Дитя времени

— Эдуард IV? Да, знаю. Образец мужской красоты. Быть может, Ричард чувствовал постоянное унижение, сравнивая себя с братом? Тогда становится понятным его стремление уничтожить потомство Эдуарда.

Об этом Грант раньше не думал.

— Вы полагаете, Ричард в глубине души ненавидел брата?

— Почему в глубине души?

— Потому что даже злейшие клеветники признают его преданным Эдуарду. С тех пор как Ричарду исполнилось двенадцать или тринадцать лет, братьев было водой не разлить. Третий брат, Георг, был как-то сам по себе.

— Что за Георг?

— Герцог Кларенс.

— Которого утопили в бочке с мальвазией?

— Он самый. Так что, собственно говоря, братьев всего было двое: Эдуард и Ричард. И у них была десятилетняя разница в возрасте — как раз столько, чтобы младший брат преклонялся перед старшим, видел в нем кумира.

— Будь я горбуном, — задумчиво начал юный Кэррэдайн, — я бы наверняка возненавидел брата, который отнимал у меня и успех, и женщин, и место под солнцем.

— Возможно, — согласился Грант после некоторого раздумья. — Это самое правдоподобное объяснение, которое я пока встретил.

— Такие чувства могли открыто не проявляться, Ричард мог их даже не сознавать. Они накапливались в его подсознании, пока вдруг не прорвались наружу, когда Ричарду представилась возможность заполучить корону. Он мог сказать себе, то есть его кровь могла сказать: «Вот мой шанс! Все эти годы я всегда находился на шаг позади брата, был у него на побегушках, а где благодарность? Теперь я получу все, что мне причитается».

Грант отметил, что по чистой случайности Кэррэдайн использовал в отношении Ричарда те же слова, что Пейн-Эллис. Всегда на шаг позади. Именно так романистка представляла себе Ричарда, когда он вместе с белокурой Маргаритой и Георгом провожали отца на войну, стоя на крыльце замка. На шаг позади, «как всегда».

— Любопытно, что вы говорите о том, как Ричард до самого преступления внешне оставался славным малым, — сказал Кэррэдайн, поправляя дужку очков указательным пальцем. — Так он кажется более живым. Шекспир изобразил его просто карикатурно. Будто и не человек вовсе. Я с радостью стану помогать вам, мистер Грант. Приятное разнообразие после крестьян.

— Кот и Крыса вместо Джона Болла и Уота Тайлера.

— Вот именно.

— Что ж, очень любезно с вашей стороны. Буду благодарен за все, что вы сумеете откопать. Но в данный момент мне нужны описания событий того периода, сделанные во времена Ричарда. Ведь они потрясли всю страну, и о них тогда же должно быть немало написано. Я хочу познакомиться с записками именно современников, а не тех, кто что-то слышал от кого-то о событиях, имевших место, когда им самим было пять лет.

— Я найду, кто был тогда летописцем. Возможно, Фабиан. Или он работал при Генрихе VII? Я выясню. А пока вам, наверное, захочется посмотреть, что пишет Катберт Олифант. Как я понимаю, он сейчас главный эксперт по тому времени.

Грант объявил, что будет рад познакомиться с сэром Катбертом.

— Я занесу книгу завтра, по пути в библиотеку — можно будет оставить ее внизу? Как только разузнаю, что писали современники Ричарда, сразу прибегу сюда. Вас это устраивает?

Грант согласился, что лучшего не придумать.

Кэррэдайн-младший внезапно смешался, вновь напомнив Гранту кудрявого ягненка, невнятно попрощался и выбрался из комнаты, путаясь в полах своего несуразного пальто.

Грант подумал, что Атланта Шерголд сделала неплохой выбор.

8

— Ну, — спросила Марта, когда она снова появилась в палате, — как тебе понравился мой ягненочек?

— Как раз такой мне и нужен. Спасибо, что отыскала.

— Поисков не потребовалось. Он все время путается под ногами. Практически поселился в театре. Должно быть, смотрел «По морю в корыте» раз пятьсот; если он не в уборной у Атланты, то караулит у нее под дверью. Хоть бы они поженились, тогда бы он не мозолил нам глаза. Знаешь, он с ней даже не живет. Полнейшая идиллия. — Марта на минуту оставила свой «сценический» голос и продолжала: — Они чудесно смотрятся вместе. В некотором отношении они скорее близнецы, чем влюбленные. У них есть та абсолютная вера друг в друга, та взаимозависимость, которые превращают две половинки в единое целое. По моим наблюдениям, у них никогда не бывает ссор — или даже размолвок. Как я сказала — чистейшая идиллия. Это тебе Брент принес?

Марта ткнула пальцем в солидный труд Олифанта.

— Да.

— Выглядит не слишком удобоваримым.

— Не слишком аппетитным, скажем так. Но если мне удастся проглотить его, то переварить потом труда не составит. История для специалиста. Тут все до мельчайших подробностей.

— Ух ты!

— По крайней мере я обнаружил, от кого сэр Томас Мор набрался домыслов о Ричарде.

— От кого же?

— От некоего Джона Мортона.

— Никогда о таком не слышала.

— Я тоже, но это от нашей необразованности.

— И кем он был?

— Архиепископом Кентерберийским при Генрихе VII. И злейшим врагом Ричарда.

— Так вот где собака зарыта! — воскликнула Марта.

— Да. Именно на этот первоисточник опирается все написанное впоследствии. На его основе Холишенд создал свои хроники, по которым Шекспир сочинил своего «Ричарда III».

— Версия, изложенная человеком, который ненавидел Ричарда… Я этого не знала. А почему святой сэр Томас воспользовался сведениями именно Мортона, а не кого-нибудь другого?

— Чьими бы сведениями он ни пользовался, Мор должен был изложить вариант, выгодный Тюдорам. Но, похоже, Мор записывал все со слов Мортона. Ведь в детстве он жил у него. Кроме того, Мортон лично участвовал во всех основных событиях, так что было вполне естественным обратиться к очевидцу, к тому же хорошо знакомому.

Марта снова указала на лежащую на тумбочке книгу.

— А автор сего толстого и скучного трактата признает, что сочинение Мора необъективно?

— Олифант? Только косвенно. Честно говоря, он сам запутался с Ричардом. На одной и той же странице он пишет, что Ричард был достойным восхищения правителем и полководцем, обладал отличной репутацией, считался весьма добропорядочным человеком и пользовался гораздо большей популярностью, чем выскочки Вудвиллы, родственники королевы, и тут же, что он был «совершенно неразборчив в средствах и был готов утопить в крови всех, кто стоял между ним и манившей его короной». На одной странице Олифант неохотно признает: «Есть причины полагать, что он был не лишен совести», — а чуть позже пересказывает описанную Мором картину человека, так мучимого совестью, что он не может заснуть. И так далее.

— Значит, твой толстый скучный Олифант предпочитает Алые розы?

— Нет, не думаю. Вряд ли он сознательно принимает сторону Ланкастеров. Хотя теперь я вижу, что он очень терпимо относится к узурпации трона Генрихом VII. Я не помню, чтобы Олифант где-нибудь прямо написал, что у Генриха не было не малейших прав на престол.

— Кто же тогда посадил его на трон? Я имею в виду Генриха.

— Остатки Ланкастеров и выскочки Вудвиллы, которых, по-видимому, поддерживал народ, возмущенный убийством принцев. Собственно говоря, их устроил бы любой, будь в его жилах хоть капля ланкастерской крови. Генрих был достаточно сообразителен, чтобы претендовать на корону в первую очередь «по праву победителя» и лишь во вторую — благодаря примеси ланкастерской крови. Его мать была всего лишь наследницей незаконнорожденного отпрыска третьего сына Эдуарда III.

— А я знаю о Генрихе VII лишь то, что он был фантастически богат и столь же фантастически скуп. Помнишь чудесный рассказ Киплинга о том, как Генрих посвятил в рыцари одного ремесленника не за отличную работу, а за то, что тот сэкономил на каком-то украшении?

— Причем посвятил его ржавым мечом. Ты одна из немногих женщин, помнящих Киплинга.

— Я вообще необыкновенная женщина. Выходит, ты так и не узнал ничего нового о личности Ричарда?

— Нет. Я в таком же недоумении, как и уважаемый сэр Катберт Олифант. Единственная разница между нами заключается в том, что я понимаю это, а он — нет.

— Часто общаешься с моим кудрявым ягненочком?

— Не видел его ни разу после первой встречи три дня назад. Уже начинаю беспокоиться, не передумал ли он?

— Нет, что ты… Верность — это его знамя и кредо.

— Как у Ричарда.

— У Ричарда?

— Его девизом было: «Верность укрепляет».

Раздался робкий стук в дверь, и в ответ на оклик Гранта в проеме возник Брент Кэррэдайн в своем невообразимом пальто.

— Я, кажется, помешал?.. Не знал, что вы здесь, мисс Хэллард.

Марта заявила, что уже собиралась уходить, и вообще теперь Брент стал более желанным посетителем, чем она.

Вежливо проводив актрису до двери, Брент уселся на стул с точно таким же видом, с каким англичанин усаживается за портвейн после того, как женщины выйдут из-за стола. Грант подумал, что даже влюбленный американец, наверное, чувствует подсознательное облегчение, оставаясь в чисто мужской компании. На расспросы Брента об Олифанте Грант ответил, что находит сэра Катберта весьма дотошным.

— Кстати, я обнаружил, кто такие Кот и Крыса. Они оказались вполне почтенными дворянами: Уильямом Кэтсби и Ричардом Рэтклиффом.[8] Кэтсби занимал пост спикера палаты общин, а Рэтклифф был одним из членов королевской парламентской комиссии по ведению мирных переговоров с Шотландией. Странно, как само звучание слов придает злобный оттенок простому политическому лозунгу. Боров был в гербе Ричарда. «Белый вепрь» — название пивной. Вы часто ходите по английским пабам?

— Конечно. По моему мнению, ваши пивные относятся к тем вещам, в которых англичане преуспели больше, чем американцы.

— Вы прощаете нам наши умывальники и ванны[9] ради возможности пить пиво в «Вепре»?

— «Прощаю», — это было бы крепко сказано. Скажем так: «Согласен не принимать во внимание».

— Очень великодушно. Однако вам придется не принимать во внимание и еще кое-что. Я имею в виду вашу теорию, что урод Ричард ненавидел брата за то, что тот был красив. По сэру Олифанту, горб Ричарда — всего лишь легенда, равно как и сухая рука. У него не было видимых признаков уродства, во всяком случае, серьезных. Левое плечо у Ричарда было чуть ниже правого, только и всего. Вы не выяснили, кто был современным ему летописцем?

— Таких не существует.

— Вообще не существует?

— Не существует в нужном нам смысле. Все современники Ричарда писали о нем после его смерти, то есть уже для Тюдоров. Следовательно, они не в счет. Где-то есть современная Ричарду монастырская летопись, написанная на латыни, но я до нее пока не добрался. Одно я все-таки выяснил: автором жизнеописания Ричарда III Томас Мор считается не потому, что написал его, а потому, что рукопись была найдена в его бумагах. Незаконченная копия некоего подлинника, который существует где-то в завершенном виде.

— Так-так… — Грант задумался о сказанном. — Она была сделана Мором?

— Да. Почерк его. Мору было тогда лет тридцать пять. В те дни, до широкого распространения книгопечатания, рукописные книги все еще издавались.

— Значит, если все сведения исходят от Джона Мортона, то вполне вероятно, что и сочинил жизнеописание сам Мортон.

— Вполне.

— И это хорошо объясняет… непорядочность автора. Карьерист вроде Мортона не погнушается любыми сплетнями. Вам о нем что-нибудь известно?

— Нет.

— Так вот, Мортон начинал адвокатом, но потом переметнулся в священники и вообще отличался тем, что держал нос по ветру. Он стоял на стороне Ланкастеров, пока не стало ясно, что Эдуард IV вновь занял в Англии прочную позицию. Тогда он помирился с Йорками, и Эдуард сделал его епископом Илийским и вдобавок викарием уже не знаю скольких приходов. Но после восхождения на трон Ричарда он поддерживал сначала Вудвиллов, а затем Генриха Тюдора и в конце концов получил от него кардинальскую шапку как архиепископ…

— Постойте! — вдруг прервал его Брент. — Конечно, я знаю Мортона. Это же он придумал «мортонову вилку». «Вы тратите мало, значит, у вас много остается, — так как насчет денег для короля? Вы тратите много, значит, вы очень богаты, — так как насчет денег для короля?»

— Да, тот самый Мортон. Никто не умел лучше него выжимать деньги для казны Генриха VII. И я нашел возможную причину его личной ненависти к Ричарду задолго до убийства принцев.

— Да?

— Эдуард принял от Людовика XI крупную взятку и заключил с Францией невыгодный мирный договор. Ричард весьма отрицательно отнесся к этому — дельце и впрямь было позорное — и умыл руки. Но Мортон активно выступил и за договор, и за деньги. Даже получил от Людовика весьма приличную пенсию — две тысячи крон в год. Вряд ли он легко проглотил все нелестные высказывания Ричарда по этому поводу.

— Пожалуй, вы правы.

— И конечно, при гораздо более строгом Ричарде Мортону жилось похуже, чем при добродушном Эдуарде. Так что он занял бы сторону Вудвиллов даже без убийства мальчиков.

— Относительно этого убийства… — начал было молодой человек и замолчал.

— Слушаю вас.

— Относительно этого убийства, убийства двух принцев… Разве не странно, что никто не говорит о нем?

— Как это понимать: никто не говорит?

— Последние три недели я просматривал бумаги современников Ричарда — письма и тому подобное. И нигде ни слова о принцах.

— Быть может, люди просто боялись? В то время было опасно распускать язык.

— Хорошо. Тогда, как вам понравится другой факт? Известно, что после битвы при Босворте Генрих созвал парламент, который по его требованию принял акт, обвиняющий Ричарда в государственной измене. Там Ричарду в вину ставится жестокость и тирания, но даже не упоминается об убийстве принцев.

— Что?! — воскликнул пораженный Грант.

— Да, да! Ваше удивление вполне оправданно.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно.

— Но Генрих занял Тауэр немедленно по прибытия в Лондон после битвы. Если мальчики исчезли, он тут же поспешил бы возвестить об этом. Такой козырь! — Грант озадаченно умолк. — Я не вижу здесь смысла, — продолжал он. — Как можно объяснить, что Генрих не пытался воспользоваться исчезновением принцев?

Брент поудобнее поставил свои длинные ноги.

— Существует единственное объяснение, — промолвил он. — Мальчики никуда не исчезали.

Наступило еще более долгое молчание, во время которого Грант и Кэррэдайн поедали друг друга глазами.