Майя Плисецкая

Родион Щедрин любил Алексин и часто бывал там у своей бабушки. Именно в семье были заложены те качества — приверженность классическим тенденциям в сочетании с развитием русской тематики, — которые стали главными отличительными чертами творчества композитора.

В 1941 году Родион поступил в Центральную музыкальную школу-десятилетку при Московской консерватории, но из-за начавшейся войны обучение было прервано и возобновилось лишь в 1943 году.

В конце 1944 года в Москве открылось новое учебное заведение — Московское хоровое училище, куда был приглашен в качестве преподавателя отец Родиона. Он попросил зачислить в училище и своего сына. Много позже Щедрин вспоминал: «Пение в хоре захватило меня, затронуло какие-то глубинные внутренние струны. И первые мои композиторские опыты (как и опыты моих товарищей) были связаны с хором. В училище нашем царило захлебное увлечение музыкой, в том числе фортепианной».

По окончании училища у Родиона уже была весьма достойная исполнительская программа, но сочинение музыки влекло его больше всего. В 1950 году Щедрин поступил сразу на два факультета Московской консерватории — фортепианный и теоретико-композиторский и еще до окончания курса считался довольно известным композитором. В 1954 году его пригласили написать музыку для постановки пьесы Василия Катаняна «Они знали Маяковского». Музыка понравилась — и Щедрин познакомился с семейством Брик. Да, именно так — супругой среднего литератора Катаняна была скандально известная Лиля Брик — муза Владимира Маяковского и сестра писательницы Эльзы Триоле, жены Луи Арагона, великого поэта Франции.

Она выступала моделью для многих знаменитых художников, фотомоделью, снималась в кино, режиссировала, переводила. Но истинным призванием Лили было влюблять в себя мужчин и заводить интересные знакомства. Именно Лиле была посвящена поэма «Облако в штанах» и почти все последующие творения Маяковского. Особое место в лирике Маяковского занимает стихотворение «Лиличка!». «…если я что написал, если что сказал, тому виной глаза-небеса, любимой моей глаза.» Последняя открытка от Лили Маяковскому отправлена 14 апреля 1930 г., в день самоубийства поэта. Позднее Лиля напишет: «Если б я в это время была дома, может быть, и в этот раз смерть отодвинулась бы на какое-то время». Она до последних дней жизни носила на цепочке подаренное поэтом кольцо с гравировкой ее инициалов — Л.Ю.Б., которые складывались в бесконечное «ЛЮБЛЮ». Впрочем, злые языки до сих пор обвиняют Брик в гибели поэта, и не без оснований: известно, что Лиля Брик сотрудничала с ОГПУ и была любовницей чекиста Агранова, заместителя Ягоды. Из пистолета Агранова Маяковский и застрелился. «Вокруг ее имени накручена уйма чертовщины, осуждений, ненависти, укоров, домыслов, сплетен, пересудов. Это была сложная, противоречивая, неординарная личность. Я не берусь судить ее. У меня нету на это прав.» — говорила о Лиле Брик Плисецкая.

После развода с Осипом Бриком и смерти Маяковского Лиля не долго печалилась. Она вышла замуж за командира «червоного козачества» Виталия Примакова, репрессированного в 1937 г. Но Лиля его судьбу не разделила, она осталась на плаву и стала супругой литературоведа Василия Катаняна.

Стареющая Брик занималась переводами, теоретическими трудами (например, о творчестве Ф. Достоевского), скульптурой (ее работы хранятся в частных коллекциях). Ее домашний салон на Кутузовском в шестидесятые годы был заметным центром неофициальной культурной жизни. Лиля дружила с Пастернаком, Пабло Нерудой, Марком Шагалом, Фернаном Леже, Мейерхольдом, Эйзенштейном, Хлебниковым, Назымом Хикметом, Айседорой Дункан. Поэт Андрей Вознесенский получил путевку в жизнь благодаря ей. Лиля устраивала грандиозные обеды. На столе были деликатесы, которые простым советским людям и не снились: икра, лососина, балык, окорок, соленые грибы, ледяная водка, настоянная по весне на почках черной смородины. А с французской оказией — свежие устрицы, мули, пахучие сыры.

«У Бриков всегда было захватывающе интересно. Это был художественный салон, каких в России до революции было немало. Но большевики, жестоко расправившиеся со всеми «интеллигентскими штучками», поотправляли российских «салонщиков» к праотцам, по тюрьмам да в Сибирь. К концу пятидесятых, думаю, это был единственный салон в Москве», — вспоминала Майя Михайловна.

Лиля Брик очень любила балет. Сама она в юности изучала классический танец, но балерины из нее не вышло. В картине «Закованная фильмой» по сценарию самого Маяковского Лиля играла балерину, сошедшую с экрана в мир людей. Свои фотографии в лебединой пачке и на пуантах она хранила и показывала их Майе, спектакли с участием которой посещала все до одного, каждый раз присылая на сцену гигантские корзины цветов. Лиля могла себе это позволить: долгое время она была очень богата: решением самого Сталина Лиля Брик получала третью часть (мать и сестры другие две трети) наследия Маяковского. А потом, после такого же волевого и необоснованного решения Хрущева, Лиля оказалась нищей. Хрущев приказал прекратить выплаты наследникам Маяковского, Горького, Алексея Толстого. Лиля принялась распродавать вещи, картины, но образ жизни не изменила. И по привычке делала своим друзьям царские подарки.

Лиля Брик прожила долгую жизнь и ушла из нее добровольно. Она покончила с собой в 1978 году на даче в Переделкине, приняв смертельную дозу снотворного. Она решила, что своей физической беспомощностью (у нее был перелом шейки бедра, кости не срастались) причиняет боль близким и обременяет их.

Однажды Брик, которая одной из первых в Москве купила магнитофон и стала коллекционировать голоса друзей дома, дала Щедрину, часто бывавшему в ее доме, прослушать магнитофонную запись, в которой балерина Майя Плисецкая напевала мелодии из прокофьевской «Золушки». Родион был поражен тем мастерством, с которым Плисецкая воспроизводила труднейшие для исполнения мелодии, причем делала это без малейшей погрешности и в соответствующих тональностях.

Заметив интерес молодого композитора, Лиля устроила их встречу. Это было в 1955 году. Общество в тот вечер у Брик собралось изысканнейшее! Вот дословная запись из дневника Майи, помеченная 25 октября: «Сегодня была у Лили Брик. К ним в гости пришел Жерар Филип с женой и Жорж Садуль. Все были очень милы и приветливы. Супруги высказали сожаление, что не видели меня на сцене, но я «утешила» их, подарив им свои фото с надписью (весьма плохие, хороших не было). Гостей больше не было (был еще композитор Щедрин)».

Жорж Садуль — историк кино, автор многотомного труда о кино, переведенного на русский язык. Умнейший, интереснейший человек.

Имя Жерара Филипа сейчас многие и не помнят, а в пятидесятые этот французский актер был кумиром миллионов. Его фильмы «Ночные красавицы», «Большие маневры», «Фанфан-Тюльпан» шли и в СССР. В Жерара Филипа были влюблены без памяти тысячи советских женщин, его удивительная красота покоряла, завораживала: одухотворенное лицо с правильными чертами, огромные голубые глаза — и вдобавок к этому незаурядный, яркий актерский талант. Конечно, на таком фоне остальные мужчины на той вечеринке несколько стушевались. Но Щедрин умел себя проявить! В тот осенний французский вечер он много играл на бриковском «Бехштейне», в том числе и свои произведения. Музыка Щедрина увлекла присутствующих, и рыжая красавица Майя отвела взгляд от французской кинозвезды и обратила внимание на внешне скромного, неяркого российского юношу. Ей исполнилось уже тридцать, а ему — всего только двадцать три. Такая разница в возрасте по тем временам считалась большой, неправильной: принято было выходить замуж за мужчин старше себя и только с ними же и заводить романы.

Засиделись тогда допоздна, расходились уже в ночи, и Родион развез поздних гостей на своей «Победе» по домам. Маршрут пролег таким образом, что Майя вышла на Щепкинском последней. По дороге они разговорились. Уже прощаясь, она обратилась к молодому композитору с просьбой — не смог бы он с пластинки записать на ноты музыкальную тему чаплинского фильма «Огни рампы». Майе нравилась эта мелодия, и она раздумывала о номере на сюжет фильма. Щедрин согласился и через несколько дней прислал клавир. Но что-то в последний момент помешало, и номер света не увидел. Щедрин обиделся — и прервал знакомство.

Второй раз Майя и Родион встретились лишь на премьере «Спартака» в 1958 году. На той премьере была вся театральная Москва и билетов было — не достать, но за несколько дней до премьерного вечера Плисецкая снова встретила Щедрина в салоне Брик, и он попросил у нее контрамарки. Она обещала.

История постановки «Спартака» — долгая. Композитор Арам Хачатурян еще зимой 1941 года в газетной статье сообщил, что по заказу Большого театра СССР совместно с либреттистом Волковым и балетмейстером Моисеевым приступает к работе над балетом «Спартак». А последняя точка в партитуре была поставлена А. Хачатуряном лишь в начале февраля 1954-го. С тех пор «Спартак» ставился на разных сценах много раз, и каждый раз — на основе нового, измененного либретто. На сегодня в мире существуют более 20 версий постановки.

Сюжет балета лишь примерно основывается на известных исторических фактах, а частично — на эпизодах из одноименного романа Джованьоли. Легионы Римской империи, возглавляемые жестоким полководцем Крассом, вторгаются в мирные селения. Среди захваченных в плен, обреченных на рабство людей — Спартак и его невеста Фригия. Он не может с этим смириться, не мыслит свою жизнь в рабстве. На рынке продают рабов и Спартака разлучают с Фригией. Красавицу доставляют к полководцу Крассу, но его постоянную подругу куртизанку Эгину настораживает интерес полководца к новой рабыне. На празднике Красс приказывает привести гладиаторов: пусть сражаются насмерть в шлемах без глазниц, не видя друг друга. Победителем оказывается Спартак, но такая победа приводит его в отчаяние: ведь он убил друга. Спартак принимает решение бороться за свободу. Его поддерживают и другие гладиаторы.

Поиски Фригии приводят Спартака на виллу Красса, войска Спартака окружают его дворец. И вот уже Красс попадает в плен к гладиаторам. Но Спартак не хочет расправы, он предлагает Крассу в открытом честном поединке решить свою судьбу. Красс принимает вызов и проигрывает. Спартак гонит его прочь — пусть все узнают о его позоре.

Месть Красса не знает пределов, он полон решимости разбить войска восставших рабов и собирает легионеров. Спартак готов принять бой. Но Эгина вместе с куртизанками пробирается к гладиаторам и соблазняет самых морально неустойчивых из них, заманивая в ловушку и передавая в руки легионеров Красса. В неравном бою с легионерами гибнут Спартак и его верные друзья. Фригия находит тело Спартака и оплакивает его как героя.

Постановка была богатой, масштабной и очень дорогой. Эгина в начале появлялась во дворце Красса из нижнего люка, на подъемнике, в струях настоящего фонтана. А в финальной сцене поднималась по мраморной лестнице в золотом шлеме с длинными перьями, в искрометной кольчуге, в изумрудном шифоновом хитоне. Игорь Моисеев делал партию Эгины специально для Плисецкой. Роль вышла эффектной, драматичной, очень чувственной и даже страшной. Так, одна поклонница призналась балерине: «Я вас всегда обожала. А после этой роли я вас ненавижу!» Некоторые сцены Эгины были на грани дозволенного: секс в те времена был в СССР под запретом.

В гладиаторских поединках участвовала вся мужская часть труппы. Все переливалось красками, кипело, полыхало. Костюмы искрились перламутром, играли цветастой вышивкой театральных камней.

Утром следующего дня Щедрин позвонил Майе по телефону и наговорил комплиментов. Потом попросил разрешения прийти в класс, посмотреть ее репетиции. Мол, работает над новым балетом, а знает о предмете недостаточно. Плисецкая великодушно дала разрешение. К этой репетиции она подготовилась особенно: надела новый французский эластичный купальник, облегавший ее стройное тело. Такой фасон и материал были в то время редкостью. Майя купила его у фарцовщицы за большие деньги — но оно того стоило.

Она начала репетиции с соблазнительных па Эгины из «Спартака», потом перешла к разминке. «На Щедрина обрушился ураган фрейдистских мотивов.» — шутила потом Плисецкая. Смущенный композитор поспешил уйти, но потом позвонил красавице балерине и предложил покататься по Москве. «Старикашка Фрейд победил», — хихикала Майя. Она без раздумий согласилась. Потом была еще одна встреча, и еще одна. Она оставляла ему билеты на свои спектакли, потом они вместе гуляли по городу или катались. Встречались в композиторском доме на улице Огарева, где Щедрин жил с матерью, Конкордией Ивановной, и у нее, на Щепкинском, ночами прислушиваясь, как продрогшие чекисты в по-прежнему исправно сопровождавшей балерину машине слежки включали шумно детонировавший мотор, чтобы согреться.

По выражению самой Плисецкой это был «головокружительный роман». В 58-м они провели вместе целое лето в Карелии, в лесу возле Ладожского озера, в Доме творчества композиторов в Сортавале. Они понимали, что их взаимное чувство не случайно и не мимолетно, что это — навсегда.

«Сортавальское лето было всплеском счастья. Жили мы в крошечном коттедже, прямо в лесу, среди гранитных валунов, в совершенном отдалении от людей. Коттедж был из одной малюсенькой комнаты. Метров семь-восемь. Туалет — весь лес. Ванная — Ладожское озеро. Комары не щадили. По ночам снаружи лоси терлись о наши дощатые стены. В дожди в домике было зябко. Коттедж не отапливался. Крыша чуть протекала. Но мы лучились радостью. Что человеку, мудрые философы мироздания, в конце концов, нужно — задам вновь извечный вопрос?..» — писала она в дневнике.

В августе Майя Михайловна поняла, что ждет ребенка. Встал кардинально важный вопрос: танцевать или детей нянчить? Плисецкая выбрала первое. Она сознательно отказалась от возможности иметь детей, поскольку не могла позволить себе потерять рабочую форму из-за беременности. Щедрин без восторга, но согласился.

Десятилетия спустя предприимчивая девица, пользуясь поверхностным внешним сходством, принялась выдавать себя за дочь Майи Михайловны Плисецкой. Балерина сразу же отвергла новоявленную «родственницу», во всеуслышание объявив: она не рожала никогда. Да, была беременность, но она сделала аборт. Это было ее решение, и судить себя за него вправе только она сама. Да еще ее муж — а он смирился. «Балет предусматривает помимо всего прочего замечательное телосложение и отличную физическую форму, — признал Родион Щедрин. — После родов с любой женщиной происходят революционные изменения. Многие балерины потеряли свою профессию.»

В те годы Родион Щедрин много работал в кино, писал к фильмам музыку. Платили ему за это хорошо, и он смог купить машину. Чудесное лето хотелось продлить, и они отправились на этой машине из Москвы в Сочи. Майя рассчитывала побывать на знаменитом курорте, в Мацесте: колено поднывало. Маршрут пролегал через Тулу, Мценск, Харьков, Ростов, Новороссийск. Из-за того, что молодые люди не состояли в браке, во всех гостиницах их отказывались селить в один номер. Пришлось проводить ночи в машине. Не обошлось и без приключений.

«На первом ночлеге у обочины в Мценске (это в том самом Мценске, где Катерина Измайлова Лескова, Шостаковича законного мужа и деверя на тот свет отправляла) мы выставили сумку с провиантом на холодок, под машинное крыло. Тесно в автомобиле больно, да жареные цыплята задохнутся. Вокруг нас — темень непроглядная. Глаза выколешь. Тишь, ни души. Сладко заснули.

Утром, чуть рассвело, отворили дверцу. Закусить перед новой дорогой надо. Хватились, а сумки след простыл. Как ночью, без малейшего шума сумели унести? Может, зверь какой? Или левша — лесковский умелец — новый способ хищений изобрел?..»

Оставшись без еды, молодые люди покатили в железнодорожную столовую на вокзал: там было открыто круглосуточно. Там действительно было открыто, но угощение оказалось отвратительным: картошка с синевой, компот с мухами, хлеб черствый, посуда немытая. «Чувствую, смотрит на меня Щедрин испытующе, — описывала это происшествие сама Майя Михайловна. — Закапризничает балерина, взбрыкнет, взнегодует, ножкой топнет. А я ем за обе щеки. Уплетаю. Аппетит у меня всю жизнь был зверский».

Влюбленные отправились дальше, прикупив на дороге арбузов с бахчи и яблок из местных садов. Заночевали среди бескрайней степи за Ростовом, около какого-то прудика. Арбузы и яблоки сложили рядом с машиной, прикрыв ветками. Смеялись даже, когда прикрывали: кому арбузы понадобятся? Кругом бахчи. Людей не видно.

«Занавесками окна прикрыли. Заснули сладко. На рассвете решаем по кусочку арбуза съесть. Первый завтрак. Ветки раздвигаем — пустота. Ни арбузов, ни яблок. Ну уж это слишком.»

Третью ночь ночевали на пляже возле Архиповки в Джубге. В нескольких метрах от машины плескалось Черное море. В этот раз из съестного у них были жареные куропатки — деликатес с местного рынка. Багажник занимали вонючие канистры с бензином: их всегда брали с собой путешественники, бензоколонок было мало, да и бензина часто там не было. Куропаток опять пришлось оставить вне машины.

«Родион добрый час потратил на сооружение ловушки для грабителей, если покусятся и на наших куропаток. Смысл, помнится, был в том, что эмалированная кастрюля, в которой покоились куропатки, висела чуть над землей на толстом шнуре.

Привод с колокольцем от кастрюли вел через ветровое стекло в кабину и был привязан на ночь к ноге Щедрина. Мы потешались и почли себя Эдисонами. Если посмеют — хотя на пляже ни души, — Родион тотчас проснется и пальнет в разбойников из стартового пистолета. Для острастки.

Спали слаще обычного от сознания полной защищенности нашего провианта. Наступает утро. Мой первый вопрос:

— Висят? Целы? Завтрак будет?..

Щедрин проверяет натяжку шнура. Колоколец звонит. Радуется:

— Цела кастрюля. Ощущает ее вес рука. Попируем.

Встаем. Сначала — купаться. Потом куропатки.

Мамочка родная! Вместо кастрюли камень на шнуре висит. И записка карандашом: «Спасибо». Матушка Россия!»

Конечно же, мелкие неприятности не могли омрачить счастья влюбленных. Романтическое путешествие, близость любимого человека, предвкушение еще большего счастья. «Я очень хотела выйти замуж за Родиона», — призналась как-то Майя Михайловна журналистам. Но несмотря на взаимную любовь, их брак был далеко не решенным делом. Щедрин рассказывал, как еще до женитьбы, на репетиции одного из концертов к нему подошел заведующий сектором музыки ЦК КПСС и спросил, действительно ли у Родиона роман с Майей Плисецкой. Щедрин ответил утвердительно и услышал: «Надеюсь, вы не собираетесь на ней жениться. Вы испортите себе репутацию. Подумайте об этом».

Да, после такого многие мужчины опрометью побежали бы прочь от своих избранниц, но не таков был характер у Родиона Константиновича! Любовь Родиона к Майе от этого только усилилась. Влюбленные стали встречаться каждый день.

Но примерно в это же самое время в доверительной долгой беседе Екатерина Фурцева прямо сказала Майе: выходите замуж, вам веры будет больше. И даже пообещала помочь с квартирой. Майе и самой интуиция подсказывала: замужнюю — меньше терзать будут.

«Вернувшись в Москву, второго октября 1958 года мы отправились в ЗАГС, — вспоминает Майя Михайловна. — Бракосочетаться. Сегодня признаюсь, что это была моя инициатива».

Тот день выдался холодный, ветреный и слякотный, моросил дождь. Расписывались без помпы — в районном ЗАГСе. Запомнилось подслеповатое помещение без окон, канцелярский стол под сукном. Торопливая суровая женщина сунула формуляры для заявлений и скомандовала: «Идите в коридор и заполните. Потом ко мне вернетесь».

А лишь потом, прочитав фамилии, вдруг подняла на «брачующихся» взгляд:

— Вы балерина Майя Плисецкая? Я никогда в Большом театре не была. А в Москве родилась. Как бы билеты на вас получить?..

Конечно же, билеты Майя ей пообещала! Взяла телефон. Дама растрогалась, отбросила формальности, вышла из-за стола: «Чтобы вам на одной подушке состариться. Поздравляю!..»

И шлепнула в паспорта прямоугольные фиолетовые печати: зарегистрирован брак с таким-то, такой-то. 2 октября 1958 года, город Москва.

— Теперь можно вдвоем в гостинице заночевать. Прогресс, — смеялась Майя.

Прямо из ЗАГСа молодые отправились в гастроном — купить шампанского, водки и кое-какой снеди. Надо же будет друзьям пир закатить — свадьба все-таки.

В магазине какая-то нелюбезная старушенция в шерстяном платке — один нос да беззубый рот снаружи — сердито толкнула Майю в бок: «Девушка, вы тут не стояли!..»

Щедрин назидательно ответил: «Это не девушка. Это моя жена».

Заботясь о счастье дочери, Рахиль Мессерер пробивала ей ордер на новое жилище. И добилась своего! Этот ордер стал ее подарком к Майиной свадьбе.

Квартира была крохотная, немногим больше коттеджа в Сортавале. Две комнатенки и кухня. Всего двадцать восемь с половиной метров. Передней не было вовсе. Майя шутила, что, чуть разбежавшись, могла бы допрыгнуть от лифта сразу на брачное ложе.

Но район был хороший: Кутузовский проспект. Рядом Москва-река. Напротив — гостиница «Украина».

В настоящее время семья живет на два дома — то в Испании, где работает Майя Михайловна, то в Германии, в Мюнхене, где работает Родион Константинович, занимающийся музыкальным издательством. В паре часов езды от Мюнхена, в предгорьях Альп, и лежит то самое знаменитое Лебединое озеро, воспетое Чайковским. Кроме того, Щедрин и Плисецкая нередко отдыхают от дел в Литве, где недалеко от Тракайского замка у них есть дом.

«Он продлил мою творческую жизнь по крайней мере на двадцать пять лет», — говорит Плисецкая о своем муже. И это при том, что их совместная жизнь вовсе не была конфетной! Характер блистательной, вулканической Майи подчас очень трудно выдержать. Ходили слухи о том, что несколько раз Щедрин собирался развестись, уходил от нее. Журналисты муссировали сплетни о неких его любовницах, коллеги-неудачницы злословили о ее «гражданских мужьях». Каких только романов ей не приписывали! Не могли понять сплетники, что такое бывает: красавица, умница, прима Большого — и при этом верная и любящая жена. Да, всегда и везде Майя Михайловна говорила, что кроме супруга не замечает других мужчин. Да, они порой ссорились — но каждый раз мирились, оставляя представителей «желтой прессы» ни с чем. Ведь каждый из них понимал, что может найти другого — более молодого, более уступчивого партнера, но все это будет не то, ненастоящее, ненужное. Им никогда не было скучно друг с другом, и Майя действительно стала музой своего супруга.

Роман с Майей стал вдохновляющим моментом при создании совсем еще молодым Щедриным его первого балета — «Конек-Горбунок» по сказке П. П. Ершова. Он ездил в Белоруссию, в деревни — слушать народные песни, но образ Жар-птицы был продиктован блистательной Майей, теми ее репетициями — в облегающем купальнике.

«Музыка к балету «Конек-Горбунок» — моя ранняя, очень ранняя работа. Но работа этапная, важная для моего творческого самоутверждения, многое в жизни моей определившая. Работа, на которой «поймал» я в свои музыкантские руки неземную Жар-птицу — Майю Плисецкую. Ей эта партитура и посвящена.» — признавался сам Родион Щедрин, посвятивший любимой еще много прекрасной музыки.

Любовь помогла Щедрину совершить невозможное — сделать «невыездного» человека «выездным». А в то время это было не просто трудно, а почти невозможно. Щедрин подарил любимой женщине не только возможность увидеть мир, он проложил ей дорогу к мировой славе, мировому признанию ее таланта.

При помощи своих знакомых ему удалось сделать так, чтобы Плисецкая попала на прием к недавно назначенному председателю КГБ Шелепину. Тот посоветовал балерине написать письмо Генеральному секретарю Никите Хрущеву. Это невесть какое по счету письмо помогло — вскоре, весной 1959 года, Плисецкая уехала на гастроли в США.

То было поистине грандиозное, более чем двухмесячное турне по крупнейшим городам Соединенных Штатов. Плисецкая покорила американских зрителей точно так же, как до этого она покорила советских. А это было непросто! И не в танце, не в искусстве было дело, а в том, что советских артистов попросту не кормили!

«В Америке в 1959-м я получала за спектакль 40 долларов. В дни, когда не танцевала, — ничего. Нуль. Кордебалету выдавали по 5 долларов в день. Суточные. Или «шуточные», как острили.

А когда позднее я танцевала в Штатах «Даму с собачкой», то американской собачке, с которой я появлялась на ялтинском пирсе, платили 700 долларов за спектакль. Но это так, между прочим», — откровенно писала Майя Михайловна. — Как просуществовать на 5 долларов? Удовлетворить нужды семьи? Купить друзьям подарки? Ребус. Стали обыденными голодные обмороки. Даже на сцене, во время спектаклей. («Мы — театр теней», — потешали себя артисты.)».

Импресарио, к счастью, попался заботливый: он стал кормить труппу бесплатными обедами. Дело сразу пошло на лад. Щеки зарозовели, синяки под глазами исчезли, сил прибавилось, и танцевать все стали куда бодрее. Успех!

Потом, когда поездки за рубеж стали делом вполне привычным, артисты Большого балета научились набивать в дорогу чемоданы консервами, крупами, плавлеными сырками и сырокопченой колбасой — впрок. Благо штрафы за перевес в те времена были не столь жестокие, ведь чемоданы с консервами весили неимоверно! Только натренированные на поддержках танцоры легко расправлялись с этой тяжестью. Но на пути запасливых вставала таможня, и порой запасы конфисковывали — тогда более удачливые коллеги делились.

«Гостиничные номера Америк, Англий превращались в кухни. Шла готовка, варка. По коридорам фешенебельных отелей сладко тянуло пищевым дымком. Запах консервированного горохового супа настигал повсюду надушенных «Шанелью» и «Диором» тутошних леди и джентльменов. Советские артисты приехали!..» — так потом со злобой, с обидой в автобиографии напишет великая Майя Плисецкая.

Глава 10

Новые балеты

После ухода со сцены Галины Улановой в 1960 году Плисецкая стала примой балета Большого театра. Это были годы наивысшего расцвета ее мастерства и таланта. Для нее ставились классические балеты, вот уже сотню лет не сходящие со сцены.

В 1961-м состоялась премьера «Спящей красавицы» — балета Петра Ильича Чайковского по либретто Ивана Александровича Всеволожского и балетмейстера Мариуса Петипа по сюжету одноименной сказки Шарля Перро. Сохранились документы, что Чайковский писал «Спящую», получая от самого процесса огромное удовольствие: «Относительно балета скажу вам, что сюжет его мне очень нравится и я с величайшим удовольствием займусь им». Главной идеей балета для композитора стала борьба добра со злом. Добро — это фея Сирени, зло — фея Карабос. На роль феи Карабос Мариус Петипа сразу назначил мужчину — первым исполнителем партии стал Энрико Чеккетти.

Знатоки считают «Спящую красавицу» чуть ли не идеальным образцом классического балета, участие в котором требует от артистов, тем более от исполнительниц главной партии, виртуозного мастерства и безукоризненного владения своим телом. У Майи Плисецкой было и той другое. Спектакль ставил Юрий Григорович, который тогда еще не был главным балетмейстером Большого театра.

Начинается спектакль с праздника по случаю рождения дочери короля Флорестана. На крестины принцессы съезжаются феи. Каждая из них приготовила юной принцессе свой подарок. Но вдруг веселье обрывается: на праздник не пригласили злую фею Карабос, и вот теперь она явилась незваная со своими дарами. Но ее подарки ужасны. Карабос предвещает принцессе, что та умрет от укола вязальной спицей в 16 лет. Да, именно так — а не веретеном, как в сказке: процесс вязания легче изобразить в танце, нежели прядение.

Гости выгоняют злую волшебницу и успокаивают встревоженных родителей: ведь они, добрые волшебницы, тоже кое-что умеют — и Аврора будет спасена. Но король на всякий случай издает указ уничтожить все спицы.

И вот Авроре исполняется 16 лет. Но в этот же день церемониймейстер обнаруживает четырех женщин, которые продолжают вязать на спицах, несмотря на запрет. Им грозит смертная казнь, но преступниц милуют в честь дня рождения принцессы.

Во дворец съезжаются гости, среди них — старая дама, дарящая Авроре букет цветов. В этом букете спрятана спица — принцесса колет ею руку и умирает. Фея Сирени не может совсем отменить ужасное колдовство, но обещает, что через сто лет принцессу найдет и поцелует прекрасный принц — тогда злые чары рассеются, и она очнется. Фея погружает в сон весь королевский замок, и весь парк, окружающий замок, зарастает кустами сирени.

И вот проходит сто лет. Возле старого заброшенного замка со своей свитой охотится молодой прекрасный принц Дезире. К нему подходит фея Сирени и погружает юношу в дремоту. В сновидениях он видит прекрасную Аврору, преследуемую злой феей Карабос.

Проснувшийся принц устремляется в старый королевский замок и находит там спящую Аврору. Юноша целует принцессу. И вдруг колдовство уходит — все в замке приходит в движение, жизнь возвращается.

Завершается балет большим праздником, на котором присутствуют все-все герои сказок Шарля Перро: принцесса Флорина и Голубая птица, Кот в сапогах и Белая кошечка, Волк и Красная Шапочка, Золушка, принц Фортюне, феи Бриллиантов, Сапфиров, Золота, Серебра. Всеобщее ликование сопровождает появление феи Сирени — олицетворение всепобеждающего и торжествующего добра.

Это классика — проверенная временем, безукоризненная. Но Плисецкая танцевала «Спящую» не очень охотно, ей было немножко скучно. Однако была в балете сцена, где ее индивидуальность раскрывалась полностью — это сцена «Видения». Когда принц встречается еще не с самой Авророй, а с ее идеализированным образом, созданным феей Сирени.

Призрачная Аврора то приближалась к принцу, то ускользала от него. Нимфы сиреневого сада то и дело скрывали Аврору от принца, не давая ему приблизиться. Плисецкая подчеркивала здесь различие между почти бесплотным видением и реальной, живой Авророй других актов.

К сожалению, жизнь этой «Спящей красавицы» на сцене Большого оказалась сравнительно недолгой: года через три-четыре Григорович полностью перекроил, изменил постановку. По мнению знатоков — не в лучшую сторону, сделав спектакль слишком холодным, бездушным. Но к партии Авроры эти упреки не относились, Плисецкая осталась прекрасной и живой.

Были в репертуаре Плисецкой и современные балеты.

«Ромео и Джульетта» композитора Прокофьева в постановке Лавровского. Партия Джульетты имела для Плисецкой очень большое значение. Бытовало мнение, что роль Джульетты не «укладывается» в амплуа балерины, и оттого Майе непременно хотелось попробовать себя в ней, доказать самой себе и критикам, что это не так. И дело не только в том, что большому таланту тесно в рамках стереотипов, ранее партию Джульетты исполняла бессмертная Галина Уланова, которую, Майя Михайловна очень уважала. Теперь ей хотелось доказать, что и она может станцевать влюбленную из Вероны не хуже.

Сергей Прокофьев создал свой знаменитый балет в сотрудничестве с режиссером Сергеем Радловым и драматургом Адрианом Пиотровским еще в 1935 году. Они написали сценарий в четыре акта со счастливым концом, — а не трагическим, как у Шекспира! Но потом в газете «Правда» одна за другой появились статьи «Сумбур вместо музыки» и «Балетная фальшь».

Эти статьи испугали многих композиторов, и Прокофьев не был исключением. Он частично переработал музыку и изменил либретто, финал стал привычным — трагическим. Но несмотря на эти изменения, советские театры балет ставить побоялись, и премьера «Ромео и Джульетты» состоялась в декабре 1938 года, в Брно, в отсутствие композитора.

Балетмейстер Леонид Лавровский поставил «Ромео и Джульетту» в СССР в 1940 году после грандиозного успеха чешской постановки. При этом он значительно изменил партитуру балета, несмотря на возражения композитора. Спектакль был удостоен Сталинской премии.

Плисецкая поневоле спорила с Улановой. Ее Джульетта получилась совсем другой — неклассической, живой, нервной. «Холодный, томный страх сверлит мне вены, Он замораживает жизни жар», — произносит шекспировская героиня, а Майя Плисецкая этот страх, эти сомнения протанцевывала, выражала пластикой. На мгновения она застывала в выразительных скульптурных позах — сказалась ее любовь к этому виду изобразительного искусства.