Робинзонада Яшки Страмболя

Через пять минут Яшка показал мне чертеж. Яшка пояснил, что он придумал приспособление для разжимания кошачьих челюстей.

Я пошел домой и немного постоял у ворот. Со двора неслось Яшкино пение и визг ножовки. Яшка, который никогда не откладывал дело, начал строить приспособление для подкармливания кота рыбьим жиром.

Вот каков был Яшка Чернов! То есть Яшка Страмболя.

ОТ ИМЕНИ 3-й ГЕОЛОГИЧЕСКОЙ

Наш городок прикорнул к отрогам Мугоджар. Приплюснутые мазанки и желтенькие финские домики толпились на берегу речушки Бутак. За дальние голубые отроги уезжали наши отцы — геологи, буровики, нефтяники — к своим шурфам и вышкам.

Из-за отрогов недавно вернулся Яшка Страмболя и свел с ума мальчишек 3-й Геологической своими рассказами. Мать брала его к себе в партию на несколько дней. Назад Яшка возвращался на «козлике». Когда остановились у каких-то озер налить в радиатор воды, Яшка отправился обследовать берега ближайшего озерца и свалился в воду. Прямо в ковбойке. Яшка клялся, что вода пахла нефтью и что он собственными глазами видел нефтяную пленку.

Нашему георайону позарез нужна нефть. Позади четыре года неудач. Прошлым летом две скважины, наконец, дали нефть. Но по двум скважинам подсчитать запасы нефтяного пласта невозможно. А потом снова неудачи. Нефть будто пропала. В эти дни решалась судьба района.

Вечером ребята с 3-й Геологической собрались во дворе управления геологоразведки, на дне неизвестно для чего выкопанного котлована. Котлован у нас был вместо штаба.

Яшка принес свою ковбойку, в которой он свалился в озеро. Каждый из нас понюхал ковбойку, и Сашка Воронков сказал, что от нее так и прет нефтью, хотя эту самую ковбойку Яшкина мать вчера и выстирала. Решали: кто пойдет с Яшкой; когда экспедиция N должна выступать в дорогу. Мы знали, под N значится все засекреченное. И N — нефть. Вот совпадение!

— Компас у меня есть, — сказал Яшка. — Да я и по звездам ориентируюсь! Для меня найти дорогу по звездам — это все равно что… — Яшка сплюнул и бросил щепкой в бродившую по котловану курицу. — Карту я сделаю. Сейчас вот пойду и сделаю…

Сбегали за картой. Карта была вкладышем в учебник географии. От Баку провели линию через Гурьев на Эмбу. Взяли точку — озерцо с признаками нефти, открытое Яшкой чуть севернее нашего городка, — и соединили эту точку с Эмбой. И обомлели. Прямая линия соединила Яшкино озерцо, Эмбу, Гурьев, Баку.

Ну, конечно, Яшкино озерцо — продолжение нефтеносной жилы!

— Нефть просачивается в неглубокое озеро? Чепуха! Это вам не Байкал, — сказал я.

Стали размышлять:

— А если в районе тех озер разломы?..

— Или сбросы?..

— Или еще… как это называется? Ну, в книжке…

— Деформация пород фундамента?..

— По геологической карте предсказали нефть на Самарской луке до разведочного бурения. Мой отец там пускал скважины, — сказал Сашка Воронков. — А в Венесуэле из трещин гранитов фундамента добывают, знаешь, сколько нефти? То, о чем Димка говорит, — сбросы пород…

Каждый понимал: сто пятьдесят километров по степи — это тебе не на Бутак сбегать искупаться. Решили: пойдут двое — Яшка и один из нас. Отобрали из двенадцати пятерых. Каждый, чью кандидатуру обсуждали, вылезал из котлована и вышагивал по двору, покуда остальные галдели, припоминая его достоинства и недостатки. Дошла очередь и до меня.

Я присел на саманный кирпич, выпавший из ближнего глиняного забора, и, напустив на себя безразличный вид, чертил сучком по земле. Я был старостой 6-го «Б». Самые авторитетные ребята на 3-й Геологической именно из бывшего 6-го «Б». Меня, наконец, позвали.

— Мы — пацаны с 3-й Геологической! Разве на нас нельзя надеяться? — подмигнул мне Яшка.

Я понял: остановились на мне.

СБОРЫ

Мама заставила меня мыть ноги. Я сидел на ступеньке крыльца. В полосе света, падавшего из нашего окна, показался Сашка Воронков. Скрипа калитки я не слышал — очевидно, Сашка перелез через забор.

— Меня тоже заставляют, — вздохнул Сашка. — Только что вымыл.

Я посмотрел на Сашкины ноги. Он был босой.

— Думают, что сплю, — пояснил Сашка.

Меня окликнула мама. Сашка еще раз вздохнул, пошарил за пазухой и сунул мне в руки свисток из моржового клыка. Свисток подарил ему брат, пограничник дальневосточной заставы. Я знал, как ценил Сашка подарок брата. Засыпая, я подумал, что свисток в экспедиции мне, пожалуй, и не понадобится. Где-то в середине ночи меня растолкал Петька Замошкин, который влез в окно. Петька шепотом приказал: «Тихо!» — и протянул мне планшет. Планшет был офицерский, танковых войск…

Я вертелся с боку на бок.

«Картошек штук 20 хватит, — считал я. — Если в час будем делать четыре километра… Значит, в день — шестьдесят запросто. Значит, туда — назад займет пять дней. Двести граммов хлеба на раз… Хлеба взять шесть килограммов… Не забыть за щавелем сбегать на базар… Когда жуешь щавель, пить не так сильно хочется».

Я сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и зябко ежился. Небо побелело, потянулись серенькие утренние облачка. Во дворе напротив замычала корова бабки Зеленчихи.

Под окном появился Колька Волошин. Колька зябко вздрагивал. На нем были трусы да на шее бинокль. Этого Кольку мы прямо в глаза звали жмотом. Колька положил на подоконник отцовский бинокль, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и скрылся в огороде.

В полдень мы должны были кончить сборы, а в два часа выступать. Когда Яшка принес свой рюкзак и я стал его укладывать, Яшка обозвал меня девчонкой и выбросил из рюкзака нитки с иголкой, бинт, йод, щавель и газету, которую я припас для разжигания костра.

— Карту сделал? — спросил я у него. — Масштаб нанес точно?

Яшка снисходительно пожал плечами: отстань, дескать, не твое дело.

Я сказал, что пробу нефти не понесешь в банке из-под маринованных помидоров. Сашка тут же припомнил, что на днях, когда он ходил к матери толстого Вовули за нитками мулине, во дворе у них случайно увидел совсем новенькую канистру. И размером небольшую. Там, за акацией. Где колонка…

О ВОВУЛЕ ПЕРСИКЕ

Вовуля был не «наш» — не мальчишка с 3-й Геологической улицы. Он не ходил с нами в экспедиции и не сидел вечерами на краю котлована во дворе управления геологоразведки. Вовуля сидел дома или ходил с бабушкой на базар.

Наша дружба с Вовулей оборвалась год назад. Сколько я его помню, за ним вечно бегали мать и бабушка и кричали: «Вовик, пэрсик, ты еще не пил томатный сок!» От томатных и других фруктовых и нефруктовых соков Вовуля и растолстел.

Вовуля слушал-слушал наши рассказы о голавлях и щурятах, что водятся в Бутаке, и однажды сбежал с нами на речку.

Он полдня путался у нас под ногами и приставал с дурацкими вопросами, пока не наступил на мой крючок. Я дернул удилище, Вовуля взвизгнул, и на том бы дело кончилось, не заметь я вслух, что жала-то у крючка нет.

Такое могло прийти в голову только Вовуле. Он стал вопить:

— К доктору немедленно! Вызовите карету «Скорой помощи»! Хочу домой!

— Брось вопить, сынуля!

— «Скорую помощь» сюда нельзя! Она нам всю рыбу распугает!

— Бабушка рассказывала, как у одной ее знакомой английская булавка ходила по крови и дошла почти до сердца. Ой, ой! Я чувствую, как крючок движется по ноге! Вот здесь! Потрогайте!

Вовуля подставлял каждому свою мягкую белую ногу, мы ее щупали, как щупает хозяйка курицу, и испуганно переглядывались, потому что в самом деле из истории с крючком, двигающимся к сердцу, ничего хорошего получиться не могло.

— Дальше колена не пойдет, — сказал Шутя. — Только держи ногу согнутой.

Мы отрезали от перемета кусок шпагата, зацепили петлей Вовулину ногу и притянули ее к поясу штанов так, что ступня уперлась в ягодицу.

— Даже красиво, — сказал Яшка Страмболя. — Похож на жителя Марса. Ну-ка, прыгни, Вовуля.

— Ой! О-ой! Я же чувствую, как крючок движется по моему телу! — закричал Вовуля.

Мы перепугались не на шутку.

Вовулю тащили на себе поочередно. Он был тяжелый, как комод. Каждый тащил его пятьдесят метров. От одного телеграфного столба до другого. Столбы уходили за горизонт. Мы тащили его до поселка часа три. А Вовуля кричал, что он чувствует, как крючок подходит к сердцу.

Когда вошли в поселок, Вовулю волокли уже попарно, ноги у нас подкашивались, и перед глазами брызгали бенгальские огни.

До больницы оставалось три квартала. Вовуля стонал. Колено крючок проскочил: это Вовуля почувствовал. У него кололо в боку, в затылке и в пояснице. Мы сняли шнур и отогнули Вовулину ногу. Но самостоятельно он не двигался. Он только стонал. Вокруг стоял народ. На нас обещали заявить в милицию. Какая-то старуха кричала:

— Что с ребенком делаете? Изверги!

До больницы оставалось три квартала. А нас самих надо было нести на руках. Поэтому мы заволокли Вовулю в роддом. Там над нами долго смеялись. Жало крючка, конечно, осталось лежать на берегу Бутака.

Спасибо Шуте, он не выбросил обрывок шпагата. Мы связали Вовуле ноги и положили его в чашу фонтана. Фонтан, как все фонтаны, не работал. Над Вовулей стояла гипсовая мать с гипсовым ребенком.

КАК ДОБЫТЬ КАНИСТРУ

Из соседнего двора неслось: «Во-о-вик!» Немного погодя: «Вов-у-у-ля!» — тянуло уже два голоса. К бабушке подключилась Вовулина мама. Это ежечасное «Вовви-ик!» рождало наши насмешки и издевательства, которые мы выкрикивали в щели забора. Подразумевалось, что под забором сидит толстый Вовуля и выслушивает их.

Я сделал гримасу поужаснее и толкнул калитку Коротковых. Бабка Вовули, жалостливая старуха, любила врачевать и вечно пичкала соседских ребят порошками и таблетками. Болезни я себе придумать еще не успел.

Вправо, в затененном углу двора, росли кусты акации. Там, по словам Сашки Воронкова, валялась канистра.

Я поднялся по чисто выскобленному крыльцу.

Мне повезло. Бабки не было, в кухне сидел Вовуля. Он отгонял полотенцем мух и ел творог из большой эмалированной чашки. Ел с таким видом, словно выполнял нудную работу.

— Все работаешь? — сказал я. — Где бабка?

Вовуля отодвинул чашку, застеснявшись меня, и торопливо дожевывал. Щеки у него были как помидоры.

— Вовка, нам нужна канистра. Или сорвется одна… ну, в общем экспедиция. Видишь, как много зависит от тебя? — польстил я толстому.

Наконец он дожевал:

— Видишь ли, Дима, в канистре будут хранить керосин для примуса.

— Эх, ты! Ведь мы идем открывать… В общем мы откроем что-то такое…

Вовуля аккуратно прикрыл газетой чашку и сполз с табурета. Его даже не заинтересовала цель нашей экспедиции. От обиды я едва не проговорился. Меня так и подмывало сказать, что мы идем открывать.

Чтобы задобрить меня, Вовуля предложил показать мне набор слесарных инструментов, который подарил ему отец.

— Не надо никаких наборов! Дашь канистру? Хочешь… ну, хочешь, мы возьмем тебя в поисковый отряд? Ты будешь у нас начальником снабжения!

— Как мой папа? И ехать с вами не надо?

— Ну конечно!

Но Вовуля, подумав, отрицательно замотал головой.

За воротами бродили, поджидая меня, Яшка и Шпаковский. Я позвал их.

— Каррамба! — заорал Шпаковский. — И он отказался?

— С чего ты вдруг предложил ему участвовать в экспедиции? — сказал мне Яшка. — За главного в экспедиции я. Ты только участник…

Я вбежал во двор. Шпаковский следом за мной. Канистра стояла в тени, под акацией. Я поднял ее и перекинул через забор. На крыльце с разинутым ртом стоял Вовуля.

В воротах показалась Вовулина бабка. Она тащила авоську, полную помидоров, и под мышкой арбуз. Мы с Сережкой боком-боком к воротам и побежали.

ГОРДЫЙ КОНЬ МАША

Мое предложение взять в экспедицию Машу превратило ее в наших глазах из дряхлой своенравной кобылы в гордого коня.

Мы отправились в сарай, где Маша доживала свой век. Она обернулась к нам, пошлепала губами и попробовала выйти из сарая. Я грозно сказал:

— Куда? Назад!

— Куда? Назад! — повторил Яшка.

Маша схватила его зубами за рукав и дернула. Яшка вырвался и отбежал в угол. Я вышел во двор вслед за Машей.

— Гордый конь, угроз не выносит! — сказал Яшка. — Но ничего! Я найду с ней этот… как его… общий язык.

Кобыла Маша жила в сарае райфинотделовского двора. Тут же, в сарае, Яшка устроил музей для своего археологического утильсырья. Райфинотдел купил «Москвича», кучер Павел Иванович ушел на пенсию, а за Машей должна была присматривать Шутина мать, потому что семья Шути жила при райфинотделе. Но у матери Шути не было времени, и кормил кобылу, выводил ее гулять обычно я, потому что Шуте тоже было некогда.

Маша была плюгавая и костлявая, как селедка, кобыла с шишковатыми мосластыми ногами. Ноги у нее всегда почему-то подрагивали. Кобыла была, как говорится, себе на уме. Ее поступков не понимал даже бывший кучер Павел Иванович, а мы с Яшкой ее просто побаивались.

Однажды Маша забрела на базар и шаталась там меж зеленых рядов, хватая с прилавков редиску, огурцы, и даже сунула морду в ведро со сметаной. Ее отвели в милицию. Там вздумали было возить на ней воду. На третий день два милиционера долго выпинывали Машку с какой-то улицы. Маше понравилось стоять посреди улицы и мешать уличному движению. Когда кобыла видела ишака, она мотала головой и приближалась к нему, скрипя сухожилиями и пошлепывая серыми тряпичными губами. Будто ухмылялась. А потом неожиданно лягала или кусала его.

В общем возить воду на Маше отказались, и она вновь поселилась в райфинотделовском сарае.

ВПЕРЕД!

Городок остался за спиной.

Эй вы, жители! Живите, как жили. Ешьте, спите, ходите на базар. Вовуля! Ешь свой творог и гоняй полотенцем мух!..