Своя радуга

– Этакое диво!.. А скажи дядько, ты меня всю жизнь своей правильной нудотой изводил, жить учил. А сейчас, в самый важный момент, – и молчишь. Ты меня умирать поучи! Как оно?

– Дак чего тут учить-то? Жил-жил, – да ручки сложил! Умирать – что лыко вязать! Искусство невелико!

– Не скажи, дядько! Мы же тут свои тела тленные оставляем! Мню, с телом надо, как с охотничьей заимкой – уходя, порядок и пригожество опосля себя оставить! Вот ты и скажи, как лучше перед смертью тело расположить? В какой лепой позе? Как благолепное выражение лицу придать?

– Телу твоему мунгалы самую прилепую позу придадут! Еще и пообтесают топорком! А выражение лица у тебя все едино только блудливое бывает! Так что понапрасну не волновайся!

– Ну а потом чего? Как помрешь! куда идти-то, дядько?

– За мной и иди. Всю жизнь с тобой возился, так после смерти не бросать же?

– Дядька, а красные девки-то на том свете будут?

– Будут! Только тебе это уже без надобности!

– Чегой-то – без надобности? Думаешь там с этим делом совсем никак?

– На том свете, известно, все молодеют. Значит и с меня годки спадут. А супротив меня молодого, до тебя девкам никакого интереса!

– Ну дядько!.. Слышала бы тебя тетка!..

Разъезды кружили, вызывали на стрелы, выясняли сколько на курене стрелков…

Межислав смотрел на разъезды мунгалов, слушал вполуха переговорки рязанцев. А думал о своем. Сколько-то времени они здесь выиграют для полка? Сумеет тот отступить к Рязани? Должен суметь! А там, – что если мунгалы подойдут под стены? Выдержит ли штурм Рязань? У мунгалов осадные пороки, рушить стены они горазды… Но выдержит Рязань. Должна выдержать! А и русские князья, – очнутся они от морока. Должны! Приведет свои полки князь володимерский! Вернется из Чернигова Евпатий Ловович с черниговским полком! Откликнется буйный Великий Новогород!

А если нет?.. Если не успеют срядиться князья, и пойдут мунгалы поодиночке осаждать русские города? Рязань, хоть самая сердцу дорогая, но не самая сильная. Но неужто могут мунгалы взять такие твердыни, как Володимир-Залесский, или Володимир-Волыньский? Но ведь и в Болгарском царстве были твердыни… Где же остановят русские мунгалов? Межислав твердо знал, – остановят. Знать бы – где? Ему этого не видать… Но вот здесь, сейчас он с другами вкладывал маленький камешек в стену, о которую разобьются нахватчики. И рязанский полк уходил, и князья были живы с большею частью дружины… Мысли Межислава пошли на второй круг – наши, успеют ли?..

Он так и будет мучаться этими вопросами все оставшееся ему для раздумий время. А мунгальские разъезды будут сжимать кольцо все уже, как стаи волков загоняющих зверя. И когда они выяснят, все что хотели, то кольцо неожиданно разожмется. Мунгалы отойдут, побегут гонцы на соседний холм, к хагану. Мунгальские тумены придут в движение, – они охватят холм крыльями, отрезая путь к побегу, и на штурм пойдут степные удальцы, выкрикивая "уррагх", и "яссашин". Горстка рязанцев не имея возможности оборонять большой курень, стянется в центр холма, где предварительно еще ночью поставили рядом несколько саней, и даст свой последний бой там.

Мунгалы пойдут в атаку спешившись, ибо лошадей жалко пускать на сани с оглоблями. И Межислав взбоднет копьем несущегося степного здоровяка. Вытащит свой топорок, и пойдет работать, прорубая мунгальскую лавину. Мунгалы захлестнут их – он встанет с товарищами плечом к плечу. Истают последние товарищи – он затанцует последний лучший свой боевой танец без опаски, кружа и уже не боясь задеть случайным ударом своего. Пансирь его будет гудеть под ударами, как блюдо под частым молотком чеканщика. Щит потеряет форму. Он сам будет жаться к мунгалам, – чуть дай им отойти полетят стрелы, или, что хуже, – арканы. Клевец топорка засядет в чьем-то доспехе, и он, чувствуя, что времени вытянуть нет, отпустит топор, и вынет из ножен меч, Этим княжьим подарком он еще успеет наделать дел. Всей своей мочью, не разбирая, и не сберегая более клинка, наоборот, – рубя на все безоглядно, и сгорая в душе желанием, чтобы клинок сломался, не достался добычей степняку, он будет разваливать мунгалов на полы, от груди до пояса, оставляя просеку из тел. А когда он все же упадет, ему станет очень легко и свободно. Куда он сейчас взлетит? К старым богам русичей, или к крестовому богу? Ему не стыдно предстать ни там, ни там. И когда он встретится с предками, ему будет не стыдно взглянуть им в глаза. За то как жил, и принял смерть – Межислав знал – предки его не попрекнут.

Не попрекнут. *** Пролог третий. 1914й. Петр.

– Рука уже почти не саднила, но чесалась под повязкой неимоверно. Это был добрый знак, значит заживало хорошо. Однако зуд донимал, и создавал некое раздражительное беспокойство мыслей. Петр пробирался между госпитальных палаток, лавируя между сидящими, стоящими и лежащими раненными. Только что в одном из центральных шатров врач наскоро осмотрел его разбинтованную фельдшером руку, приложил ладонь ко лбу Петра вместо термометра, и объявил, что похоже дела идут на лад. Однако, – сказал доктор – рисковать не будем. Жар спал, но завтра покажетесь мне еще разок. А потом я с чистой совестью выпишу вас из нашего бедлама… После чего велел фельдшеру дать Петру таблетку жаропонижающего. Фельдшер наново перебинтовал Петру руку, вручил таблетку, с мензуркой воды, и выпроводил восвояси. Теперь предстояло пробираться между вавилонского скопления раненных обратно на окраину лагеря.

Полевой госпиталь был раскинут прямо посреди леса. Даром что лес был почти парковый, с ровной землей, и большими деревьями, раскидистые кроны которых практически не давали шансу разростись молодому подлеску. Между деревьев и выросли госпитальные палатки. С одной стороны раскидистые кроны деревьев надежно защищали палаточный городок от авиаразведки австрияков. По армии давно ходили слухи, что австрияки весьма небрежно относятся к конвенциям, и могут между делом скинуть с аэроплана пару гранат и на палатку с красным крестом нарисованным на вершине. Здесь в лесу, по крайней мере этого можно было не опасаться. Опять же, в лесу протекал кристальный полноводный ручей, который обеспечивал весь городок чистой водой. Врачи героическими усилиями не давали загадить его безалаберным раненным, и к ручью у истока был даже приставлен солдатский караул. Оборотной стороной лесного расположения была единственная проходившая в лесу узенькая дорога, которая к тому же шла не как было бы желательно – прямо от передовой, через госпиталь и дальше в тыл. Увы, дорога шла вообще не туда куда надо, потому раненных везли окольными путями… Но самым главным недостатком госпиталя было, что он оказался элементарно мал для такого наплыва раненных. Не хватало мест в шатрах, не хватало лекарств, не хватало врачей, которые работали круглые сутки напролет, и передвигались по лагерю с опухшими воспаленными глазами как у запойных пьяниц. Впрочем, этот недостаток, как предполагал Петр, от места расположения не зависел. Кто-то в службе тыла просто элементарно не подготовился к тому, что на войне – вот неожиданность – людей могут ранить, и их придется лечить.

Когда Петра после сортировки у передовой привезли на подводе с окровавленной, кое-как перебинтованной индивидуальным пакетом рукой, ему пришлось еще довольно долго ждать своей очереди на обработку. Его рана считалась легкой. И хотя его шатало, а через руку на каждом неловком движении будто пропускали гальванический ток, бьющий острой болью, он не мог с этим не согласится, глядя на бедолаг с вовсе оторванными руками и ногами. Потом была операция, – его даже не положили. Он сидел на стуле вытянув руку на стол, а невообразимых габаритов хирург с буйволиными ручищами, еще раз осмотрел руку.

– Ерундовниа, – буркнул хирург, – тут и морфин не на что переводить… Поверните руку штабс-капитан.

– Может все-таки стоит? Обезболивающее? – Облизнув сухие губы спосил Петр, когда хирург подтянул к себе ванночку с устарашающе-блестящим врачебным инструментом.

– У нас даже на тяжелых ампулу не всегда находим. – Мрачно глянул на него хиург. – Санитары клиента держат, вот и все обезболивание. Такое ощущение, что в тылу про нас забыли. Но если вы настаиваете, могу предложить рауш-наркоз. Знаете что это?

– Нет.

– Удар деревянной киянкой сзади по черепу. И пока вы будете оголушены,.. Правда, признаюсь, способ считатеся устаревшим, и потому я в нем не очень силен. Вот говорят еще совсем недавно, в севастопольскую кампанию, были специалисты, которые отключали пациента с длительностью вплоть до минуты, и безо всяких для того последствий. Ювелирная точность удара. Я этим уже похвастаться не могу. Морфий нас развратил… Ну так что, – будем бить?

Петр на всякий случай осмотрелся вокруг. Киянки нигде не увидел. Однако, кто знает этих шутников-врачей…

– Уж увольте. – Буркнул Петр. – Не хватало последние извилины отбить. Перетерплю.

– Мудро, – с той же серьезной миной произнес врач, хотя Петру в какой-то момент и показалось, будо блестнули у того в глазах веселые искорки. – Фельдшер, поддержите штабс-капитана, а то он того и гляди со стула сползет.

– Зажмите в зубы, – фельдшер протянул Петру скрученное полотенце. – Чтоб улыбку не попортить.

Петр сжал зубами полотенце .

– Ну-с, начнем благословясь… – пробормотал Хирург.

И он начал. Фельдшер прижимал руку к столу стальным захватом, хирург ковырялся в руке, Петр на каждое движение пинцета в ране шипел как гадюка. Несмотря на вид причесанного питекантропа, хирург работал быстро и умело. Австрийские осколки один за одним появлялись на свет и со звоном падали в эмалированное блюдо. Каждый из них хирург встречал одобрительным мычанием.

– Мммм.

-Дзынь.

– Уху-ммм.

– Дзынь…

На четвертом дзыньке мучения закончились. Петра с рукой в бинтовой петле продетой на шею, вывели из оерационной. Уже стемнело, в голове горячо шумело, и кто-то из персонала отвел его, он уже плохо соображал куда. Вроде это был какой-то навес. Его опустили, помогли вытянуть ноги, устроили руку поудобней на груди, и он забылся тяжелым сном. Пробуждение на утро вышло так себе. Оказалось, что он лежал на жестких носилках, под односкатным навесом с крышей из куска палаточного полотна. Сверху он был укрыт длиннополой кавалерийской шинелью без погон. Судя по разрезанному рукаву шинели, её сняли с какого-то бедолаги, который как и Петр получил ранение в руку. Правда Петр был ранен в левую, а бывший владелец шинели в правую… Крови на шинели не было, кто-то её хорошо отстирал.

Путаясь в длинных полах, Петр поднялся с места, и пошел знакомиться с лагерем. Военная сметка требовала в любом месте прежде всего определить места снабжения. Где кормят, где лечат, где оправляемся?.. Через малое время он все узнал у товарищей по несчастью. Благо доброхотов хватало, ибо развлечений в лагере было немного. Сам лагерь внешним видом очень напоминал балаган с цыганским табором. В центре в палатках и под навесами лежали люди. По периферии в лесу ползали легкораненные. Меду ними бегали врачи и санитары, непомерными усилиями пытаясь обратить хаос в подобие порядка.

Через несколько часов у Петра начался жар. Он с трудом отыскал свой навес, но место на носилках уже оказалось занято. Несколько душевных молодцов отыскали ему другую лежку, – над растянутым на веревках между четырьмя деревьями тентом – и там он упал, борясь с собой, перемогая болезнь. Фельдшер несколько раз приносил ему таблетки, которые оставляли во рту долгое горькое послевкусие. Артиллерист с погонами младшего фейерверкера, с замотанным бинтами ухом несколько раз приносил ему чистую воду, и Петр пил её, стуча зубами о край кружки. Они вроде даже коротко поговорили о чем-то, но о чем, Петр потом вспомнить уже не мог. Он забылся тяжелым удушливым сном.

Там во сне тоже были врачи. Но совсем другие, гражданские, мирные, довоенные. Они шли по коридорам больницы, переговаривались друг с другом, совещались, понимающе качали головами, пощипывая заостренные клинышками бородки, и оглаживали бородищи-лопаты. Деловито сновали медсестры, неся папки документов, стопки простыней, катя перед собой тележки. И за всей этой суетой наблюдали сидящие и стоящие, ждущие в коридорах пациенты. Они провожали каждого проходящего медика долгим взглядом. В глазах пациентов было что-то собачье, – собаки ведь всегда пристально следят за любым жестом, словом, и поворотом головы хозяина; от этого зависит их жизнь… Медсестра вела Петра по длинному коридору, и медики с пациентами проходили вокруг него каким-то смазанным фоном, как это часто бывает во снах. Лишь иногда его сознание заострялось на какой-то детали. Сами коридоры длились и длились, он все шел за медсестрой, белый халат маячил все время где-то впереди его. Коридоры были серые, обшарпанные, и над ними висела атмосфера какой-то затхлой тоски. Он все шел, старясь не отстать, не потерять медсестру. И вот наконец, коридоры как-то разом резко оборвались, кончились, а вместе с ними куда-то исчезла и путеводная медсестра. Петр оказался в небольшой коридорной зале с двумя большими высокими окнами. У левого окна, глядя на улицу стояла Маша.

Он узнал её спину, шею, волосы, чуть наклоненную к плечу голову. Он все это сразу узнал. За окнами больницы шел дождь. Тяжелый шквальный ливень, дробно молотивший по стеклу, оставлявший на нем тяжелые водяные дорожки. Петр сделал несколько шагов. Он позвал Машу, или ему показалось что позвал. Она обернулась, похудевшая, с заострившимися чертами, но яркая живая, похожая на всегдашнюю себя. Это был последний раз, когда она была похожа на себя – Петр помнил это даже во сне. Потом это будут лишь отсветы, тлеющие угольки угасающего жизненного костра, затухающие все быстрее и быстрее. А тогда – теперь – в этом памятном сне – она обернулась пружинкой, увидела его, улыбнулась и сказала.

– Петя! Смотри как льет! – и кинула долгий взгляд за окно – Хочу туда!..

– Тебе нельзя. – Сказал он. Очень правильно, очень мудро он это сказал, да. И тут же понял, какую чудовищную сморозил глупость.

Её улыбка дрогнула. Нет, не погасла совсем, просто морщинки набежали вокруг ставших печальными глаз.

– Да, – сказала она. – Я знаю. Знаю…

– Извини, – пробормотал он, и подойдя обнял её за плечи.

– За что? – Удивилась она, и посмотрела ему в глаза.

– Извини… – Он спрятался от её взгляда, обняв еще крепче.

Она чмокнула его в щеку, растрепала ему волосы на макушке, и тихо засмеялась.

На следующее утро он проснулся с легкой головой и очень голодным. Маша была его оберегом, даже сейчас. Пришла к нему через годы, во сне, и спасла. Жар спал. С её помощью он одолел недуг.

Петр снова начал изучать лагерь и уж теперь постарался не упустить ничего. Оказывается, на краю лагеря к госпиталю присоседился еще и парк артиллерийской бригады. Видимо их тоже привлекала скрытая от разведки местность и свежая вода. Такое соседство был не вполне безопасным, потому что сумей углядеть австрийцы с воздуха парк с его зарядными ящиками, они уж точно постарались бы навести сюда свою дальнобойную артиллерию, или набросать с аэропланов гранат. Петр по своей настырности поинтересовался, у артиллеристов, какого черта парк торчит в тылу. Оказалось, его вывели в тыл, потому что возить ему особо нечего – армия начала испытывать снарядный голод, и бесполезно болтающиеся у передовой парки отвели подале. Впрочем, госпиталю от парка была реальная польза. Солдаты и артиллерийские лошади помогали таскать бревна для развернувшегося в лесу строительства. Госпиталь расширялся как мог.

Следующую неделю уже Петр ухаживал как мог за тяжелораненными. Он разносил воду и еду в котелках, звал фельдшеров к тому или иному страдальцу. Рука уже не так болела – на нем всегда все заживало быстро как на кошке. Помощь по госпитальным делам помогала коротать время. Развлечений у раненных было, надо сказать немного. Народ стоял в очередях за едой, и к отхожим местам. Вторые очереди были явно длиннее первых. По этой причине раненные старались убежать в лесок к ближайшим кустам, но таковых нещадно гоняли злобные санитары и караулы из артиллерийского парка – врачи опасались загрязнять территорию вблизи и так скученного лагеря. В перерывах между очередями народ веселил себя как мог. Старожилы расспрашивали новоприбывших, что слышно на фронте. Раненные обсуждали между собой жизнь. Двумя любимыми темами рассуждения были про когда кончится война, и про немыслимо коварных австрийских шпионов, которые если верить слухам просто заполонили всю Галицию, беспрепятственно просачивались в расположение любых частей русской армии, и черпали сведенья не иначе как со столов русского генерального штаба. В немалой степени, успехам австрийских рыцарей плаща и кинжала конечно способствовали злокозненные пособники-евреи…

Первые ночи Петр спал плохо. Рука его уже почти не беспокоила, жара не было, и он сперва не мог понять в чем дело. Пока с удивлением не сообразил, что ему для того чтоб спокойно уснуть не хватает… пальльбы. То есть пальбы была, – какой-никакой грохот мощных пушек иногда сюда доносился, – но из-за расстояния такая тихая, что не усыпляла. "Дожился, – думал он, если гул артиллерии заменил мне колыбельную". Не иначе после конца войны придется стрелять себе под ухом из пистолета, вместо снотворного…". Поговорил с соседями, и оказалось, что очень многие мучаются от того же странного феномена. Однако, когда Петр осознал в чем дело, то вскоре и задремал, и следующие ночи спал уже спокойно. Соседи качали головами, и говорили, что у него завидная психика. И вот, в конце недели он сходил на очередной осмотр, и услышал от врача, что послезавтра тот намерен его отпустить обратно.

*** Теперь Петр шел на окраину лагеря. "Забавно, думал он, пробираясь между людей. Несмотря на скученность, здесь все умудряются не задевать и не толкаться. Очевидно, прорехи в теле отбивает охоту распихивать дорогу локтями. Гражданским стоит поучиться вежливости у пострадавших солдат". Он кутался в приставшую к нему со дня прибытия шинель, и проходя смотрел на раненных. Кто-то из них сидел глядя в никуда отсутствующими глазами. Он уже знал, что это реакция организма, когда человек смотрит как бы внутрь себя, пытаясь понять, что в нем изменилось, где случилось повреждение. Потерявшие конечности были как правило мрачны. Рядом с ними особенно контрастно смотрелись веселые парни, пребывавшие в прекрасном расположении духа. Обычно те, кто предвкушал отправку на лечение дальше в тыл, но при этом ожидал себе полного выздоровления. Ходячие и легкие раненные кучковались, и оживленно переговаривались. Как правило солдаты сидели только с солдатами, офицеры с офицерами. На все пути, пока Петр пробирался между палаток и тентов его захлестывали обрывки чужих разговоров. …Я ему говорю, послушай доктор, мил ты мой человек. Я закон знаю, по цензу я, стало быть, к службе негодный. У меня рост всяко меньше двух аршинов да два-с-пол вершка. А он мне, – распрямите спину, распрямите спину… Ну и намерил… забрили меня в солдаты… … У нас за два месяца боев выбыло три командира полка. Три. Сейчас совсем другая война, поручик, а наши все по старинке, как герои Бородина, впереди строя хотят скакать… …Командир-то у нас, знаешь кто? Немец! Фамилия Бергаман, итить! Известое дело, все он своим докладывает, чтоб нас заморить… Ну и что, что мы здесь против австрияков. Все они одна ягода!.. …Боюсь я за хозяйство. С бабы за дом и двор – какой догляд?.. Она и пиле-то развод толком не сделает… …Окопы эти, – кто такую глупость придумал? Снаряд же сверху как раз падает. Что ему эта яма? Сами себе, выходит, могилы роем, а австрияк бомбой присыпает… …Первелись суворовские-чудо богатыри. Я с этим блестящим гвардеонцем-измайловцем общаюсь, и он мне, представьте, жалуется. Потери мол после первых атак страшные, а в пополнение присылают обычный пехотный "горох". Горохом они у себя в гвардии обычных солдат называют. А кто виноват, что горох? Да при чем здесь политика, я ей сам не интересуюсь. Но если народ в деревнях так измельчал. Вы же понимаете, что это голод? Постоянное недоедание и голод… …На мой резон, полки австрийской короны дерутся однозначно злее чем мадьяры. Хотя те кто сталкивались с мадьярами в Карпатах говорили что… …Ну ясно стало, наводит кто-то огонь на нас, из самого города. Стали искать. Там казалось, что это главный городской жид все австриякам передавал! был у него в городе агент, встречались они на главной площади. Так без всяких записок мерзавцы этакие обходились. Жид-то свои пейсы по-особому закручивал, а австрияк с его пейсов все читал, по азбуке морзе… …Чтож так больно-то мне, думаю!.. Я конечно блох видал, но чтоб таких. Хобот как у слона из зоопарка!… …Так я и увидел царя, вот прямо как тебя. Он у нас смотр принимал. Ну какой?.. Знаешь, будто бы рассеянный. Мы стоим, грудь колесом. А он – и не понять, то ли доволен, нами, то ли нет. Потом, когда он уехал, командир наш от его имени нас благодарил… …Уж одно это название "воинская повинность". А в чем это мы повинны, чтоб нас на убой гнать?.. …Нам подполковник все говорил, – берегите патроны, берегите патроны. А австрияки по нам все садят и садят. А наши-то патроны где? Не к австриякам-ли их по свойской цене продали?.. …Той же ночью, пока не рацвело, пулемет от греха отвели, на его месте воткнули макет, а в лощинке рядом укрыли сильную охотницкую команду. Естественно, противник сооблазнился как Ева на плод, и атаковал одинокий, как ему представлялось, пулемет. Но здесь уж наши охотнички задали им такого перцу!… Гоняли как вшивых по бане! Да еще и их командира взяли в плен. …Если пойдет сейчас дождь, так уж о самых морозов мочить беспрерывно будет. А у меня нога все мозжит, и мозжит. Лучше бы, знаешь, уж остро болела, чем так… …Напрыгнул на меня немчин. Я его винтовкой кольнул. А он хоть бы хны, что пузом как медведь на рогатине. Вопит, машет лопаткой, воздух рубит. Я уж винтовку из последних сил держу. Хорошо Васька подбежал, отоварил его прикладом… …На то я и солдат, чтоб ружьем трещать! Так ты мне патронов дай!.. …Я пользу пачечного огня современных винтовок не отрицаю. Но я вам, голубчик, говорю, что залп еще не изжил себя, и при правильном применении может приносить громадную пользу… …Не боюсь я убитым быть. А вот остаться калекой, это знаешь брат, дрожь берет… …Влезли под половицу в синагоге. Ну и конечно! Там у жидовского рабина искровой телеграф, и две склянки холерной микробы, чтоб в колодцы заспыпать… …И все равно, начало компании удачное. Если возьмем Перемышль, так через три месяца уже будем в Вене… ..Так вы мне поведайте, ротмистр, какой же наверху в штабе план этой кампании? Ладно, нам по чину знать не положено. Но иногда у меня такое ощущение, что и выше этого не знают. Наш корпус гонят вперед так, будто обеспечивать фланги вообще не надо… …Вот тогда я и почувствовал, что все, смерть моя пришла. Хорошо если потом найдут, и по смертному жетону опознают… …Что меня в этом госпитале пугает, так это количество зауряд-фельдшеров. Эти-то нас налечат… Так Петр дошел уже почти до окраины, когда перед ним разыгрался грандиозный скандал. У одного из навесов топтался старший унтер, два солдата, и румяный, похожий на херувима молодой подпоручик; все с факельными снарядами – эмблемой артпарка – на погонах. Здесь же рядом ошивались два дюжих санитара.

– Отдай, я тебя добром прошу! – Уперев руки в боки, и глядя под навес, краснел лицом унтер.

– Не отдам! – Огрызнулся отчаянный голос из под навеса. – Никак это не можно, господин старший унтер-офицер!

– Ты понимаешь, что кончишь судебным разбирательством? Отдай винтовку! Дурень, тебе после излечения другую выдадут.

– Какую другую? – Гукнули из под навеса. – Моя-то под меня пристреляна. Это, господин унтер-офицер, только из дупы без пристрелки класть можно.

– Да ты как с офицером разговариваешь?!

– Виноват! Но только винтовку-то никак не можно…

– Ну все, – фыркнул унтер – допек ты меня! Ну-ка отнимите у него ружье ребята!

Двое солдат полезли под навес, но один тотчас выкатился оттуда кубарем, в второй чуть погодя – с матюгами, сжимая кисть правой руки.

– Кусается, пес этакой! – Пожаловался он унтеру. До крови прогрыз!

– А ты чего? – Гаркнул унтер. – Дай ему хорошего леща!

– Так ведь он раненный…

– Какой он раненный, раз кусается?! Смутьян он! Бунтарь!

Петр приблизился и обратился к подпоручику, который стоял с растерянным недоумением на лице.

– Позвольте полюбопытствовать, подпоручик, в чем дело?

Подпорутчик обернулся к нему:

– С кем имею честь?

Тут Петр сообразил, что он собственно, одет в накинутую поверх мундира кавалерийскую шинель без погон с одними только петлицами.

– Штабс-капитан Дымов, – отрекомендовался Петр.