроме того, представление Арабшаха военачальником Мамая также льет воду на мельницу евразийских историков: раз Арабшах всего лишь служил бекляри-беку (врагу и Руси, и Орды), следовательно, его действия против русских княжеств не являлись военными действиями собственно Золотой Орды против Руси, а всего лишь действиями Мамая — главного врага и Руси, и Орды. Естественно, в таких условиях «неудобный» для евразийцев факт самостоятельных походов Арабшаха и его правления в Сарае удобнее всего было забыть…
Еще один сподвижник Мамая, привлекший внимание современных авторов, — это мурза Бегич, полководец Мамая, потерпевший поражение в сражении на р. Воже (1378 г.). Летописи не содержат никаких сведений о нем, кроме самых общих фактов: что он возглавлял ордынские войска, был разбит и, вероятно, сам погиб то ли в сражении, то ли во время бегства.[532]
Современные авторы сочли, что этих сухих и кратких сведений о предводителе ордынского войска в битве, окончившейся столь славной для Руси победой, явно недостаточно. В результате Бегич превратился из рядового военачальника Мамая в его «любимца», «лучшего полководца», «главнокомандующего» и т. д.[533] Об источнике этих сведений остается только догадываться — либо поражаться проницательности современных историков! Зато причины возникновения такого мифа о Бегиче вполне понятны. Как известно, о победе русских на р. Воже высоко отозвался К. Маркс, отметив, что «это первое правильное сражение с монголами, выигранное русскими».[534] Естественно, оценка основоположника диалектического материализма явилась руководством для его советских последователей, и в результате эта битва (возможно, простой карательный рейд) превратилась в одно из крупнейших сражений в средневековой русской истории! Несомненно, разгром «любимца» «лучшего полководца» Мамая (и, следовательно, возглавлявшего и крупные силы, хотя о численности войск обеих сторон на Воже нет сведений) явно больше служит к славе русского оружия, нежели победа в незначительной стычке с одним из заурядных предводителей войск бекляри-бека. Интересно отметить, что и средневековые авторы старались представить поход самого Мамая на Русь и Куликовскую битву как месть бекляри-бека за разгром и гибель своего «любимца». В результате получается, что русские сражались за свою Родину, а Мамай — всего лишь, чтобы отомстить за гибель своего фаворита. Естественно, победа Дмитрия Донского в таких условиях не могла не быть предопределена!
Личность Бегича привлекла внимание и «национальных историков», в частности — вышеупомянутых апологетов «булгаризма», создавших псевдоисторический булгарский свод «Джагфар тарихы». В их трактовке Бегич (как и сам Мамай) стал потомственным булгарским эмиром.[535] По мнению создателей «Джагфар тарихы», это должно убедить читателей в том, что Золотая Орда по сути была Волжской Булгарией!
Привлекает внимание современных авторов и фигура еще одного полулегендарного сподвижника Мамая — Челу-бея, или Темир-мирзы,[536] который своим поединком с «иноком» Пересветом начал Куликовскую битву. Таким образом, оба участника этого поединка стали объектами мифотворчества: брянский боярин Александр Пересвет превратился в монаха-схимника из монастыря Сергия Радонежского, а Челубей, в свою очередь, — также в «монаха-воина», да еще и принадлежавшего к «тибетской боевой школе гэлугпа».[537] Такой образ Челубея косвенно дополняет образ Мамая как врага Руси и православной веры: ведь чтобы победить русских, он обратился за помощью к «воину тьмы» — представителю некоей мрачной и подозрительной языческой секты![538]
«Булгаристы» имеют собственную версию происхождения Челубея, и в данном случае оставаясь верными своей цели: в их трактовке он из могучего, но неизвестного по происхождению воина превратился в славного булгарского богатыря — причем не простого, а… в сына самого Бегича![539] Комментарии, как говорится, излишни.
Еще один сподвижник Мамая, ставший героем «национального» мифотворчества, — это хан Абдаллах, его первый ставленник, правивший в 1362-1369 гг. Согласно русской историографии, он был убит самим же Мамаем, который вместо него возвел на трон хана Мухаммада (Булака). Однако в татарской историографической традиции еще в XVII в. появилась другая версия о судьбе Абдаллаха, в дальнейшем развитая современными татарстанскими историками: как уже упоминалось в предыдущей главе, этот хан якобы, тяготясь зависимостью от Мамая, бежал в Поволжье и стал основателем династии местных правителей. Сам Абдаллах, по мнению этих авторов, был тем самым «булгарским (или казанским) ханом Габдуллой», который, согласно татарским позднесредневековым преданиям, погиб в 1395 г. во время разрушения Булгара Тимуром-Тамерланом. Соответственно, казанский правитель Алим-бек (Либей русских летописей), умерщвленный Улуг-Мухаммадом или его сыном Махмудом (в русских летописях — Мамутяком), считается сыном Абдаллаха.[540] При помощи этой концепции татарстанские идеологи стараются «удревнить» историю Казанского ханства.
Однако правление «булгарского (казанского) хана Габдуллы» не подтверждается ни письменными, ни нумизматическими источниками. Более того, в эти годы в Булгаре зафиксирован правитель Асан (Исан) — сначала вассал Мамая, который затем, после похода русских войск 1376 г., признал власть сарайских ханов. Как видим, сами исторические факты опровергают утверждения современных мифотворцев.
О Куликовской битве
Битва между войсками Мамая и Дмитрия Донского на Куликовом поле, безусловно, одна из самых ярких страниц русской военной истории и истории русско-ордынских отношений. И, как следствие — одна из самых обсуждаемых: историки до сих пор ожесточенно спорят о месте битвы, численности войск, ходе сражения, о том, кому именно из русских полководцев в действительности принадлежит подлинная заслуга в этой победе.[541]
Так, например, воронежский историк Ю.В. Селезнев предложил даже методику подсчета численности войск Мамая в Куликовской битве. Исследователь выбрал простой и, казалось бы, вполне логичный способ подсчета: он проанализировал количество «улусов»-тюменов, которые могли к этом времени находиться под контролем бекляри-бека, и пришел к цифре в 90 000 воинов.[542] Однако такой подсчет представляется не вполне корректным, поскольку исследователь не учел ряд обстоятельств, не позволяющих воспользоваться предложенной им методикой. Во-первых, даже в периоды расцвета Монгольской империи и Золотой Орды тюмены никогда не выставляли те 10 000, которые формально должны были бы выставить.[543] Во-вторых, достоверно установить, сколько тюменов находилось под контролем Мамая в 1380 г., не представляется возможным: в эпоху смут темники часто переходили от одного претендента на трон к другому. Даже если территория тюмена находилась под контролем Мамая, совершенно не обязательно, что все население обязательно выступало на его стороне: отдельные родовые предводители или военачальники со своими подчиненными могли добровольно или по принуждению перейти к любому из его многочисленных противников. Кроме того, предположению Ю.В. Селезнева противоречит информация о наборе Мамаем перед Куликовской битвой многочисленных наемников (итальянцев, армян, черкесов и пр.). Несомненно, если бы в его распоряжении имелись пресловутые 90 000 ордынских воинов, он прошел бы огнем и мечом всю Русь, и ему не понадобились бы эти разношерстные, неорганизованные отряды, которые и потерпели поражение на Куликовом поле.
Попытка разобрать все историографические версии Куликовской битвы и ее отдельных аспектов привела бы к написанию еще одной книги — и нельзя поручиться, что она оказалась бы менее тенденциозной, чем уже имеющиеся. Чтобы не столкнуться с такой проблемой, мы даже в первой части книги постарались ограничиться лишь кратким упоминанием об этом сражении, хотя оно и сыграло роковую роль в судьбе нашего героя.
Тем не менее Куликовская битва, несомненно, является одним из важнейших событий в биографии Мамая, и поэтому не упомянуть о ней нельзя. Однако, поскольку темой настоящей главы являются современные мифы, мы не будем рассматривать историографические версии Куликовской битвы, базирующиеся на средневековых источниках, и ограничимся разбором лишь двух наиболее оригинальных, на наш взгляд, версий современных историков. Эти авторы, по-видимому, считают, что развенчивают миф о Куликовской битве, хотя на самом деле создают вместо одного мифа другой, утверждая, что… Куликовской битвы совсем не было![544]
В 1998-1999 гг. Н.Д. Бурланков опубликовал статью, в которой постарался доказать, что яркое описание Куликовской битвы в средневековых текстах является дублированием… описания битвы на р. Воже, имевшей место двумя годами ранее! Автор гипотезы постарался выявить все сходные черты в описании этих битв в летописных сочинениях, и, надо признать, ему это в какой-то мере удалось.[545] Нельзя отрицать, что многие эпизоды в описании обеих битв весьма схожи.
Однако когда речь заходит о целях «дублирования» сообщений об одной и той же битве в летописных сочинениях и в особенности о причинах появления столь многочисленных и ярких произведений, как «памятники Куликовского цикла», посвященные именно битве-«дубликату», а не «оригиналу», автор гипотезы уже далеко не столь убедителен.[546] Ему приходится согласиться с тем, что существенные отличия в описании битв имеются: командование ордынскими войсками на Куликовом поле осуществлял сам Мамай; в этом сражении зафиксировано участие «его» хана — «поганого царя Теляка», и т. д.
Тем не менее рациональное зерно в концепции Н.Д. Бурланкова имеется: он показал, что средневековые авторы могли использовать некие «стандартизованные» описания батальных сцен, принятые в русской летописной традиции. В частности, рассказ «Задонщины» о бегстве Мамая после поражения в Куликовской битве практически дословно копирует эпизод «Слова о полку Игореве», находят исследователи и другие параллели «Памятников Куликовского цикла» с произведениями древнерусской литературы.[547] Правда, Г.М. Прохоров еще в 1970-е гг. высказал предположение о существовании неких стандартных «описаний батальных сцен», издавна бытовавших в русском летописании.[548]
Вторая гипотеза, привлекшая наше внимание, была предложена казанским историком, кандидатом исторических наук Р. Набиевым (Наби), который посвятил ей целую книгу, увидевшую свет в 2004 г., а затем в 2008 г. дополнил ее статьей, в которой предложил дополнительный аргумент в пользу своей концепции. Р. Набиев также склонен считать, что Куликовской битвы не было. Правда, в отличие от Н.Д. Бурланкова, он отрицает факт не самой битвы, а всего лишь… участия в ней русских войск! Р. Набиев строит свою концепцию на «непробиваемом» с его точки зрения аргументе: оказывается, русские в это время были настолько слабы, разрозненны и напуганы могуществом Золотой Орды, что не смели даже и подумать о том, чтобы выступить против любого ордынского властителя — будь то сарайские ханы или бекляри-бек Мамай.[549] Кто же сражался в битве, вошедшей в историю под названием Куликовской? У Р. Набиева есть ответ: Мамай и хан Токтамыш, которому якобы еще раньше подчинились русские![550] Любопытно усмотреть в этой версии своеобразное «зеркальное отражение» версии русско-ордынских отношений, предложенной Л.Н. Гумилевым: по его мнению, русские на Куликовом поле сражались против Мамая, также якобы защищая интересы «законного» хана Токтамыша. Однако ни Л.Н. Гумилев, ни Р. Набиев не учли, что первые упоминания русских летописцев о Токтамыше встречаются лишь после сообщения о разгроме Мамая — следовательно, до этого никаких контактов Руси с этим выходцем с Востока не было. На это прямо указывает тот факт, что Токтамыш фигурирует в летописях с эпитетом «некый царь со востока», т. е. совершенно неизвестный русским.[551] Таким образом, версия Р. Набиева отражает традиции «национальной историографии» и делает честь автору гипотезы как патриоту татарского народа, но отнюдь не выглядит убедительной.
В статье 2008 г. Р. Набиев отходит от эмоционально-патриотической риторики и неожиданно приводит действительно ценный и важный источник, причем золотоордынского происхождения — ярлык хана Токтамыша, выданный им Хаджи-беку, даруге Кырк-Ера в Крыму, являвшемуся в 1360-1370-е гг. верным вассалом и сподвижником Мамая. Р. Набиев весьма аргументировано критикует датировку ярлыка 1381 г. и утверждает, что он выдан весной 1380 г., т. е. за полгода до Куликовской битвы. Получается, что Токтамыш пожаловал ярлык Хаджи-беку еще до падения власти Мамая в Крыму, а этого, по мнению Р. Набиева, никак не могло быть. На этом основании автор статьи вновь возвращается к своему утверждению о том, что Куликовской битвы не могло быть осенью 1380 г., коль скоро весной того же года Токтамыш уже выдавал ярлыки приверженцам бекляри-бека.[552]
В своем стремлении доказать собственную правоту Р. Набиев не учел двух обстоятельств: Во-первых, значительное число исследователей все же датирует упомянутый ярлык 1381 (или даже 1382) г., приводя не менее серьезную аргументацию, чем автор статьи, — впрочем, он и сам честно отмечает это в своей статье, правда, отметает аргументы исследователей, объявляя их неубедительными.[553] Во-вторых, Р. Набиев слишком уж упирает на то, что Токтамыш не мог выдать ярлык соратнику Мамая до победы над самим бекляри-беком. А между тем факт выдачи Токтамышем ярлыка Бек-Хаджи весной 1380 г., на наш взгляд, совершенно не противоречит тому, что Мамай был побежден лишь в конце года, после Куликовской битвы. Вполне вероятно, что ярлык мог быть выдан ханом сразу после захвата им Сарая (после отречения от власти хана Арабшаха) и адресован сановнику, еще находившемуся на службе у Мамая, — именно с целью переманить его на свою сторону. Вспомним также, что Мамай, потерпев неудачу в попытке найти убежище в генуэзской Кафе, бежал не в Кырк-Ер, более отдаленный от владений Токтамыша, а в Солхат: вполне возможно, что он уже знал о сговоре Хаджи-бека с Токтамышем.
Таким образом, смелые (и нельзя сказать, что совсем уж неубедительные) аргументы Н.Д. Бурланкова и Р. Набиева все же не выглядят достаточно обоснованными, чтобы отвергнуть факт Куликовской битвы. Однако нельзя не отметить, что эти две концепции отличаются от прочих мифов тем, что их авторы не опираются целиком и полностью на средневековые исторические сочинения и историографические работы, а предлагают собственное решение проблемы.
Цель Н.Д. Бурланкова не вполне очевидна — если, конечно, автор не намеревался своей «эпатажной» версией просто-напросто привлечь к себе интерес научной общественности. Р. Набиев более прямолинеен: его задача — в очередной раз показать превосходство татар над русскими, что позволяет поставить его работу в ряд с другими сочинениями историков-националистов из регионов России и стран ближнего зарубежья.
В любом случае появление версий Н.Д. Бурланкова и Р. Набиева показывает, насколько неоднозначно в науке отношение к Куликовской битве и источникам о ней. Однако весьма характерно, что Мамай продолжает восприниматься историками в негативном свете, что уже в который раз подтверждает живучесть и убедительность стереотипа, созданного о нем в историографии.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
МИФОЛОГИЗАЦИЯ ОБРАЗА МАМАЯ В НАРОДНОМ ТВОРЧЕСТВЕ И СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
Об образе Мамая в эпосе и фольклоре
Весьма любопытно отметить, что средневековые авторы и современные историки, несмотря на негативное отношение к Мамаю, ни разу не предприняли попыток вообще забыть о существовании этого деятеля. Несомненно, это объясняется значительностью его роли в политике Восточной Европы второй половины XIV в.: игнорирование деятеля такого масштаба было просто-напросто невозможно. Поэтому Мамай занял прочное место в историографии — пусть даже и в качестве антигероя.
Однако еще больше значение личности Мамая в истории подчеркивает тот факт, что его образ сохранился также и в народном творчестве — в эпических памятниках, фольклорных произведениях и даже бытовом разговорном языке. Это свидетельствует не только о значимости роли бекляри-бека в истории и народной памяти, но и о том, что создатели мифов о нем не ограничились чисто историографической сферой — они постарались сделать политико-идеологическую мифологию понятной и близкой широкой общественности. Именно с этим, вероятно, связаны многочисленные упоминания Мамая в произведениях народного творчества.
В результате образ бекляри-бека, созданный в «памятниках Куликовского цикла» и последующей историографии, весьма трудно отделим от его эпического или фольклорного образа. И это вполне объяснимо: ведь «памятники» также создавались в русле русской национальной культуры, и фигурировавшие в них персонажи вполне вписывались в традиции русской народной литературы. Проследим, как отношение к Мамаю, «заданное» в «памятниках», отразилось в народном творчестве.
В первую очередь следует сказать о русских былинах. Сразу отметим, что образ Мамая в русском средневековом эпосе не слишком широко распространен: бекляри-бек фигурирует в гораздо меньшем количестве былин, чем, например, сказочные враги Руси (Соловей-разбойник, Калин-царь и др.), и даже реже, чем другие реальные, но от этого не менее мифологизированные политические деятели — например, Батый. Тем не менее сам факт, что он является персонажем былин, песен и рассказов, посвященных «Мамаевщине»,[554] свидетельствует о том, что он вошел в народную память. И вошел, естественно, в качестве отрицательного персонажа. Как и Батый, Мамай в конечном счете сам терпит поражение от русских — что гораздо ближе к исторической истине, нежели «былинные» поражения Батыя, позволяющие говорить о «реваншистском» характере русского героического эпоса, поскольку в реальности Бату победил русских, а не наоборот.[555] Кроме того, возможно, отражением исторических фактов следует признать упоминание среди соратников Мамая героя (вернее, злодея!) с христианским именем «Василий Прекрасный», приходящегося даже «зятем любимым» Мамаю.[556] Вполне возможно, что в этом упоминании нашло отражение сотрудничество с Мамаем Михаила Тверского в 1370-е гг. и Олега Рязанского перед Куликовской битвой, имеющееся в «памятниках Куликовского цикла».
Тем не менее в целом былинный Мамай так же далек от реального политического деятеля, как и герой «памятников»: в былинах это просто еще один символический персонаж, олицетворяющий борьбу Руси со степной угрозой, наделенный вполне стереотипными чертами. Эту особенность былинного образа Мамая отметил еще В.Я. Пропп: «В тех случаях, когда в эпос попадают исторические имена, их носители подчиняются законам былинной поэтики и становятся эпическими песонажами. Так, исторический Мамай или Батый приобретает обобщенные черты врага русской земли, не отличаясь этим от царя Калина, Кудреванко или других врагов России».[557] Недаром былинный Мамай выступает походом против «Киев-града» и против классического былинного же персонажа — князя Владимира, а противостоит ему сам Илья Муромец (в других былинах о «Мамаевом / Камском побоище» противниками Мамая выступают и другие древнерусские богатыри — Дунай, Сухман и пр.). Да и сама былина представляет собой фактически переделанный вариант былины про Илью Муромца и царя Калина или Идолища.[558] Эпитеты, применяемые к Мамаю, также характерны для других былинных врагов Руси — Соловья-разбойника, царя Калина и др.: «собака», «поганый», «грозный царь».[559] Примыкает к былинам по стилю и содержанию сказка «Про Мамая безбожного», в которой он также назван «псом смердящим», «собакой-татарином» и т. д.[560] Весьма примечательно, что в сказке виновником похода Мамая на Русь выступает посол князя Дмитрия Ивановича Задонского (sic!) Захарий Тютрин, который грубо отвечал Мамаю во время приема.
Нашел отражение образ Мамая и в бытовом народном творчестве, войдя даже в русские поверья. Например, в «Мифологической энциклопедии» содержится следующая статья: «Мамай — фантастическое страшилище, которым пугают детей в русских поверьях. Слово "мамай" заимствовано из тюркских языков и может употребляться в обобщенном значении "носитель зла" (очевидно, и в связи с воспоминаниями о татаро-монгольском иге). Мамай — таинственное существо в облике страшного незнакомца, старика, особенно опасное для детей. Так же, по-видимому, мамай сходен с букой и бабаем, которые тоже были опасны для детей».[561] В.И. Даль определил понятие «мамаевщина» как синоним «татарщины», т. е. «времени порабощения Руси татарами».[562] Как видим, русским идеологам вполне удалось сформировать настолько негативный образ Мамая, что с его именем ассоциировалось даже «монголо-татарское иго» в целом!
Выражение «Мамаево побоище» и подобные ему стали периодически появляться в обиходе, что отразилось в народном творчестве и даже в разговорной речи.[563] Так, в сказке «Конек-горбунок», обработанной П. Ершовым, есть такие строки:
А.Н. Островский в пьесе «Правда хороша, а счастье лучше» также вкладывает в уста одного из героев фразу: «Оглянись хорошенько, что у нас в саду-то? Где ж яблоки-то? Точно Мамай с своей силой прошел; много ль их осталось?» Современный исследователь Д.Б. Ойнас проанализировал предание жителей одного из сел Ивановской области о крупной драке между односельчанами, имевшей место в 1791 г., которая «и поныне слывет Мамаевым побоищем».[564] И в современной разговорной речи нередко используются выражения «мамаево нашествие» (неожиданное появление множество неприятных посетителей), «мамаево побоище» (крупная ссора, драка и т. п.).[565]
Любопытно, что и в русской историографической литературе образ Мамая стал в значительной степени нарицательным. Например, несостоявшееся сражение русских с Амиром Тимуром во время его похода 1395 г. вызывало у современников ассоциации с Мамаевым побоищем.[566] Аналогичным образом в «Истории о Казанском царстве» («Казанском летописце») сообщается, что в войне с Казанью 1506 г. русские войска понесли потери «якоже и на Дону отъ Мамая».[567]
Интересно сравнить образ Мамая в русских былинах с его же образом в эпосе и фольклоре других народов. Недобрую память оставил по себе этот политический деятель и среди населения Южного Крыма — надо полагать, из-за того, что постоянно забирал отсюда воинов для своих авантюр в Поволжье, да еще и обложил население тяжелыми налогами и повинностями, чтобы возвести вокруг Солхата крепостные стены. В сохранившейся крымской легенде Мамай предстает жестоким и капризным деспотом, не испытывающим пиетета даже перед почитаемыми религиозными деятелями: в порыве ярости он убивает святого отшельника-дервиша.[568] Кстати, такой образ вполне гармонирует с образом Мамая как язычника, «поганого», столь широко распространенным в русской историографии. Выходит, что мусульмане Крыма, в свою очередь, отказывали бекляри-беку в приверженности к «истинной вере» и тоже видели в нем язычника!
Однако в степной части Крыма, длительное время находившегося под контролем Мамая, его образ уже не является столь отрицательным и отталкивающим. Он остался в памяти местного населения как могущественный и влиятельный местный правитель, хотя и жестокий: согласно запискам турецкого путешественника XVII в. Эвлии Челеби, «жители Крыма не приходят к нему [холму с могилой Мамая. —
Интересно отметить, что Мамай в преданиях нередко упоминается с эпитетом «черный». Но отражает ли этот эпитет его личные качества или только то, что он принадлежал к роду кара-киятов («черных», т. е. западных киятов — в отличие от киятов, оставшихся в Монголии или в восточном крыле Улуса Джучи), — этот вопрос пока остается для нас открытым.
Одним из феноменов украинской народной культуры является образ «козака Мамая», которому посвящены народные поэтические произведения, живописные произведения, множество современных исследований и даже кинофильмы. Безусловно, не следует считать золотоордынского бекляри-бека прообразом этого народного украинского персонажа, однако и современные авторы признают, что в этом собирательном образе нашли отражение некоторые черты биографии бекляри-бека.[572]
Резюмируя вышесказанное, можно отметить, что в народной памяти Мамай в основном сохранился в образе «официального врага Руси» и деспотичного повелителя областей Южного Крыма. Однако в значительной степени этот образ уже лишен той ипостаси «вселенского зла», в каковой он представлен в официальных идеологических произведениях — в частности, в «памятниках Куликовского цикла». В народной литературе Мамай конечно, враг, но не имеющий ни патологической ненависти к Руси, ни вражды к православной вере, ни тем более к Золотой Орде, олицетворением которой он является в народной памяти. Следовательно, образ Мамая в народном творчестве не вполне соответствует его историографическому образу, который так старательно создавали средневековые русские авторы и их современные последователи.
О формировании образа Мамая в художественной литературе
Характеристика образа Мамая, запечатленного в народной памяти, была бы неполной, если бы мы ограничились анализом отношения к нему в средневековых народных произведениях — эпосе, фольклоре и пр.
Не менее красноречив его образ и в русской художественной литературе XVIII-XX вв. Безусловно, по сравнению с летописными источниками и даже «памятниками Куликовского цикла» литературные произведения источниками считаться не могут. Однако для исследования эволюции образа Мамая в народной памяти они не менее важны, чем средневековые народные произведения, поскольку представляют собой превосходный источник для исследования. Попытаемся проанализировать сочинения наиболее известных и читаемых в свое время (и до наших дней) авторов, в которых фигурирует Мамай.
Образ классического злодея, каковым Мамай был представлен в историографии, оказался весьма привлекателен для поэтов, писателей и драматургов. Наверное, одним из первых художественных произведений, в котором фигурирует Мамай, стала трагедия М.В. Ломоносова, озаглавленная им «Тамира и Селим», но позднее известная также и под названием «Мамай». Сам автор в предисловии отмечает, что его сочинение посвящено «позорной погибели гордого Мамая, царя татарского».[573] Мамай выступает одним из героев — конечно же, отрицательным. Не случайно устами других героев он охарактеризован как «тиран и льстец».[574] А его гибель М.В. Ломоносов изобразил также в лучших традициях античных поэтов, описывавших смерть тиранов и злодеев:
Столь яркое описание смерти «главного врага России» еще и в середине XIX в. признавалось как шедевр драматического повествования.[576]
Нашел отражение историографический образ Мамая и в трагедии известного русского драматурга начала XIX в. Н.А. Озерова «Дмитрий Донской». И хотя сам бекляри-бек остается «за кадром», не являясь действующим лицом произведения, его характеристика, вложенная в уста великого князя Дмитрия, весьма красноречива:
Мамай представлен настоящим восточным деспотом и в «думе» К.Ф. Рылеева: русские войска стремятся «ярмо Мамая сбросить с плеч», в ходе битвы «татарин дикий свирепел» и т. д.[578] Несомненно, этот образ во многом отражает сведения о бекляри-беке, почерпнутые из историографических сочинений, и в первую очередь — из «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина, которая произвела глубокое впечатление на всю читающую русскую общественность того времени. Однако нельзя не предположить, что Мамай в произведении поэта-декабриста еще и олицетворяет собой тиранию, борьба с которой, в свою очередь, символизировала борьбу и с русским имперским самодержавием в начале XIX в. Мамай, таким образом, в очередной раз стал «разменной монетой» в идеологической борьбе! Нет сомнения, что К.Ф. Рылеев совершенно не заботился о том, насколько созданный им образ Мамая соответствует историческим фактам. Для поэта он являлся всего лишь символом враждебности и деспотии, и тем самым этот просвещенный литературный деятель показывал, что в полной мере разделяет официальное представление о Мамае. То самое представление, которое в полной мере разделялось и одобрялось и самодержавными монархами, против которых боролись декабристы!
Своеобразным продолжением традиции создания образа Мамая в поэзии стал А.А. Блок со своим циклом стихотворений «На поле Куликовом». Впрочем, поэт ограничился довольно общим стереотипом об извечном противостоянии Руси и Орды, а Мамай, как и у К.Ф. Рылеева, олицетворяет монархию, доживавшую в дни А.А. Блока свои последние годы (упомянутый цикл стихотворений был написан в 1908 г.).[579]
Эстафету литераторов XVIII — начала XX в., энергично подхватили исторические беллетристы XX в. Их произведения являются ярким подтверждением того, что за века и десятилетия, минувшие со времен Ломоносова, Рылеева и Блока, общественное отношение к Мамаю нисколько не изменилось.
В советской исторической беллетристике был создан целый ряд исторических романов, посвященных русско-ордынским отношениям второй половины XIV в. и их кульминации — Куликовской битве: «Дмитрий Донской» С. Бородина, «Зори над Русью» М. Рапова, «Искупление» В. Лебедева и др. В этих произведениях (несомненно, талантливых и ставших настоящей классикой советской литературы) Мамай представлен таким же злодеем, тираном и врагом Руси, как и в сочинениях К.Ф. Рылеева и А.А. Блока, — так же, как в средневековой и позднейшей историографии.
Сергей Бородин в своем многократно переиздававшемся романе «Дмитрий Донской» рисует весьма отталкивающий образ Мамая: «мальчишеское тельце», «борода огорчала — светла, редка», «ладони, натертые, как и пятки, алой хной, круглы, а не узки, как хотелось бы ему», «маленький, он прыгал на своем ковре, поворачиваясь на все стороны, чтобы через головы ближних рассмотреть лица дальних своих союзников».[580] Также С. Бородин пишет, в частности, о ненависти хана, ставленника Мамая, к своему покровителю, а самому Мамаю приписывает намерение умертвить хана «в случае чего» и самому стать ханом после удачного похода на Москву.[581]
В романе В. Лебедева высказывается даже подозрение в том, что Мамай в свое время «услал на тот свет» ханов Джанибека и Бердибека![582] Образ Мамая, созданный писателем, не может вызвать симпатии к эмиру: «…черные немигающие щели глаз, над которыми белесыми брызгами ковыля косо вскинулись короткие жесткие брови. Губы его были сжаты, и от этого узкие черные усы казались потерянными меж коротким сплюснутым носом и исчезнувшей, втянутой верхней губой. На подбородке была оставлена крохотная черная точка волос, небольшой островок чернел ниже подбородка. Эти черные пятна на круглом желтом лице перекликались с длинной, до переносья и узкой, в два пальца челкой, как у лошади делившей лоб. Великий темник, казалось, не столько слушает, сколько принюхивается… так напряженно он вытянул короткую шею над мощными плечами, так недвижно были уставлены… черные печурки ноздрей».[583] Вслед за многими историками-специалистами В. Лебедев считает, что на р. Пьяне нижегородские войска были разбиты Арап-шой (т. е. Арабшахом), состоявшим на службе у Мамая.[584]
М. Рапов характеризует Мамая как «шайтана», который «ханом распоряжается как своим данником», а затем этого хана «не то отравили, не то каким другим способом в рай отправили», а сам бекляри-бек представлен совершенно неуравновешенным человеком, который то беснуется и кричит на эмиров, то злобно шутит, издеваясь над вассалами.[585]
Известный советский историк и популяризатор истории В.В. Каргалов посвятил предыстории Куликовской битвы небольшую повесть «Последняя ошибка Мамая». Интересно отметить, что он попытался придать образу Мамая даже какие-то «человеческие» черты — так, например, описанный им Мамай питает необъяснимую слабость к своему старому слуге, которому прощает даже неприятную правду, сказанную ему в глаза.[586] Однако и эта человеческая черта представлена как проявление капризного характера Мамая, органично вписываясь в немалое количество других его отрицательных черт — высокомерие, вспыльчивость и, самое главное, конечно, враждебность Золотой Орды, представляемой и олицетворяемой Мамаем, по отношению к Руси![587]
Особое место могли бы занять в этой череде произведений циклы исторических романов «Русь и Орда» М.Д. Каратеева (эпохе Мамая посвящены романы «Карач-мурза» и «Богатыри проснулись») и «Государи Московские» Д.М. Балашова (Мамай является персонажем романов «Ветер времени», «Отречение» и «Святая Русь»). Особенность этих произведений заключается в том, что их авторы придерживались «евразийской» ориентации и зачастую были склонны отходить от хрестоматийного противостояния Руси и Орды, находить в их взаимодействии положительные последствия; в частности, Д.М. Балашов прямо опирается на работы Л.Н. Гумилева. Знакомство с их произведениями, в которых Мамай является действующим лицом, показывает, что положительное отношение авторов к Золотой Орде ни в коей мере не распространяется на самого бекляри-бека! По-видимому, слишком уж устойчивым оказался его стереотип как врага и злодея. Тот факт, что М.Д. Каратеев создавал свои романы в эмиграции, ничего не меняет — ведь эмигрантские историки также в полной мере разделяли стереотип о Мамае как враге Руси.
В результате в романе М.Д. Каратеева Дмитрий Донской думает о Мамае, глядя на него: «И вот этакая мразь завладела Ордою и ныне тщится повелевать Русью», у самого Мамая «вид… и впрямь был далеко не величественный. Он это понимал и сам, а поэтому убожество своей наружности старался восполнить внешним великолепием и богатством наряда… Но ни высокие каблуки… ни пышно вздыбленная чалма, из-под которой выглядывало сморщенное личико с приплюснутым обезьяньим носом и с жидкими сосульками седеющих усов, — не были в состоянии скрыть его малого роста, а нарочито просторный, сверкающий драгоценностями халат, только лишь пока эмир сидел, не позволял заметить, что левое плечо у него гораздо шире правого».[588] Мамай постоянно гневается, стучит «детски маленьким кулачком», угрожает, а также «имеет обыкновение все свои неудачные действия сваливать на хана, именем которого он правил».[589] Описывая обстоятельства смерти Мамая, М.Д. Каратеев повторяет версию об убийстве бекляри-бека генуэзцами Кафы, которые, во-первых, пожелали выслужиться перед Токтамы-шем, а во-вторых — прельстились «несметными сокровищами Мамая, — итогами двадцатилетнего ограбления Руси, — которые он привез с собою в Кафу».[590] Д.М. Балашов, в свою очередь, повторяет созданный Л.Н. Гумилевым миф о вражде Мамая (как потомка Сача-бэки) к Чингизидам[591] и пишет, например: «Мамай, пыжась и кутая руки в рукава, озирает троих рослых русичей», «Мамай предложил за неслыханную сумму вернуть ярлык князю Дмитрию. Мамай не думал при этом, что совершает подлость…» и т. д.[592]
Таким образом, современная художественная историческая беллетристика представляет собой весьма интересный и специфический источник, подтверждающий, что образ Мамая как антигероя оказался весьма убедительным и широко распространенным. Писатели опирались на тенденциозные сочинения средневековых публицистов и историков более позднего времени, одновременно высказывая и отношение к Мамаю, распространенное среди своих современников. Их произведения (как уже отмечалось выше, нередко очень талантливые!), в свою очередь, становились источником, на основе которого формировалось отношение к Мамаю у многочисленной читательской аудитории, представители которой гораздо чаще обращались к художественной литературе, чем к историческим источникам и исследованиям.
В результате значительная часть населения Российской империи, СССР, современной России прекрасно знает имя Мамая — злейшего врага Руси. И знает его не по летописям или даже научно-исследовательским трудам, а по легко читаемым художественным произведениям, авторы которых сумели создать яркие, запоминающиеся и весьма правдоподобные образы, в том числе и образ Мамая, который выглядит довольно безликим в труднодоступных и сложных для понимания средневековых источниках или сухих исследовательских работах.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
АНТИ-МИФ: АРХЕОЛОГИЯ, НУМИЗМАТИКА И ТОПОНИМИКА
О погребении Мамая
Выше мы уже не раз отмечали, что многие мифы о Мамае выглядят логично, обоснованно и, как следствие, правдоподобно. Их создателям удалось достичь правдоподобия благодаря тому, что они ссылались на источники и лишь истолковывали их по-своему.
Однако есть ряд источников, которые не допускают альтернативных толкований — это данные археологии, нумизматики и других специальных исторических дисциплин. Именно поэтому создатели мифов благоразумно «забывают» об этих источниках — ведь подробное ознакомление с ними существенно подорвет (если не полностью развеет) многовековые мифы. Не стали в этом плане исключением и источники о Мамае.
Вернемся к вопросу о его могиле, обнаруженной в середине 1990-х гг. российскими археологами на Крымском полуострове, в окрестностях города Старый Крым. Еще В.Д. Смирнов в XIX в. упоминал, что этот могильный холм известен среди местного населения как Шах-Мамай, и вполне однозначно связывал его с именем Мамая.[593]
Вот как описывает могилу Мамая петербургский археолог М.Г. Крамаровский, исследовавший ее: «Это захоронение, весьма заурядное с точки зрения мусульманского погребального обряда (безынвентарное, с поворотом лица погребенного на юг, в сторону кыблы, руки вытянуты вдоль тела), привлекло наше внимание не только устройством домовины, но и размерами погребальной ямы. Ее длина достигала 2,9 м, ширина в голове — 1,4 м, в ногах — 1,1 м. Казалось бы, такая могила предназначалась для гиганта или весьма рослого человека. Напротив, рост усопшего не превышал 150 см. Им оказался мужчина около 50 лет с хорошо развитым плечевым поясом…».[594]
Специфические аспекты чисто археологического характера нас в данном случае особенно не интересуют. Для нас важно другое: могила известна как принадлежавшая Мамаю: предания о ней были распространены среди местного населения, да и сам холм ассоциировался с именем бекляри-бека.[595] Кроме того, важен и факт погребения, соответствующего рангу погребенного — племенного вождя или видного сановника.
Это позволяет сделать вывод, что Мамай, по всей видимости, не воспринимался победителями (сторонниками Токтамыша, умертвившими бекляри-бека) как олицетворение зла, узурпатор, претендовавший на трон или стремившийся уничтожить Золотую Орду. В противном случае его останки разделили бы судьбу, постигшую других врагов ханов-Чингизидов.
Известна практика монголов (да и не только монголов) уничтожать прах своих врагов и даже их предков. Так, например, во время завоевания Хорезма останки хорезмшаха Алла ад-Дина Мухаммада II были извлечены из могилы и сожжены — равно как и останки его предков. После завоевания Багдада по приказу ильхана Хулагу был также разорен некрополь багдадских халифов.[596] Персидский шах Исмаил Сефеви, разгромив и убив бухарского хана Мухаммада Шай-бани в сражении у Мерва в 1510 г., из его черепа приказал сделать чашу (из которой сам шах пил на пирах), кожу с головы набить соломой и отправить союзнику Шайбани-хана — турецкому султану Байазиду II, правую руку также отрубить и отправить к правителю Мазандерана Ага-Рустаму, также являвшемуся союзником и вассалом Шайбани-хана.[597] Подобное, варварское с современной точки зрения, обращение с покойниками было на самом деле весьма распространенной на Востоке магической практикой: уничтожая тела погибших, победители тем самым делали невозможным сохранение их душ, которые могли бы помогать членам своего рода на сакральном уровне. Да и само уничтожение возможности сохранения души являлось актом мести убитым врагам. Можно также вспомнить отношение к узурпаторам и их судьбу после смерти и в других государствах — например, тело Лжедмитрия I (Григория Отрепьева) было сожжено, а пеплом выстрелили из пушки, развеяв его по ветру.
Известны также суровые казни, применявшиеся к преступникам, посягавшим на жизнь, здоровье или власть Чингизидов, т. е. фактически на харизму членов Золотого рода: с ними разговор был короткий, поскольку такое посягательство считалось не только политическим, но и религиозным преступлением. Соответственно, и казнь носила ритуальный характер: подобных преступников умерщвляли, отделяя их части тела друг от друга, поскольку, по монгольским представлениям, жизненная сила (sulde) находилась в целостном теле человека и гибла при его расчленении.[598] Нечего и говорить, что в подобных случаях ни о каких почетных погребениях и речи не шло!
Ничего подобного не было сделано в отношении останков Мамая. Его тело было погребено в соответствии с его рангом — скорее всего, после того, как он был предан почетной казни без пролития крови (хотя прямых сообщений источников об этом нет).[599] По-видимому, он воспринимался Токта-мышем и его сторонниками как враг, но и как легитимный высокопоставленный золотоордынский чиновник, преданно служивший «своим» ханам, не посягавший на трон и целостность государства, а следовательно, не поставивший себя вне закона. Вполне возможно, что погребение бекляри-бека было возведено если и не по прямому распоряжению Токтамыша, то, по крайней мере, он не препятствовал родственникам (представителям клана киятов) и сторонникам Мамая похоронить его с почестями. Признание политического значения Мамая проявилось и в том, что размеры его могилы были увеличены вдвое против его реального роста.[600]
Не было у победителей Мамая и намерений стереть память о нем. Именно об этом свидетельствует тот факт, что погребение бекляри-бека сохранилось до нашего времени — так же как и народная память, в которой этот курган ассоциировался с именем Мамая.[601] И хотя в легендах он, как уже отмечалось выше, зачастую предстает в образе жестокого правителя, готового на все ради достижения своих целей, это позволяет утверждать, что о нем помнили и передавали эти воспоминания из поколения в поколение. Следовательно, никаких установок новых властителей Золотой Орды на его «забвение» или посмертную делегитимацию не было.
Авторы, стремящиеся представить Мамая врагом и Руси, и Орды, и всего человечества в целом, обычно игнорируют сведения о его могиле и чаще всего заявляют, что место его захоронения неизвестно. Те же, кто знает о могиле, обнаруженной в Крыму, просто отрицают факт ее принадлежности Мамаю. «Просто» — потому что никаких доводов, позволяющих усомниться в выводах археологов, осуществлявших раскопки этого захоронения, они представить не могут или не считают нужным.
О монетах, чеканенных в эпоху Мамая
Еще один исторический источник, весьма «неудобный» для создателей образа Мамая как антигероя, — это нумизматический материал, монеты Золотой Орды, чеканенные в период его нахождения у власти. Этот источник последовательно, аргументированно и объективно (ибо не несет никакой авторской субъективности) опровергает большинство обвинений против Мамая, выдвинутых как средневековыми публицистами, так и современными историками.
Прежде всего нет монет с именем Мамая — за исключением упоминавшейся выше монеты, легенду которой X. Френ прочитал как «Мамай, хан правосудный»,[602] но, как мы помним, его прочтение и атрибуция этой монеты до сих пор вызывают споры. Однако даже если предположить их правильность, следует учесть, что монета датирована 1361 г. — временем глубочайшего политического кризиса в Золотой Орде. Многие удельные правители были одержимы сепаратистскими устремлениями, и Мамай имел немалые шансы на создание независимого государства в Крыму. Упомянутая монета позволяет сделать такое предположение. Однако после 1361 г. Мамай ни разу не чеканил монет со своим именем, поскольку до конца своего правления и жизни последовательно поддерживал легитимных ханов из дома Бату — в отличие от Пулад-Тимура в Булгаре или Хаджи-Черкеса в Астрахани, чеканивших монеты с собственным именем.[603]
Являясь фактическим властителем значительной части Золотой Орды, Мамай никак не старался это формально подчеркнуть. Между тем другие всесильные временщики конца XIV — первой половины XV в. позволяли себе указывать на монетах, чеканившихся в их владениях, не только имена своих ханов-марионеток, но и собственные имена. Так, известны монеты с именем Амира Тимура — правителя Чагатайского улуса при ханах Суйургатмыше и Султан-Махмуде, а также золотоордынского временщика Идигу (Едигея), имя которого проставлялось на монетах ханов Дервиша и Бек-Суфи.[604] Мамай такой практике не следовал и, следовательно, не «мнил себе аки царя», в чем его обвиняли средневековые русские авторы. Он довольствовался званием бекляри-бека и титулом «титям», что нашло официальное отражение лишь в ханских ярлыках. Один такой документ, ярлык Туляка (Мухаммад-хана) митрополиту Михаилу-Митяю, дошел до нас в русском переводе.[605] И тот факт, что в этом ярлыке имя Мамая стоит на первом месте, отнюдь не свидетельствует о его покушении на верховную власть или даже чрезмерном тщеславии: имя бекляри-бека как главы ордынской администрации всегда ставилось в ярлыках в начале списка сановников и чиновников, которым адресовал свою волю хан, издавший ярлык.[606]
Обвинение Мамая в сепаратизме опровергается статистикой золотоордынских монет 1360-1370-х гг. Монеты, чеканившиеся ханами, которых поддерживал Мамай, имели широкое распространение: они имеются в большом количестве в кладах, обнаруживаемых на обширной территории от Молдавии до Приуралья.[607] Их столь широкое признание и хождение свидетельствует о том, что «мамаевы» ханы признавались на этих территориях как легитимные монархи, а их бекляри-бек — как первый министр Золотой Орды, а не «эмирсепаратист».
Значительным ударом по обвинению Мамая в убийстве «своих» ханов служит наличие монет Мухаммад-хана (Булак-хана), чеканившихся вплоть до 782 г. х. (1380/1381 г.):[608] значит, не убивал его Мамай в 1379 г., когда он якобы возвел на трон третьего ставленника — некоего Туляка! Соответственно, монет хана Туляка вообще не существует, хотя ряд авторов и пытается соотнести некоторые нумизматические находки с именем этого несуществующего эмитента.[609]
Таким образом, нумизматический материал является весьма «досадным» источником для обвинителей Мамая. Немудрено, что в большинстве своих опусов они напрочь забывают об этом важном источнике по истории Золотой Орды — особенно важном, принимая во внимание, что нарративных золотоордынских источников до сих пор не обнаружено.
О географических объектах, носящих имя Мамая
К разряду антимифов о Мамае можно отнести также и данные топонимики: они, в отличие от летописных, политических, публицистических и художественных сочинений, отражают подлинную народную память, отношение народа к тому или иному политическому деятелю. Ситуация с Мамаем подтверждает это.
Самый известный топонимический объект, связанный с именем Мамая, — это, наверное, Мамаев курган под Волгоградом. Традиционно считается, что именно с этого кургана бекляри-бек наблюдал за Куликовской битвой, столь несчастливо для него закончившейся. Немецкий путешественник XVII в. Адам Олеарий вообще полагал, что это — место захоронения Мамая: «27 того же месяца мы с левой стороны, недалеко от берега, увидели голый песчаный холм, лежащий в плоской равнине. Называли его Царев курган. Нам рассказали, что в нем похоронен татарский государь по имени Момаон [Мамай?], который с 7 царями из Татарии собирался пойти вверх по Волге и опустошить всю Россию, но помер в этом месте и погребен здесь».[610]
Весьма характерно, что в районе битвы не сохранилось топонимов, посвященных победителям Мамая — Дмитрию Донскому, Владимиру Храброму, Дмитрию Боброку-Волынскому… Не исключено, что название «Мамаев курган» появилось еще в ордынские времена и было дано тогдашним местным населением — это, на наш взгляд, также может служить доказательством тому, что Мамай в поздней Золотой Орде воспринимался не как узурпатор и сепаратист, а как могущественный правитель и военачальник. Весьма характерно, что не изменилось название и с приходом в эти края русского населения: вероятно, в народной памяти Мамай хотя и считался врагом, но не таким уж олицетворением антирусского и антихристианского зла, каким его пытались изобразить средневековые и последующие русские идеологи. Только в советское время, во время Великой Отечественной войны, курган стал официально именоваться «Высота 102».
Некоторые современные исследователи пытаются доказать, что курган не имеет никакого отношения ни к битве, ни к золотоордынскому Мамаю: якобы «мамай» означало в языке волжских татар просто «бугор».[611] Не исключаем, что такая этимология вполне вероятна. Однако в народной памяти курган до сих пор ассоциируется с Мамаем.[612]
Известен также целый комплекс крымских топонимов, носящих имя Мамая. С именем бекляри-бека, в частности, связаны названия гор Мамай-Кир и Кучук-Мамай, кургана Мамай-Оба, сел Орта-Мамай, Тюп-Мамай (совр. село Лиманское) и Мамайли-Тама.[613] Весьма интересно отметить, что эти названия сохранились как минимум до середины XIX в. и были в широком употреблении: их упоминают не только специалисты по исторической географии, но и иностранные путешественники по Крыму, а также даже представители французской армии, сражавшиеся в Крымской войне (1853— 1856 гг.).[614] В окрестностях Сочи находятся руины генуэзской крепости, носящей название Мамай-кале. Под Ставрополем, в балках речек Мамайка-1 и Мамайка-2 расположен Мамайский лес («Мамайская лесная дача»). Краеведы высказывают предположение, что «в XIV веке в этих местах, возможно, был хан Мамай».[615]
Думается, столь долгое время сохранявшаяся память о Мамае свидетельствует, что его имя оказалось навсегда вписано в историю Крыма и Северного Причерноморья и, по-видимому, далеко не всегда вызывало исключительно негативные ассоциации. Напротив, местные жители гордились тем, что именно в Крыму находились владения столь выдающегося политического деятеля, и бережно хранили память о нем, отраженную в названиях географических объектов.
Наконец, в качестве «географического антимифа» можно вспомнить еще один историко-географический документ. Ничего о Мамае не упоминается на Каталонской карте, которая была составлена в 1375 г., когда Мамай находился на пике своего могущества и, как мы помним, воспринимался как «царь» на Руси и в странах Востока. Несомненно, если бы он предъявил такие претензии или если бы управлял подконтрольными ему землями самовластно, отодвинув в сторону номинальных ханов, сведения о нем появились бы в этом источнике, столь подробно и разносторонне освещающем мировую политическую систему второй половины XIV в. А между тем Орду на этой карте олицетворяет хан Джанибек.[616]
Поделиться книгой: