Любовь и зло

— Идем, — предложил я. — Отправимся к твоему другу Никколо.

Виталь медлил, как будто прислушиваясь к какому-то далекому звуку. И мы оба поняли, что в доме стоит тишина, и стоит уже некоторое время.

— Тебе не кажется, что диббук слушал наш разговор? — спросил он.

— Возможно, — согласился я. — Если он производит звуки, то, наверное, в состоянии слышать их?

— Да благословит тебя Господь, я так рад, что ты появился! — воскликнул Виталь. — Приступим же к делу.

Он стиснул мою ладонь обеими руками. Он был страстный человек, темпераментный, и я понял, как сильно он отличается по духу от тех, с кем я встречался в прошлый раз, — они, несмотря на всю свою страстность, не обладали его горячим средиземноморским темпераментом.

— Представляешь, я даже не знаю, как тебя зовут! — воскликнул Виталь.

— Тоби, — ответил я. — Теперь же пойдем к больному. Пока я буду играть, и понаблюдаю, послушаю и скажу наверняка, отравлен ли твой пациент или нет.

— Но это просто невозможно!

— Я не говорю, что отравитель ты, Виталь, это может быть кто-то другой.

— Но, говорю тебе, Тоби, нет ни единого человека, который не любил бы Никколо, всем вокруг невыносима мысль, что мы можем его потерять. Здесь кроется какая-то кошмарная тайна.

На улице по-прежнему стояла толпа, но теперь к иудеям присоединились посторонние зеваки, причем злобные лица некоторых совершенно мне не понравились.

Мы протолкались между людьми, не произнося ни слова, и, когда выбрались в оживленный переулок, Виталь прошептал:

— Сейчас иудеям живется здесь вольготно. Самого папу пользует врач-иудей, он мой друг, и ученых-евреев повсюду привечают. Кажется, у любого кардинала в свите имеется ученый-иудей. Но все может измениться мгновенно. Если Никколо умрет, то пусть Господь сжалится надо мной. Из-за этого диббука меня обвинят не только в отравлении, но еще и в ведовстве.

Я кивнул, хотя в основном был озабочен тем, чтобы не натыкаться на прохожих, уличных торговцев и нищих. Таверны и харчевни, источавшие запахи еды, влекли к себе посетителей, внося свою лепту в толчею на узкой улице.

Но спустя несколько минут мы уже добрались до дома синьора Антонио, и нас сейчас же впустили в громадные чугунные ворота.

6

Нас немедленно ввели в просторный двор, где вокруг журчащего струями фонтана стояло множество деревьев в кадках.

Согбенный и сморщенный старик, отперший нам ворота, озабоченно затряс головой.

— Сегодня молодому господину еще хуже, — сказал он, — я боюсь за него. Синьор Антонио только что спустился от больного и не идет к себе. Он все еще ждет вас.

— Это хорошо, хорошо, что господин Антонио еще не ушел, — сейчас же отозвался Виталь. И доверительно сообщил мне: — Когда Никколо страдает, страдает и Антонио. Этот человек живет только ради сыновей. У него есть его книги, его пергаменты, он постоянно дает мне работу, однако без сыновей мир для него не существовал бы.

Мы вместе поднялись по широкой роскошной лестнице с низкими ступенями из шлифованного камня. А затем вошли в длинную галерею. Все стены были увешаны чудесными гобеленами с изображениями гуляющих дам и галантных кавалеров, занятых охотой, большие фрагменты стен расписаны великолепными фресками с пасторальными сюжетами. Живопись показалась мне исключительно прекрасной, если не работами Микеланджело или Рафаэля, то уж точно их учеников или подмастерьев.

В следующий миг мы уже шли по анфиладе, в комнатах которой были мраморные полы, застеленные персидскими и турецкими коврами. По стенам танцевали великолепно написанные классические нимфы в райских садах. В пустой анфиладе лишь время от времени посреди какой-нибудь из комнат попадался длинный стол из полированного дерева. Другой мебели не было.

Наконец двустворчатые двери открылись в просторную, богато украшенную спальню, почти темную, потому что единственный источник света явился вместе с нами. Здесь и лежал среди подушек, под громадным золотисто-красным балдахином Никколо, бледный, с лихорадочно блестящими глазами.

У него были густые светлые волосы, отдельные пряди липли к потному лбу. На самом деле он так метался в лихорадке, что мне захотелось попросить, чтобы кто-нибудь сейчас же умыл ему лицо.

Так же очевидно было и то, что молодой человек отравлен. Я видел, что взгляду него туманится, руки неудержимо дрожат. Секунду он смотрел на нас так, словно не видел.

Меня охватило болезненное предчувствие, что количество яда в его крови уже превысило критический уровень. Я едва не ударился в панику.

Неужели Малхия послал меня сюда, чтобы я постиг горечь поражения? У постели сидел почтенного вида пожилой господин в длинном одеянии из бордового бархата, в черных чулках и кожаных туфлях, украшенных каменьями. У него были густые, совершенно белые волосы, растущие на лбу треугольным выступом — примета, предвещающая раннее вдовство. При виде Виталя старик просиял, однако не произнес ни слова.

В изножье кровати стоял еще один человек, кажется, настолько глубоко огорченный происходящим, что в глазах у него блестели слезы, а руки дрожали почти также сильно, как у больного.

Я отметил несомненное сходство этого молодого человека со стариком и Никколо, однако было в юноше и нечто такое, что совершенно отличало его от них. Во-первых, волосы не образовывали на лбу характерного «треугольника вдовца», во-вторых, темно-голубые глаза его были гораздо больше, и если старик выражал свою озабоченность крайне сдержанно, то молодой человек, казалось, вот-вот грохнется в обморок.

Юноша был прекрасно одет — в тунику, продернутую золотой нитью, с разрезами на рукавах, у бедра — меч. Молодой человек был чисто выбрит, а кудрявые темные волосы коротко острижены.

Все это я отметил сразу же. Виталь поцеловал кольцо старика, сидевшего у постели, и заговорил тихо:

— Синьор Антонио, я рад, что вы здесь, хотя меня огорчает, что вы вынуждены наблюдать сына в таком состоянии.

— Ответь мне, Виталь, — взмолился старик. — Что с ним такое? Как самый обычный удар от падения с лошади мог вызвать столь плачевные последствия?

— Именно это я и собираюсь выяснить, синьор, — заверил Виталь. — Клянусь своей жизнью.

— Однажды ты вылечил меня, когда от меня отказались все итальянские врачи, — сказал синьор Антонио. — Я знаю, что ты сможешь исцелить моего сына.

Молодой человек в изножье кровати заволновался еще сильнее.

— Отец, хотя мне больно говорить это, но нам лучше выслушать и других докторов. Мне страшно. Мой брат, лежащий здесь, не похож на моего брата. — Слезы навернулись ему на глаза.

— Успокойся, Лодовико, — обратился к юноше Никколо, — я же ем твою икру. Но, отец, я полностью доверю Виталю, точно так же как доверяешь Виталю ты сам, и если я не выздоровлю, значит, то Господня воля.

Он, щуря глаза, поглядел на меня. Никколо было непонятно, зачем я здесь, а каждое слово давалось ему с трудом.

— Какая еще икра? — спросил отец. — Ничего не понимаю.

— Мой брат питается черной икрой, поскольку это чистая еда, — пояснил Лодовико, — он ест ее трижды в день, не принимая никакой другой пищи. Я специально ходил к докторам папы, и они посоветовали такую диету. И я, следуя их совету, даю брату икру. Он питается ею с того дня, как упал с лошади.

— Почему я ничего об этом не знаю? — спросил Виталь, поглядев на меня, затем на Лодовико. — Одна икра и ничего больше? Тебе не нравится та пища, какую я рекомендовал? Я заметил, как в глазах Лодовико на миг вспыхнул гнев, но тут же угас. По-видимому, он был слишком сильно расстроен, чтобы злиться.

— Брат не поправлялся от той еды, — проговорил он, слабо улыбнувшись, но улыбка сразу же погасла. — Его святейшество лично присылает эту икру, — продолжал объяснять Лодовико отцу едва ли не с благоговением. — Его предшественнику она сильно помогала. Он чувствовал себя превосходно, был полон сил и энергии.

— Никто не ставит под сомнение слова его святейшества, — быстро проговорил Виталь, — и с его стороны весьма великодушно прислать больному икры. Однако я никогда еще не слышал о более странном лекарстве.

Он многозначительно поглядел на меня, но, кажется, никто этого не заметил.

Никколо пытался приподняться на локтях, но от слабости упал обратно на подушки. Однако он твердо вознамерился высказаться:

— Я не против, Виталь. В икре есть хоть какой-то вкус, а все остальное кажется мне совершенно пресным. — Он скорее выдыхал, чем произносил слова, а затем пробормотал себе под нос: — Правда, от нее щиплет глаза. Но, наверное, от любой другой еды было бы то же самое.

«От нее щиплет глаза».

Я угрюмо задумался над этими словами. Никто из них, разумеется, даже не подозревает, что я сам составлял яды, придумывал методы замаскировать яд, знал, как его дать, и если существует еда, способная совершенно перебить своим вкусом вкус отравы, то это, без сомнений, черная икра, и в нее можно подмешать что угодно.

— Виталь, — позвал больной. — Кого это ты привел с собой? — Он поглядел на меня. — Зачем он здесь? — Каждое слово выходило изо рта Никколо с усилием.

И наконец-то, к моему огромному облегчению, появилась служанка с тазом воды и принялась обтирать лоб больного влажной тряпкой. Она стерла пот с его щек. Никколо раздражали ее прикосновения, он слабо протестовал, однако старик велел ей продолжать.

— Я привел этого человека, чтобы он поиграл тебе на лютне, — пояснил Виталь. — Я знаю, что музыка всегда радовала тебя. Он будет играть совсем тихо, совершенно не раздражая.

— Да-да, — проговорил Никколо, откидываясь на подушки. — Вот это, в самом деле, прекрасная мысль.

— На улицах говорят, ты позвал этого человека, чтобы он играл демону, поселившемуся у тебя в доме, — внезапно проговорил Лодовико. Он снова был готов разразиться слезами. — Неужели так и есть? И сейчас ты лжешь, придумываешь другую причину?

Виталь был потрясен.

— Лодовико, замолчи! — воскликнул старик. — В том доме нет никакого демона. И не смей разговаривать с Виталем в подобном тоне! Этот человек вернул меня к жизни, когда все остальные доктора Падуи — а докторов там больше, чем во всей Италии, — подписали мне смертный приговор!

— Но, отец, в том доме все-таки живет злобный дух, — возразил Лодовико. — Все евреи знают о нем. Они называют его каким-то особенным словом.

— Диббук, — устало произнес Виталь.

В его голосе не слышалось страха человека, у которого в доме обитает призрак.

— И Виталь заразился от своего диббука, когда ты дал ему ключи от дома, — продолжал обвинять Лодовико. — Стоило этому диббуку поселиться там и начать бить окна по ночам, как врачебные таланты Виталя стали угасать прямо у нас на глазах.

— Угасать? — Виталь был ошеломлен. — Кто сказал, что мои таланты угасают? Лодовико, это же ложь! — Он был обижен и смущен.

— Но ведь твои пациенты из евреев к тебе больше не ходят! — выпалил Лодовико. Внезапно он сменил тон: — Виталь, друг мой, из любви к моему брату скажи правду.

Виталь попал в безвыходное положение. Но Никколо смотрел на него с доверием и любовью, а старик задумался, не спеша делать какие-либо выводы.

— Евреи сами рассказали нам об этом, — прибавил Лодовико. — Трижды они пытались изгнать диббука из того дома. Этот злой дух обитает у тебя в кабинете, в комнате, где ты хранишь свои снадобья. Диббук проник во все уголки твоего дома и, наверное, во все уголки твоего разума! Молодой человек сознательно распалял себя.

— Нет, не смей так говорить! — громко произнес Никколо. Он предпринял еще одну тщетную попытку подняться на локтях. — Диббук не виновен в моей болезни. Неужели ты думаешь, что можно подхватить лихорадку и умереть от нее, потому что в соседнем доме завелся какой-то призрак? Прекрати говорить глупости!

— Тише, сынок, тише, — произнес отец. Он взял Никколо за плечи и попытался снова уложить на подушки. — Не забывайте, дети мои, что речь идет о моем собственном доме. Значит, этот призрак, или же диббук, как называют его евреи, явно принадлежит мне. Мне самому надо пойти в дом и встретиться со злонамеренным духом, которого не в силах изгнать ни иудеи, ни христиане. Я должен увидеть этот призрак своими глазами.

— Отец, заклинаю тебя, не делай этого! — воскликнул Лодовико. — Виталь не рассказывал тебе, как буйствует дух. А все доктора-иудеи, приходившие к нам, говорили. Он швыряет вещи, ломает мебель. Топает ногами.

— Глупости, — возразил отец. — Я верю в болезнь и верю в исцеление. Но верить в призраки? Призраки, которые швыряются вещами? Это я сначала должен увидеть собственными глазами. Пока что мне довольно того, что Виталь здесь, рядом с Никколо.

— Да, отец, — согласился Никколо, — и мне этого довольно. Лодовико, ты же всегда любил Виталя, — обратился он к брату, — не меньше меня. Мы трое всегда были друзьями, еще с Монпелье. Отец, не слушай никаких обвинений.

— Я не слушаю, сынок, — ответил отец, но сейчас он с тревогой всматривался в сына, потому что чем больше Никколо протестовал, тем хуже ему становилось.

Лодовико упал на колени рядом с кроватью и рукой утер брату лоб.

— Никколо, я сделаю все, что в моих силах, лишь бы вылечить тебя, — сказал он, хотя из-за слез было трудно разобрать слова. — Я люблю Виталя. И всегда любил. Но другие врачи, они говорят, что он околдован.

— Прекрати, Лодовико, — оборвал его отец. — Ты волнуешь брата. Виталь, осмотри моего сына. Осмотри еще раз. Ты ведь ради этого пришел.

Виталь внимательно оглядывал комнату, точно так же и я. Я не смог установить присутствие яда по запаху, однако это ничего не значило. Мне известно несколько ядов, которые можно запросто подмешать в черную икру. И одно было ясно наверняка: у пациента еще осталось достаточно жизненных сил.

— Виталь, посиди со мной, — попросил Никколо. — Останься сегодня со мной. Мне в голову приходят самые мрачные мысли. Мне представилось, как я умер и меня похоронили.

— Не говори так, сынок, — произнес отец.

Лодовико был безутешен.

— Брат, жизнь без тебя лишится всякого смысла, — проговорил он тихо. — Не дай мне познать такой жизни. Мое первое воспоминание — о том, как ты стоишь у моей детской кроватки. Ради меня, ради отца ты должен жить.

— Я попрошу пока всех выйти из комнаты, — произнес Виталь. — Синьор, доверьтесь мне, как доверялись всегда. Я хочу осмотреть больного, а ты, Тоби, сядь туда, — он указал на дальний угол, — и поиграй негромко, чтобы успокоить нервы Никколо.

— Да, это правильно, — согласился старик. Он поднялся и жестом велел Лодовико следовать за ним.

Молодой человек не хотел подчиняться.

— Смотрите-ка, он едва притронулся к икре из последней посылки! — воскликнул Лодовико. Он указал на небольшой серебряный поднос на столике у кровати. На подносе стояла стеклянная тарелочка с малюсенькой изящной ложкой. Лодовико набрал в ложечку икры и поднес к губам Никколо.

— Не хочу. Я же говорю, от нее щиплет глаза.

— Ну, пожалуйста, это пойдет тебе на пользу, — сказал брат.

— Нет, хватит. Пока что я больше не могу, — ответил Никколо. Затем, словно желая успокоить младшего брата, он проглотил икру с ложечки, и сейчас же глаза у него покраснели и заслезились.

Виталь снова попросил всех выйти из комнаты. Мне он жестом велел сесть в углу, где стояло гигантское черное кресло, покрытое фантастической резьбой, которое как будто только поджидало момента, чтобы меня поглотить.

— Я хочу остаться, — сказал Лодовико. — Ты должен позволить мне остаться, Виталь. Если тебя обвиняют…

— Глупости! — отрезал отец и, взяв сына за руку, вывел из комнаты.

Я поудобнее устроился в гигантском кресле, настоящем чудовище с растопыренными черными лапами и с красными подушками на сиденье и спинке. Сняв перчатки, я сунул их за пояс и принялся как можно тише настраивать лютню. Инструмент был просто великолепен. Однако другие мысли смущали меня.

Больного никто не травил до появления диббука. Получается, что яд здесь, в этом доме, и я был уверен, что отравитель — брат Никколо, воспользовавшийся появлением призрака. Вряд ли отравитель настолько хитроумен, чтобы вызвать духа.

Однако он достаточно умен, чтобы приступить к исполнению злобного замысла, прикрываясь призраком.

Я заиграл одну из старинных мелодий, медленный танец, основанный на нескольких аккордах с вариациями, и играл я как можно нежнее.

Меня поразила одна неизбежная мысль: я действительно играю на чудесной лютне из того самого времени, когда этот инструмент получил повсеместное распространение. Я нахожусь в той самой эпохе, когда лютня достигла пика своей популярности, когда для нее была написана самая лучшая музыка. Однако у меня не оставалось времени и дальше размышлять на эту тему, не говоря уже о том, чтобы пойти и своими глазами увидеть возведение базилики Святого Петра.

Я думал об отравителе и о том, как нам повезло поспеть вовремя.

Что же касается загадочного диббука, то эта тайна пока подождет, главное сейчас — отравитель, потому что ему, даже если он ненадолго затаится, осталось совсем немного до завершения замысла.

Я медленно перебирал струны, когда Виталь жестом велел мне умолкнуть.

Он держал больного за запястье, отсчитывая пульс, а в следующий миг наклонился и осторожно приложил ухо к груди Никколо.

Обеими руками он взял Никколо за голову и заглянул в глаза. Я видел, как Никколо сотрясает дрожь. Он никак не мог сдержать ее.

— Виталь, — прошептал он, должно быть, думая, что я его не слышу. — Я не хочу умирать.