Помоги проекту - поделись книгой:
— Странно, — растерянно сказал я. — Альбанов ведь сам писал, что они отправили с ним почту. — Я стал листать принесенную с собой книгу В. И. Альбанова. — Вот: «Георгий Львович, Ерминия Александровна и Шленский заняты другим делом: они пишут. Боже мой! Что они пишут с утра до вечера вот уже целую неделю? Мне иногда становится страшно: каких размеров, какого веса дадут они нам почту отсюда в тот далекий мир, где люди живут и настоящим, а не только прошедшим и будущим, как у нас на «Св. Анне». Но, к моему удивлению, почта оказалась очень невелика, не более 5 фунтов». И почта, и судовые документы вроде бы были в одной запаянной банке. Судовые документы сохранились, а писем нет… А как он объяснял, почему он не принес письма?
— К сожалению, я этого не знаю… А вот и Лев Борисович, — представила она мне осторожно вошедшего пожилого мужчину.
— Нет, никаких писем он не принес, — подтвердил Лев Борисович. — Вот тут и загадка. Или они на самом деле погибли, или не в его интересах их было приносить. Может, они каким-то образом компрометировали его? Он, правда, почти сразу же по возвращении в Александровск написал Екатерине Константиновне, но никакого письма от Георгия Львовича не было.
— А сохранилось это письмо Альбанова?
— Сохранилось. Вот оно:
«Ваше Превосходительство! Я не мог раньше сообщить Вам интересующие Вас сведения по той причине, что не знал Вашего адреса, и, узнав его сегодня от г-на вице-губернатора, спешу Вас успокоить, насколько могу. Когда я покинул шхуну на широте 83 градуса 17 минут и долготе 60 градусов восточной, то все оставшиеся на шхуне, то есть Георгий Львович, Ерминия Александровна Жданко и одиннадцать человек матросов, были здоровы, судно цело и вмерзло в лед, с которым и продолжает дрейфовать на запад и северо-запад. Лед этот представляет собой очень большие поля, достигающие местами значительной толщины. Среди одного такого поля и стоит спокойно шхуна «Св. Анна», или она стояла с осени 1912 года до самого моего ухода.
Может быть, «Св. Анна» освободится в этом году, но, по моему мнению, вероятнее, что это произойдет в будущем году, когда она пройдет меридиан Шпицбергена и будет приблизительно в том месте, где освободился ото льда «Фрам». Провизии у оставшихся еще довольно, и ее хватит до осени будущего года. Во всяком случае спешу уверить Вас, что мы покинули судно не потому, что его положение безнадежно. Когда я уходил с судна, Георгий Львович вручил мне пакет на имя начальника теперь Главного гидрографического управления. Я думаю, что в этом пакете подробно изложены история плавания и дрейфа шхуны «Св. Анна». Сегодня я отправляю пакет в Петроград начальнику Гидрографического управления и предполагаю, что Вы узнаете из него все подробности. 27 августа я выеду в Петроград, но где остановлюсь — пока еще не знаю.
С совершенным уважением готовый к услугам
Странно, почему в этом письме Альбанов ничего не сообщает о судьбе писем? Если он их все-таки принес — он непременно написал бы. Если бы они по каким-нибудь причинам погибли в пути — тоже. Выходит, что они были в пакете на имя начальника Главного гидрографического управления? Но я только что читал письмо начальника Главного гидрографического управления Михаила Ефимовича Жданко матери Георгия Львовича — Екатерине Константиновне. В нем тоже ни слова о письмах… В чем же дело? Надо еще раз внимательно проследить судьбу почты по «Запискам…» Альбанова. Может, я что пропустил. Может, ее все-таки потеряли беглецы?.. Нет: «…Все украденное оказалось в целости, конечно, кроме сухарей, которые давно были съедены. Даже большая жестяная банка с документами и почтой оказалась нераспечатанной…» Она пропала вместе с Дунаевым и Шпаковским? Тоже вроде бы нет. «На том каяке была наша единственная винтовка, все патроны и некоторые документы…» Все правильно, на мыс Флора они приплыли с почтой: «Прежде всего надо подвести к поселку каяк, оставленный версты за две отсюда, вытащить его в безопасное место и взять в домик все остатки нашего снаряжения, которого, правда, осталось немного: компас, бинокль, хронометр, секстант, две книжки, паруса, топор, спички да две или три банки, из которых одна была с почтой».
Может, он все-таки принес почту?..
— А Альбанов был у Брусиловых? — спросил я.
— Да, был, — Ирина Александровна осторожно положила последнее письмо на край стола. — Даже несколько раз. У всех о нем сложилось впечатление как о порядочном и интеллигентном человеке. Конечно, какая-то настороженность к нему была: сам пришел, они остались… Он, как мог, старался успокоить, говорил, что у «Св. Анны» все шансы в скором времени выйти на чистую воду…
— Тут еще вот что, — добавил Лев Борисович. — Конрад настойчиво избегал встреч с Брусиловыми. Ему несколько раз писали, приглашали, но он под всяческими предлогами избегал встреч. Так ни разу и не пришел. И вообще, как известно, он упорно отмалчивался, когда его кто-то расспрашивал об экспедиции.
— А Альбанов?
— Альбанов охотно и довольно подробно рассказывал, но деликатно уходил в сторону, когда речь заходила о причинах конфликта. Говорил, что их и не было, все складывалось из несущественных мелочей, осложненных болезненной раздражительностью… Тут невольно складывается впечатление, что не наказал ли Альбанов Конраду строго-настрого молчать, как бы тот нечаянно о чем не проговорился. Или не случилось бы каких разногласий в рассказах. Все-таки что-то случилось на шхуне. А что?.. — Лев Борисович развел руками. — В 1936 году мой дядя, Сергей Львович (брат Георгия Львовича), — он жил в Архангельске и преподавал в техникуме, — взял и поехал сам к Конраду, который тоже жил тогда в Архангельске, в Соломбале. Тот сначала немного растерялся. А потом, вспоминая, они выпили. Конрад пошел провожать Сергея Львовича, вызвался сам перевозить через рукав Двины там, что ли. Ну и вот, посередине с ним случилось что-то вроде алкогольного затмения. Ему вдруг померещилось, что на корме лодки сидит не Сергей Львович, а Георгий Львович. И он стал сбивчиво бубнить: «Георгий Львович, это не я стрелял, не я…» Но потом снова пришел в себя и замкнулся. О чем он бубнил? Что имел в виду? Может, это каким-то образом относилось к конфликту между Георгием Львовичем и Альбановым?.. Сергей Львович через какое-то время снова поехал к нему в Соломбалу, но ему сказали, что Конрад уехал в деревню.
— Мне кажется, не стоит особенно-то принимать всерьез рассказ Сергея Львовича, — осторожно добавила Ирина Александровна. — Во-первых, он тоже был, мягко говоря, навеселе. А отчасти тут, может, сыграла родственная настороженность. Мало ли что мог иметь в виду Конрад! Да так ли именно он говорил. Неясного, конечно, много, но подозревать в чем-то Альбанова, мне кажется, нет никаких оснований. Да, тут какая-то загадка с письмами. Но ведь они на самом деле могли погибнуть во время этого страшного перехода. Что касается его конфликта с Георгием Львовичем, мне кажется, он довольно ясно и деликатно объяснил это в своих «Записках…». И, наверное, ему неприятно было лишний раз вспоминать, и тем более рассказывать, о касающихся только их двоих или троих деталях. Что же до самого Георгия Львовича, характер у него, по всему, был далеко не легкий. Если даже судить по его матери. Женщина она была замечательная, но характер у нее был совершенно несносный…
Невероятно уставший и даже немного подавленный от избытка впечатлений, я возвращался в гостиницу. Я знал, что о многом забыл спросить, многое упустил, может, даже самое важное, но теперь уже поздно: Ирина Александровна через полчаса уезжала на дачу — она приезжала только на встречу со мной, и возникшие вопросы я смогу задать ей только осенью. Но черный червь сомнения больше не глодал меня. Более того, мне было даже немного стыдно за когда-то проявленную слабость. Да, писем он не принес. Но он мог бы соврать в своих «Записках…», что почту потеряли беглецы или что она погибла вместе с Луняевым, — поди проверь. В конце концов он мог бы вообще скрыть, что между ним и Брусиловым были какие-то стычки, да мало ли как можно было объяснить уход с судна… Мне было ясно главное: причина трагедии экспедиции в той простой и страшной вещи, которую мы теперь называем психологической несовместимостью. Она, словно раковая опухоль, медленно, но необратимо разрушала собранный по принципу случайности экипаж «Св. Анны». Зачем далеко ходить. Возьмите пример арктической экспедиции — на лыжах к Северному полюсу под руководством Дмитрия Шпаро. Десять лет они притирались друг к другу, десять лет! И то случались стычки. Десять лет, в результате которых Шпаро мог сказать: «Мы относились друг к другу не просто хорошо, а нежно». А тут: люди и познакомились-то, по существу, уже во время экспедиции. И, наверное, даже неэтично подозревать в чем-то Альбанова, нашедшего простой, безжалостный для себя и, вероятно, единственно возможный способ покончить с этой несовместимостью. Или, как об этом точно и жестко сказал в свое время Валентин Иванович Аккуратов: «Обреченность того похода одиночки по страшному в своем коварстве льду океана они понимали оба. Это было приговором к смерти, но, ослепленные гневом, другого выхода они не видели». Нет ничего проще и безнравственней объяснять, чем более судить поступки людей, полтора года находящихся в ледовом плену на грани жизни и смерти, комнатной логикой, когда тебе ничто не угрожает. Все дело в обыкновенной психологической несовместимости, осложненной болезнями и неведомым будущим, И, разматывая загадочный клубок этой несчастной экспедиции, может, даже неэтично пытаться до конца разгадывать мелочные детали этих ссор, все равно к главному мы ничего не добавим. Разумеется, Альбанову было неприятно вспоминать об этих горьких минутах, и, разумеется, задним числом он чувствовал себя виноватым — и казнил себя, и снова все перебирал в своей памяти, и снова казнил себя, даже, может, в том, в чем совершенно не был виноват.
Что гадать — ведь о главном он честно и прямо, не оправдывая себя, сказал в своих «Записках…».
«Что за причина была моей размолвки с Брусиловым? Сейчас, когда прошло уже много времени с тех пор, когда я спокойно могу оглянуться назад и беспристрастно могу анализировать наши отношения, мне представляется, что в то время мы оба были нервнобольными людьми. Неудачи с самого начала экспедиции, повальные болезни зимы 1912/13 года, тяжелое настоящее положение и грозное неизвестное будущее с неизбежным голодом впереди — все это, конечно, создавало благоприятную почву для нервного заболевания. Из разных мелочей, неизбежных при долгом совместном житье в тяжелых условиях, создалась мало-помалу уже крупная преграда между нами. Терпеливо разобрать эту преграду путем объяснений, выяснить и устранить недочеты нашей жизни у нас не хватило ни решимости, ни хладнокровия, и недовольство все накоплялось и накоплялось. С болезненной раздражительностью мы не могли бороться никакими силами, внезапно у обоих появлялась сильная одышка, голос прерывался, спазмы подступали к горлу, и мы должны были прекращать наше объяснение, ничего не выяснив, а часто даже позабыв о самой причине, вызвавшей их. Я не могу припомнить ни одного случая, чтобы после сентября 1913 года мы хоть раз поговорили с Георгием Львовичем как следует, хладнокровно, не торопясь скомкать объяснение и разойтись по своим углам. А между тем, я уверен теперь, объяснись мы хоть раз до конца, пусть это объяснение сначала было бы несколько шумным, пусть для этого нам пришлось бы закрыть двери, но в конце концов для нас обоих стало бы ясно, что нет у нас причин для ссоры, а если и были, то легко устранимые, и устранение этих причин должно было служить всеобщему благополучию. Но, к сожалению, у нас такого решительного объяснения ни разу не состоялось, и мы расставались, хотя и по добровольному соглашению, но не друзьями…»
Не умалил ли подвиг Альбанова полуторатысячекилометровый переход к Северному полюсу на лыжах научно-спортивной экспедиции «Комсомольской правды» под руководством Дмитрия Шпаро? Более поздние экспедиции, в том числе и одиночные?
Нет, не умалил и не умалили! Ни в коем случае. Люди под наблюдением медиков и психологов специально готовились к этим переходам, как я уже говорил, не просто готовились, а как в случае с экспедицией Шпаро, — целых десять лет! А главное — они всегда знали, что к ним всегда может прийти помощь. А эти — никогда в жизни не собиравшиеся в подобный поход, — с никудышным снаряжением, — даже защитные очки из простого бутылочного стекла, с никудышным продовольствием, которое — на весь путь! — нужно было нести с собой. Больные неизвестной болезнью, нетренированные, измученные двухгодичным неведением, без каких-либо карт. По себе, по своим скромным дорогам по местам, человеком еще мало обжитым, знаю: психологически те дороги самые тяжелые, когда не можешь надеяться ни на чью помощь.
Мало того — не будь ледового похода Альбанова, может, и не стало бы ледовою перехода к Северному полюсу Шпаро. Может быть, не было бы других подобных переходов. Ничто так не поучительно, как горький опыт твоих предшественников. Кстати, позже я получил письмо от Дмитрия Шпаро, в котором он писал, что «Затерянные во льдах» Валериана Ивановича Альбанова он перечитал еще раз перед самым походом к полюсу.
…Но самое невероятное меня ждало впереди. Мне неожиданно позвонила Ирина Александровна.
— Знаете, — сказала она, — тут еще одно письмо есть, дальней нашей родственницы. Его получил журнал «Вокруг света» как отклик на публикацию Алексеева и Новокшонова «Как погибла «Св. Анна»?..». Его принес мне один из авторов. Дмитрий Анатольевич Алексеев. Я вам его прочитаю.
Она медленно стала читать, и я вдруг почувствовал под сердцем легкую слабость:
«Уважаемый товарищ редактор! Пишу Вам вот по какому поводу: в номере восемь за 1978 год Вашего журнала есть статья «Как погибла «Св. Анна»?..» Речь в ней идет о моих родственниках. Мой дед, учитель Псковской мужской гимназии И. Ф. Жданко, был в родстве с генералом Жданко. Степени родства я не знаю, но, кажется, Ерминия (правильно: Ермина) Александровна приходится мне двоюродной теткой. Родственных связей между обеими семьями не было почти никаких — слишком велика была разница в общественном и имущественном положении, но одна из моих родных теток, Александра Ивановна Жданко, была более-менее дружна с Ерминой.
О «Св. Анне» и ее участии в экспедиции мне слышать не приходилось, но вот вскоре после войны тетя Саша была в Риге у другой нашей дальней родственницы, уехавшей в Ригу в 1918 году, и та ей рассказала, что незадолго до войны, году в 1938–1939 в Ригу приезжала Ермина Брусилова не то с сыном, не то с дочерью, теперь уже не помнит, и что живет она где-то на юге Франции.
Н. Молчанюк».
— Но это же невероятно! — смог выдохнуть я.
— Подождите, я прочту вам второе письмо, дополняющее это: «Я увиделась с тетей Сашей после войны только в 1953 году. Она рассказывала о поездках в Ригу и вскользь упомянула, что Жигулевичи говорили, что за год-полтора до войны Ермина Брусилова приезжала в Ригу, не то с дочерью, не то с сыном, и что живет она теперь где-то на юге Франции. К большому моему теперешнему огорчению, я не поняла тогда всей сенсационности этого сообщения, да и сама тетя Саша не придала этому большого значения: приезжала и приезжала, а почему бы и нет? Думаю, что ни о судьбе экспедиции (если и вообще знала о ней), ни о судьбе генерала Жданко после революции тетя Саша вообще ничего не знала. Но вот фамилия — Брусилова — у нее не вызвала удивления, видимо, о ее замужестве или возможном замужестве тетя Саша знала. На мой вопрос: «Как — Ермина Брусилова? Это та самая Ермина?» — тетя Саша ответила: «Ну да, та самая».
— Если верить всему этому, получается, что «Святая Анна» все-таки вышла на чистую воду.
— Получается… Но в это очень трудно поверить.
— Если в 1915 году, как предсказывал Альбанов и как показывали расчеты, она освободилась изо льдов… Шла мировая война — домой они не могли вернуться. А потом революция, Гражданская война… Но неужели за все эти годы Ерминия Александровна не искала своих родственников?
— Не знаю, — вздохнула Ирина Александровна. — Тут что-то не так. В то же время тогда было, наверное, непросто узнать о судьбе родственников. К тому же мы жили уже не в Нахичевани.
— Но в 1939 году в Риге — неужели она бы не попыталась узнать у тех же Жигулевичей о судьбе родственников? И тут бы волей-неволей возник разговор об участии в полярной экспедиции. Потом как-то же нашла она Жигулевичей, хотя они уехали в Ригу только в 1918 году, то есть уже после ухода Ерминии Александровны в экспедицию. А Брусилов, почему он не искал?
— Складывается впечатление, что Георгий Львович умер, может, даже еще на судне. А большинству, норвежцам, и незачем было рваться в Россию.
— Да, загадка…
— Была у нас, правда, еще одна Ерминия Александровна, дальняя родственница. Она жила в Югославии. Но она, по-моему, не могла быть знакома с нашими рижскими родственниками, никак не могла. Потом совершенно исключено, чтобы она стала Брусиловой…
Несколько дней я не мог прийти в себя от этой ошеломляющей версии. Действительно, что-то тут не так. Пусть так сложилась судьба, что она осталась во Франции, но неужели за все эти годы она ни разу не попыталась разыскать своих родственников?
А если пыталась — но безуспешно?
Жила на юге Франции… Подождите, книга Р. Гузи «В полярных льдах» (дневник Ивонны Шарпантье) — перевод с французского… Неужели это все-таки какая-то литературная обработка дневника Ерминии Александровны Жданко? Или она принципиально предпочла, чтобы ее имя осталось неизвестным читателю? Но, увы, эти вопросы пока так и остаются вопросами.
И снова вопрос: пусть война — но как мог оказаться совершенно незамеченным приход «Св. Анны» в один из западных портов? И тут невольно вспоминается версия Алексеева и Новокшонова. Кстати, в скором времени после звонка Ирины Александровны я получил письмо от Дмитрия Анатольевича Алексеева: «То, что «Св. Анна» не была раздавлена льдами, мы не сомневались. Она могла быть остановлена любым немецким судном, скорее всего, подводной лодкой. «Св. Анна» была уничтожена, а Ерминию Александровну как женщину немцы могли подобрать. По законам военного времени Ерминия Александровна Жданко или весь экипаж шхуны мог быть интернирован до конца войны. Попытки Жданко найти контакт с родственниками в 1918 году могли не увенчаться успехом ввиду революции, Гражданской войны и перемещения второй семьи генерала Жданко из России».
Каждая на первый взгляд малозначительная деталь может пролить неожиданный свет на тайну трагической экспедиции. Каждый на первый взгляд малозначительный факт может повергнуть в прах кажущуюся такой стройной и логичной версию дальнейшей судьбы «Св. Анны» и ее несчастного экипажа. С таким чувством 18 августа 1979 года прочел я в газете «Труд» корреспонденцию С. Снегирева «Тайна Ледяной гавани» — об экспедиции, разыскивающей останки корабля Виллема Баренца. В ней походя сообщалось, что на Новой Земле обнаружен столб с надписью: «Св. Анна» 1914 год». Это сообщение, если оно, конечно, достоверно (а категоричность его в солидном издании, отсутствие оговорок не давали оснований сомнениям), все переворачивало с ног на голову. Выходит, «Св. Анна» каким-то образом добралась до Новой Земли или ее достиг ушедший в скором времени после Альбанова второй отряд — перед полярной зимой дрейфующие льды сковало, и его путь был не так жесток, как путь Альбанова?
Но ведь летом 1914 года над Новой Землей летал Ян Иосифович Нагурский! И Новую Землю посещали спасательные суда! Впрочем, он и корабли могли их и не обнаружить, если они по каким-либо трагическим обстоятельствам так и не покинули Ледяной гавани, ведь он долетал лишь до мыса Литке. Или получилось так, что они пришли на Новую Землю, когда спасательная экспедиция уже свернула свои работы, например, в конце сентября?
Нет, тут что-то не то. Слишком маловероятно, чтобы Брусилов или кто еще из оставшихся в 1914 году смог дойти до Новой Земли. Это просто невозможно. Даже Альбанову был бы не под силу этот путь.
Раздираемый сомнениями, я написал Дмитрию Игоревичу Шпаро: в Новоземельской экспедиции Кравченко были студенты из Московского института стали и сплавов, в котором он работает, и он, конечно, уже в курсе дела.
Но первое письмо я получил от Дмитрия Анатольевича Алексеева. Он, видимо, догадывался о моем состоянии: «Дело в том, что экспедиция Кравченко не нашла этот столб. Он был обнаружен еще в прошлом году то ли гидрологами, то ли еще кем. Эта неопределенность данных уже заставляет настороженно отнестись к находке, так как случаи фальсификации в подобного рода делах достаточно распространены и, к сожалению, коснулись и Арктики. Люди сейчас грамотные и часто… скучающие. Расхищение исторических реликвий Севера чрезвычайно распространено, и не исключено, что какой-нибудь шутник решил внести свой «вклад» в раскрытие тайны экспедиции Брусилова. Я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы была проведена тщательная экспертиза этого столба.
И еще одно обстоятельство, касающееся болезни экипажа во время дрейфа и смерти некоторых участников похода Альбанова. Этого вопроса еще никто не касался. Во время дрейфа на «Св. Анне», по-видимому, вспыхнула эпидемия трихинеллеза, вызванная потреблением непроваренного медвежьего мяса, зараженного личинками трихинелл. В результате заболевания развивается адинамия, то есть общая слабость, особенно же в икроножных суставах. Дело иногда кончается внезапными инфарктами, особенно если человек подвергается интенсивным нагрузкам. Эта болезнь стала причиной гибели членов экспедиции С. Андрэ к Северному полюсу на воздушном шаре в 1898 году. К этому выводу пришли только в пятидесятых годах нашего века. Я тщательно консультировался со специалистами по этой болезни. Если Вы помните, как свидетельствует выписка из судового журнала и дневник Альбанова, всех удивлял характер этой болезни, явно не цинготный. Если учесть, какую долю занимало в рационе дрейфующей шхуны медвежье мясо, и сопоставить клинические признаки трихинеллеза с симптомами болезни, описанными Альбановым, поражает удивительное совпадение. Эта же болезнь, видимо, и поразила некоторых участников похода Альбанова и послужила причиной смерти по крайней мере двух из них. Согласно данным паразитологов, почти все белые медведи Арктики заражены трихинеллезом, и случаи заболевания этой болезнью наблюдаются и до сих пор, когда потребляют плохо проваренное мясо».
Я снова перелистал «Выписку из судового журнала лейтенанта Брусилова». Пожалуй, Дмитрий Анатольевич прав. 8 декабря 1914 года они убили первого медведя, и уже 15 декабря, когда у них еще в достатке было витаминизированной пищи, заболел Брусилов, на другой день — Альбанов, 19-го — слег гарпунер Шленский…
Подтверждение этой версии было и в полученном мною вскоре письме В. А. Троицкого: «Помните: на второй день после прибытия в Архангельск Альбанова пригласили в редакцию газеты «Архангельск», записали рассказ о пережитом и опубликовали в четырех номерах. Это номера с 187-го по 191-й за 1914 год. Любопытно, что в этой публикации есть детали, о которых он впоследствии в книге не писал или они выпали при сокращении. Описывая заболевание своих спутников, Альбанов рассказывал, что у них сначала были парализованы ноги, затем руки, после чего наступало полное безразличие, но десны не болели и не кровоточили. Это подтверждает предположение, что члены экспедиции болели не цингой, а трихинеллезом, вызываемым непроваренным мясом морских животных или медведей».
И еще один факт в подтверждение этой версии. Во время Великой Отечественной войны немцы забросили на Землю Франца-Иосифа метеорологическую экспедицию под кодовым названием «Кладоискатель», которая передавала в Северную Норвегию сводки погоды и ледовую информацию, перехват разговоров советских полярных станций, создавала помехи радиопередачам. В штат секретной германской метеостанции входил охотник-промысловик, который пополнял съестные запасы. И вот однажды весь персонал станции, поев непрожаренного медвежьего мяса, тяжко заболел. Диагноз — трихинеллез. Всех срочно эвакуировали на самолете на материк, и больше немцы не высаживались на Землю Франца-Иосифа.
Остатки этой метеостанции и базы отстоя и дозаправки подводных лодок только в 1947 году обнаружил полярный летчик И. П. Мазурук, отыскивая место для нового арктического аэропорта. Радиометеостанция размещалась в капитальных домах-блиндажах, замаскированных белой окраской крыш. Двойные стены, окна из плексигласа, печи и даже камины… Можно представить, что бы представляла собой советская база.
Наконец пришла открытка от Дмитрия Игоревича Шпаро: «Пятого сентября я познакомился с Д. Кравченко. Почти наверняка сообщение о столбе — вымысел. По-моему, Вы не должны тратить время на эту историю. Из опыта поисков Русанова у меня к подобным сообщениям определенный иммунитет…»
Так что же все-таки случилось со «Св. Анной»? Увы, на этот вопрос пока не будет ответа. Более того: чем глубже в лес, тем больше загадок…
Несостоявшаяся встреча
И, может, в заключение — мне хочется рассказать еще о некоторых интересных фактах, связанных с трагической экспедицией на «Св. Анне», а именно: о первых в мире и, как ни странно, малоизвестных полетах на самолете в Арктике.
Вспомним: в 1912 году в Арктику ушли три русские экспедиции. Они были организованы на частные средства, и снаряжение их ни в коей мере не соответствовало тем большим задачам, которые эти экспедиции перед собой ставили. Все три экспедиции словно растворились в студеных туманах Северного Ледовитого океана. И только весной 1914 года организуются поиски, но, как потом писали, крайне нерасторопно, впрочем, уже шла Первая мировая война.
Теперь легко говорить, что тогда нужно было делать и чего нельзя. Тогда же никому толком не было известно, где их искать: на пропавших судах не было радио, тогда еще не было настоящего ледокольного флота, и поиски велись вслепую.
А их еще можно было спасти. Еще наверняка кто-то был жив из экипажа «Геркулеса», еще не все палубные надстройки и каюты были сожжены на «Св. Фоке», еще шестеро из четырнадцати, а не двое были в отряде Альбанова, еще не канула в неизвестность «Св. Анна». Но начальник экспедиции, уходящей на поиски «Св. Фоки», капитан 1-го ранга Ислямов долго не соглашается грузить на пароход купленный во Франции гидросамолет поручика Яна Иосифовича Нагурского, решившегося совершить поисковые полеты в Арктике.
— Напрасная затея, поручик, только место занимает ваша игрушка. Там, в Арктике, на собаках-то трудно, а вы летать вздумали, чепуха все это…
Впрочем, сначала летчиков, пытавшихся подняться в небо Арктики, было трое, но один из них, Евсюков, уходящий на «Эклипсе», капитаном на котором был знаменитый норвежец Отто Свердрун, на поиски экспедиций Русанова и Брусилова, увидев Север, даже не стал собирать свою машину, хотя был человеком далеко не робким, он героически погибнет в 1914 году на фронте. Подполковник (капитан 2-го ранга) Александров, будучи участником Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана, разбил свой «Фарман» при первой же попытке подняться в воздух…
Откуда, как рождается в человеке эта властная тяга стремиться в никем еще не изведанное? Почему она дремлет в одних, как бы даже ни поощрялась, и почему так ярко и жертвенно, вопреки всему, вспыхивает в других? Ясно одно, что просыпается она еще в раннем детстве.
Любопытная параллель: так же, как и Валериан Альбанов, Ян Нагурский в детстве, властно влекомый этой тягой, пытался плыть в Америку — путь туда, по его мнению, лежал через ближайшее озеро. Так же он был выпорот и водворен в дом. Какое-то время эта страстная жажда, тоска по неизведанному, по неоткрытым землям может лишь теплиться в человеке, рискнем это сравнить с углями в потухающем костре, присыпанном золой и пеплом. После прогимназии Ян Нагурский будет учительствовать в деревне, затем будет учиться в Одесском юнкерском пехотном училище, и не потому, что это его страстная мечта, просто обучение в военном училище бесплатное, а офицерское звание даст сравнительно приличное жалованье, и он сам, кажется, еще не подозревает, что эта детская жажда снова вспыхнет в нем, как тот совсем было потухший костер, в который снова подбросили дров.
Символично, что судьба Яна Иосифовича Нагурского тесно связана с судьбой великого русского летчика Петра Николаевича Нестерова. Не предполагая, что судьба сведет их вместе, пехотный подпоручик Нагурский служит в Хабаровске, а артиллерийский подпоручик Нестеров — во Владивостоке. Оба в один год уезжают с Дальнего Востока, каждый мечтает о небе. В аэроклубе в Петрограде Нагурский и Нестеров знакомятся. Нагурский уже допущен к полетам, Нестеров же пока вынужден заниматься теорией полета. Он говорит о необходимости крена самолета при развороте, что тогдашним летчикам казалось невероятным. Через год они вместе поступают в авиационный отдел офицерской воздухоплавательной школы, но в группе авиаторов Нестерову не хватает места, помимо его желания его зачисляют в аэростатическую группу. Нагурский делится с ним своими впечатлениями о первых полетах.
Нагурский был одним из немногих, кто сразу понял всю глубину теоретического и практического новшества Нестерова, необходимости крена крыла для разворота. И, вопреки устоявшимся канонам и циркулярам, вслед за Нестеровым смело выполняет такие развороты и страстно пропагандирует их.
Осенью 1912 года Нестеров уезжает в Варшаву — он там будет продолжать обучение на звание военного летчика. Нагурский остается в Гатчинской военной школе. Прощаясь, оба не подозревают, что больше они — никогда! — не встретятся. Но на всю жизнь останется в Нагурском свет этой большой дружбы.
В 1913 году приказом Генерального штаба Яну Нагурскому присваивается звание военного летчика. Помимо этого он заканчивает курс в Морском инженерном училище, и его откомандировывают в распоряжение Главного Морского штаба в звании поручика по Адмиралтейству.
В 1914 году под давлением общественности Морское министерство отпустило средства на организацию поисков экспедиций Седова, Русанова и Брусилова. В Дании и Норвегии закупаются суда «Герта» и «Эклипс». Командовать «Гертой» будет начальник спасательной экспедиции капитан 1-го ранга Ислямов («Герта» подойдет к мысу Флора через месяц после ухода с него «Св. Фоки» с Альбановым и Конрадом), «Эклипсом» — известный норвежский полярный исследователь, капитан знаменитого нансеновского «Фрама» Отто Свердруп.
Нисколько не умаляя заслуг Яна Иосифовича Нагурского, надо вспомнить наконец о том человеке, которому принадлежит сама мысль, идея — использовать самолет для поисков пропавших в Арктике экспедиций. К сожалению, пока трудно более или менее определенно ответить на этот вопрос, более того, история, кажется, не сохранила в памяти его имени, впопыхах не придав этому факту большого значения. Может, и сам этот человек не подозревал, что у его мысли великое будущее.
Может, это был Нансен, который уже однажды говорил о целесообразности применения в будущем самолетов в Арктике для ледовой разведки? Может, эти его мысли передал начальнику Главного гидрографического управления Михаилу Ефимовичу Жданко Отто Свердруп? А может, это был сам Михаил Ефимович?..
Многие русские и иностранные летчики откликнулись на объявление Главного гидрографического управления. Но выбор пал на Нагурского. Немаловажную роль в этом, видимо, сыграл факт, что он был еще морским инженером и служил в своем — морском — ведомстве. После личного знакомства с ним генерал-лейтенант Жданко решительно подписывает письмо в Главный Морской штаб о назначении в экспедицию «военного летчика поручика Нагурского, приписанного к Морскому министерству и изъявившего принять участие в означенной экспедиции», хотя принять это важное решение Михаилу Ефимовичу было, видимо, непросто. Генерал-лейтенант Жданко, наверное, знал, что военный летчик Нагурский открыто восхищался «выходками» своего друга юности военного летчика Нестерова и не только делал по-нестеровски виражи, но и повторил его мертвую петлю, как бы в пику заявлению, сделанному «Биржевым ведомостям» лицом, «занимающим высокий пост в военном ведомстве». А заявление это, тут же перепечатанное многими западными газетами, было таковым: «В этом поступке больше акробатизма, чем здравого смысла. Мертвая петля Нестерова бессмысленна и нелогична. Нестеров был на волосок от смерти, и с этой стороны он заслуживает полного порицания и даже наказания. Рисковать жизнью для того, чтобы только поразить трюком, — бессмысленно… Мне лично кажется, что вполне справедливо будет, если командир авиационной роты, к которой принадлежит Нестеров, поблагодарив отважного летчика за обнаруженную им смелость во время полета, посадит его на 30 суток под арест».
На Нагурского же Жданко возложил выбор системы самолета. А выбрать было непросто. Никто никогда не летал в Арктике. Видимо, это должен быть самолет, который может садиться на лед и на воду, чтобы он был максимально грузоподъемным, обладал максимальной дальностью полета и в то же время был максимально прочен и компактен для перевозки на судне. У него обязательно должно быть воздушное охлаждение, ибо вода в Арктике неминуемо замерзнет. После долгих раздумий, советов с друзьями Нагурский останавливается на биплане «Морис Фарман» с шестицилиндровым двигателем воздушного охлаждения фирмы «Рено».
Нагурский докладывает о своих выводах Жданко, и тот, целиком доверившись молодому летчику, командирует его в Париж для закупки самолета, который он потом должен привезти в Христианию. Самолет по просьбе Нагурского красят в необычный для тогдашней авиации — красный цвет, чтобы в случае вынужденной посадки он был виден на снегу. (И до сего дня с легкой руки Яна Иосифовича Нагурского самолеты полярной авиации красят в красный цвет.)
Вот тут-то, в Христиании, и произошел инцидент, о котором я уже упоминал: капитан Ислямов отказывается грузить самолет на судно. Может, вообще не стоило бы упоминать об этом, в сущности, малозначительном факте, если бы через семь лет в своих мемуарах, когда вроде бы уже не осталось никого в живых из свидетелей, по крайней мере, как считалось тогда, самого Нагурского, капитан Ислямов напишет, что он, не в пример другим, с самого начала ратовал за использование самолета в поисках пропавших экспедиций и всячески помогал Нагурскому.
А Нагурский тогда вынужден был обратиться к чиновнику Морского министерства, ведавшему снаряжением экспедиции… Леониду Львовичу Брейтфусу (да-да, тому самому, несколькими годами позже оказавшему Альбанову помощь в издании его «Записок…»), требуя погрузить самолет. Когда инцидент был исчерпан, Брейтфус сообщил Жданко: «Много хлопот причиняет аэроплан. 8 ящиков запасных частей, деталей погружены на «Эклипс», а для самого самолета, упакованного в четыре ящика, места нет. Один из ящиков, как железнодорожный вагон, — до девяти метров длины. Пришлось нанимать грузовой пароход, идущий в Архангельск…»
В начале июля Нагурский на «Эклипсе» приплывает в Александровск-на-Мурмане, откуда два года назад ушла в неизвестность «Св. Анна». На поиски ее и «Геркулеса» Русанова отправляется на «Эклипсе» Отто Свердруп. Может, это было просьбой Нансена — то, что он уходил искать именно «Геркулес». Нансен с глубоким уважением относился к его молодому капитану Александру Степановичу Кучину, в свое время он спас его от ареста царской полицией и, вопреки решению норвежского парламента — в состав экспедиции могут входить только норвежцы, — рекомендовал Амундсену взять его на «Фрам» для похода к Северному полюсу, но Амундсен неожиданно повернул к Южному, и Кучин блестяще зарекомендовал себя в этом труднейшем походе.
На поиски Седова шла «Герта». В помощь ей зафрахтованы пароходы «Андромеда» и «Печора». Как писал позже Н. В. Пинегин, «при отплытии этой экспедиции летом 1914 года носились упорные слухи, что Ислямов везет с собой приказ морского министра вернуть Седова в Россию, а в случае неповиновения арестовать». Газета «Архангельск», как бы в подтверждение этих слухов, писала: «В высших морских сферах весьма отрицательно относятся к седовской экспедиции. Это отрицательное отношение проявилось после того, как выяснилась вся несерьезность экспедиции. Передают, что министр морской при докладе о необходимости розысков Седова заявил: «Найти, арестовать, заковать в кандалы и привезти обратно». Может быть, эти слова министра выдумала досужая молва, но они во всяком случае довольно точно характеризуют отношение морских сфер к экспедиции». Опровержения заметка не вызвала, страсти по Седову накалялись, а его уже не было в живых…
И вот «Печора» идет на север. Но она зафрахтована только до места последней известной зимовки Седова — Крестовой губы на Новой Земле. Здесь она встречает «Андромеду», ушедшую к Новой Земле чуть раньше. Та уже побывала у Панкратьевых островов. А дальше?
— Увы, — вздыхает капитан «Андромеды» Поспелов, — судно зафрахтовано только до Панкратьевых островов, и я не имею права идти севернее.
А Нагурский мечтает начать свои первые полеты в Арктике как можно севернее, а именно: с Панкратьевых островов, на северо-запад. Он знает, куда надо лететь, — к Земле Франца-Иосифа. Интуитивно он чувствует, что лететь нужно именно туда, словно знает, что сейчас по этим обледенелым островам идут, падают и ползут оставшиеся в живых из отряда Альбанова, а чуть севернее дрейфует «Св. Анна». Однако пароход «Печора» зафрахтован только до Крестовой губы. Могла бы туда подбросить «Андромеда», но самолет не умещается на ее палубе, и скрепя сердце Нагурский начинает собирать его здесь.
Наконец 21 августа самолет собран, и сразу же — после бессонной ночи и двух пробных полетов — Нагурский с механиком мотористом первой статьи из службы связи Черноморского флота Евгением (только недавно удалось установить его отчество — Владимирович) Кузнецовым летит вдоль берегов Новой Земли на север. Неожиданно все вокруг затянуло туманом, вдобавок вышел из строя самолетный компас, хорошо, что в запас взят обыкновенный шлюпочный.
К счастью, скоро туман рассеялся. Определившись по карте, Нагурский узнал под собой Горбовы острова. А вот остаются позади и Панкратьевы, мыс Литке… Но на исходе горючее. Надо возвращаться к Панкратьевым островам, куда должна подойти «Андромеда», и искать место посадки.
Но сесть здесь не удалось — ни чистой воды, ни ровного льда. Чистую воду нашли только у мыса Борисова, правда, вдоль берега из воды торчат камни, но горючее совсем на нуле, и Ян Иосифович решается на посадку. Слава Богу, обошлось! Но при рулении к берегу поплавок наткнулся на камень и получил пробоину. На счастье, место мелкое, и, выпрыгнув из самолета, Кузнецов и Нагурский торопливо подтягивают его к берегу.
Ожидание парохода у дымных холодных костров из плавника. Совершен первый арктический полет — около 450 километров, — он продолжался 4 часа 20 минут. Нагурский смотрит в задумчивости на игру огня и не подозревает, что всего в двухстах километрах от них на траверзе мыса Адмиралтейства тащится к жизни «Св. Фока» с седовцами и Альбановым. Но сказывается напряжение двух суток без сна — несмотря на холод и мокрые ноги, он забывается тяжелым сном.
Второй полет — на разведку льдов около Большого Заячьего острова по просьбе капитана Поспелова: он сразу понял, какую неоценимую услугу может оказать самолет в этом деле. Сегодня мороз покрепче, и, чтобы согреться, Кузнецов невольно притопывает по дну кабины. Вдруг под ногами — дыра, а в нее видны море, льды, надо же: не заметил, как проломил хрупкую фанеру. Уже по этому можно судить, каковы были тогдашние самолеты. Проливы между островами забиты льдом, и сегодня Нагурский решает садиться прямо на него.
— Как жалко, что гидроплан не поместился на «Герте». Летать надо над Землей Франца-Иосифа. За несколько дней всю бы ее облетели. Там их нужно искать, — скажет он капитану Поспелову, когда снова поднимется на борт «Андромеды».
В норвежской избушке на Большом Заячьем острове следов пребывания экспедиции Седова не обнаружено. Несколько подумав, Нагурский предлагает оставить здесь авиационный склад: он уверен, что его полеты в Арктике — не последние. И на видном издалека знаке, еще седовцами сооруженном на острове Панкратьева, он оставляет записку:
После этого полета слег Кузнецов — сказалось ледяное купание, когда они получили пробоину поплавка, а потом начался шторм, — и снова они поднялись в воздух только через три дня. А потом неполадки в моторе — заводской брак. Мотор для ремонта пришлось перевезти на пароход. В томительном ожидании Нагурский делает записи в своем дневнике — они касаются будущего арктической авиации — и не подозревает, что сегодня, 26 августа, погиб в воздушном бою, совершив воздушный таран, его друг и учитель Петр Николаевич Нестеров…
В другой норвежской избушке на Большом Заячьем острове Нагурский вместе с моряками с «Андромеды» находит наконец склад и записку уже давно ушедшего в мир иной Георгия Яковлевича Седова, что на пути к полюсу он сделает остановку на Земле Франца-Иосифа, на мысе Флора, и Нагурский снова с горечью скажет капитану Поспелову:
— Эх, если бы «Печора» пошла вместе с «Гертой»! Или бы сейчас поплыть туда! Нужно искать не здесь, а на Земле Франца-Иосифа…
Маловероятно, что эти полеты могли бы спасти «Св. Анну», но кто знает, может, какую-то роль в судьбе ее экипажа они бы и сыграли. Может, он решился бы кого-нибудь вывезти с обреченного на долгий ледовый плен судна? Ту же Ерминию Александровну. Все это очень маловероятно, но невольно думаешь о такой возможности, зная решительный характер Яна Нагурского. Эти полеты, может быть, смогли бы прояснить судьбу береговой партии отряда Альбанова. Но, увы, пароходы зафрахтованы только до Новой Земли.
Кстати, 3 сентября к «Андромеде» подошла вернувшаяся от Земли Франца-Иосифа «Герта». Капитан Ислямов пригласил к себе Нагурского:
— Не ожидал, каюсь, не ожидал, примите мои поздравления…
(Окончивший Морское училище и Морскую академию капитан 1-го ранга Искак Ибрагимович Ислямов в 1917 году выйдет в отставку генерал-майором корпуса гидрографов, но отдохнуть на пенсии ему не придется: грянет революция, а потом Гражданская война. Для него выбора не было — он в Добровольческой армии, в декабре 1918 года в Одессе он начальник комиссии по отбору солдат из плена для десантной армии для захвата Петрограда, по этим делам выезжал в Германию. Вместе с флотом ушел в Константинополь, где с конца 1919 года заведовал гидрографической частью русской морской базы. С 1921 по 1923 год — вице-председатель Союза морских офицеров в Константинополе, где и умер в 1929 году. Наверное, ему, татарину, среди мусульман-турок было легче, потому он не подался ни в Париж, ни в Белград…)
А Нагурский получает новое задание: попытаться проникнуть как можно дальше на северо-запад от Панкратьевых островов, может, где-то там или в Русской гавани сейчас находится возвращающийся с Земли Франца-Иосифа «Св. Фока»? Полет, в который Нагурский отправился один, был чрезвычайно трудным: сильный снег забивал глаза, не видно ни стрелки компаса, ни даже своих рук… На траверзе Большого Заячьего острова встретились сплошные ледовые ноля. Они дрейфовали к югу, грозя запереть до весны «Андромеду». На обратном пути Нагурский предупреждает об этом капитана Поспелова. Тот торопливо отводит «Андромеду» в Крестовую губу. За ней туда приходится лететь, к большому огорчению Нагурского, и авиаторам: корабли больше не могут обеспечивать полеты, на носу полярная зима.
А вскоре Нагурский получает приказ: разобрать самолет и возвращаться на Большую землю. Мир уже опутан войной, и его, опытного летчика, отзывают на фронт. Рушатся все его планы, связанные с Арктикой.
Насколько дерзки они были, можно судить по интервью, которое он дал вскоре после возвращения из Арктики:
«Если бы мотор был сильнее, сил 90—100, можно было набрать с собой провизии на два месяца… Если бы еще к этому прибавить склады с бензином и маслом на Панкратьевых островах, на мысе Желания и Земле Франца-Иосифа, то можно было бы лететь к Северному полюсу».
А вот что он писал в рапорте на имя начальника Главного гидрографического управления:
«После произведенных мною полетов у Новой Земли я отметил следующее, что может сослужить пользу для будущей авиации в арктических странах.
В воздушных слоях температура там изменчива в отрицательную сторону, по сравнению с низкими слоями. Аэронавт Андрэ, который совершил неудачное путешествие к полюсу, утверждал, что ближе к полюсу температура верхних слоев воздуха должна быть положительной по отношению с низшими слоями. Это предположение оказалось неверным.
В Северном Ледовитом океане очень часты изменения направления ветров на небольших расстояниях. Пролетев расстояние в 200 верст, я встретил три-четыре направления ветра. Часты туманы и облачность.
Поделиться книгой: