Помоги проекту - поделись книгой:
Она аккуратно спрятала записку в дешевую сумочку из искусственной кожи. Сумка эта, вся потершаяся на изгибах, была такой же неотъемлемой частью миссис Тинкер, как и шляпа. Год из года Грант дарил ей на Рождество по новой сумке, каждая из которых являлась отличным образцом мастерства английских кожевенников, выполненным с таким вкусом, что и Марта Хэллард не постеснялась бы пойти с такой сумочкой в ресторан к Блейгу. Но подарков своих Грант в дальнейшем никогда не видел. Поскольку миссис Тинкер считала ломбард местом лишь чуть-чуть приличнее тюрьмы, Грант отбросил мысль, что она наживалась на его подарках. Скорее всего, полагал он, сумки просто лежат в каком-нибудь дальнем ящике. Быть может, иногда она вынимает их, чтобы показать гостям или полюбоваться самой; а может, ей просто приятно знать об их существовании, как некоторых радует, что они отложили что-нибудь на собственные похороны. Грант решил, что на следующее Рождество откроет ее старенькую сумку и просто положит туда деньги. Миссис Тинкер, естественно, растратит их на всякие мелочи и в конце концов не будет даже помнить, на что именно, но такие мелочи больше украсят ее жизнь, нежели коллекция сумок в ящике комода.
Когда миссис Тинкер, скрипя туфлями и корсетом, ушла, Грант вернулся к Тэннеру и попытался позаимствовать у него хоть сколько-нибудь заинтересованности в судьбах человечества. Однако давалось это с трудом, ибо Грант по своей натуре и по профессии интересовался не человечеством в целом, а лишь отдельными личностями, представлявшими его. Грант пробирался сквозь дебри тэннеровской статистики и мечтал встретить короля, прячущегося на дубе, корабль с метлой, привязанной к мачте, или шотландского горца, повиснувшего на стремени атакующего английского кавалериста. Но по крайней мере он узнал, что англичанин пятнадцатого века пил воду «разве что в наказание» и что английские ремесленники времен Ричарда III вызывали зависть по всей Европе. Тэннер приводил написанное во Франции свидетельство современника:
«Король Франции разрешает употреблять только ту соль, которая куплена у него по им же установленной цене. Войска ничего не платят населению и жестоко обходятся с ним, если не получают требуемого. Все владельцы виноградников должны отдавать королю четверть урожая. Все города должны ежегодно платить королю крупные суммы на содержание его солдат. Крестьяне живут в тяжких трудах и в нищете. Шерстяного платья они не носят. Вся их одежда состоит из коротких холщовых курток и штанов до колен, которые оставляют ноги голыми. Женщины ходят босиком. Мясо они не едят, только свиной жир в супе. Дворяне живут немногим лучше. Если против них выдвигается какое-либо обвинение, то допрашивают их тайно, после чего они вообще могут исчезнуть.
В Англии дела обстоят иначе. Никого нельзя определить на постой без разрешения хозяина. Король не может ни устанавливать налоги, ни изменить старые законы, ни вводить новые. Англичане пьют воду разве что в наказание. Едят они всякое мясо и рыбу. Они одеваются в шерстяное платье и владеют разной домашней утварью. Судить англичанина можно только в обычном суде».
И, как показалось Гранту, если англичанин того времени оказался бы в стесненных обстоятельствах далеко от дома и ему захотелось взглянуть на своего первенца, то ему не пришлось бы гадать, как наскрести денег на поезд, потому что он знал, что в каждом богобоязненном доме дадут пристанище и кусок хлеба. Та зеленая Англия, с мыслями о которой он засыпал вчера, заслуживала многих добрых слов.
Грант перелистывал относящиеся к XV веку страницы, пытаясь отыскать упоминания о жизни отдельных людей, упоминания, которые могли бы, словно огни рампы, осветить необходимые ему части исторической сцены. Но повествование было разочаровывающе общо. Согласно Тэннеру, единственный парламент Ричарда III являлся самым свободомыслящим и прогрессивным за всю эпоху, и достойный автор мог лишь сожалеть, что личное поведение короля расходилось с его стремлением ко всеобщему благу. Больше о Ричарде III Тэннер сказать, видно, ничего не мог. За исключением Пастонов, которые с неистребимой жизнерадостностью из века в век болтали обо всем на свете, в этом солидном труде не чувствовалось живых людей.
Грант позволил книге соскользнуть с груди и потянулся за «Рэбской Розой».
5
«Рэбская Роза» оказалась сочинением художественным, но по меньшей мере ее было легче держать в руках, чем тэннеровскую «Конституционную историю Англии». Более того, книга представляла собой такую форму исторического романа, где сама история лишь несколько разнообразится диалогами; скорее беллетризированная биография, нежели историческая беллетристика. Эвелин Пэйн-Эллис, кто бы она ни была, снабдила свою книгу портретами и генеалогическим древом, не допуская полупонятных анахронизмов.
Эвелин Пэйн-Эллис проливала на жизнь Ричарда III больше света, чем Тэннер.
Гораздо больше.
Грант твердо верил, что если нельзя ничего выяснить о самом человеке, то лучше всего разузнать все о его матери.
Поэтому до тех пор, пока Марта не раздобудет ему воспоминания о Ричарде III святого и непогрешимого Томаса Мора, Грант решил заняться Цецилией Невилл, герцогиней Йоркской.
Посмотрев родословное древо, он подумал, что два брата Йорка, Эдуард и Ричард, были уникальны не только как монархи, испытавшие жизнь простолюдинов, но и как чистокровные англичане на английском троне. В них текла кровь Невиллов, Фитцаланов, Перси, Холландов, Мортимеров, Клиффордов, Одли, а также Плантагенетов. Королева Елизавета была полностью англичанкой (и любила этим хвастаться) — если считать примесь валлийской крови английской. Но среди всех других полукровок, сидевших на троне в период между Вильгельмом Завоевателем и Фермером Георгом — полуфранцузов, полуиспанцев, полудатчан, полуголландцев, полупортугальцев, — Эдуард IV и Ричард III отличались своей домашней чистопородностью. Отличались они и своим королевским происхождением, как по отцовской, так и по материнской линии. Дедом Цецилии Невилл был Джон Гонтский, первый из Ланкастеров, третий сын Эдуарда III. Оба деда ее мужа также приходились Эдуарду III сыновьями. Таким образом, трое из пяти сыновей Эдуарда III являлись предками двух братьев Йорков.
«Быть Невиллом, — писала Пэйн-Эллис, — означало быть человеком значительным, ибо Невиллы являлись крупнейшими землевладельцами. Быть Невиллом — значило почти наверняка блистать красотой, ибо качество это было в крови у всего семейства. Быть Невиллом — значило обладать индивидуальностью, ибо члены клана отличались проявлениями своего характера и силы духа. Эти три дара Невиллов объединялись на самом высоком уровне в Цецилии Невилл, которая считалась единственной розой Севера задолго до того, как он был принужден выбирать между розами Белой и Алой».
Пэйн-Эллис считала, что брак Цецилии Невилл с Ричардом Плантагенетом, герцогом Йоркским, был заключен по любви. Грант отнесся к подобному мнению с усмешкой, граничившей с презрением, пока не прочитал об их совместной жизни. Ежегодное пополнение семьи в XV веке не свидетельствовало ни о чем, кроме как о плодовитости, и многочисленное потомство, произведенное на свет Цецилией Невилл, никак не свидетельствовало о ее любви к очаровательному супругу. Но в те времена, когда жене полагалось сидеть дома и присматривать за слугами, постоянные путешествия Цецилии вместе со своим мужем явно указывали на большее чувство, нежели простую привязанность. О размахе и постоянстве ее переездов свидетельствуют и места рождения детей. Анна, ее первенец, родилась в Фотерингее, родовом гнезде в Нортхэмптоншире. Генрих, умерший младенцем — в Хэтфилде. Эдуард — в Руане, где герцог участвовал в военных действиях. Эдмунд и Елизавета — тоже в Руане. Маргарита — в Фотерингее. Джон, умерший молодым, — в Ните в Уэльсе. Георг — в Дублине (не это ли, подумал Грант, и объясняет почти ирландскую извращенность характера неподражаемого Георга?). Ричард — в Фотерингее.
Цецилия Невилл не сидела дома в Нортхэмптоншире, ожидая, пока ее владыке и хозяину захочется навестить ее. Она повсюду сопровождала мужа. Мнение Пэй-Эллис явно подтверждалось, и даже при самом строгом рассмотрении брак казался очень удачным.
Возможно, именно этим и объяснялась семейная привязанность Эдуарда, который ежедневно навещал маленьких братьев, живущих в доме Пастонов. Клан Йорков и до начала своих несчастий отличался спаянностью.
Это нашло неожиданное подтверждение в письме, приведенном в книге. Оно было написано двумя старшими сыновьями, Эдуардом и Эдмундом, своему отцу. Ребята находились на обучении в замке Ладлоу, и в субботу на пасхальной неделе, воспользовавшись услугами возвращавшегося к отцу курьера, разразились жалобами на своего наставника и его «гнусности», и умоляли отца выслушать курьера Уильяма Смита, который на словах сообщит все подробности их несчастий. Этот крик души начинался и завершался необходимыми вежливостями, формальность которых слегка нарушалась упоминанием того, что отец забыл прислать им требник, хотя и прислал одежду.
Педантичная Пэйн-Эллис указала источник, по которому приводилось письмо (одна из коттоновских рукописей, как оказалось), и в поисках подобных ссылок Грант стал просматривать книгу внимательнее. Факты — хлеб полицейского.
Искомых фактов больше не попадалось, но внимание Гранта привлек литературный семейный портрет:
«Под холодным солнцем лондонского декабрьского утра герцогиня вышла на крыльцо проводить мужчин: мужа, брата, сына. Дерк с племянницами вели по двору коней, распугивая голубей и суетливых воробьев. Она видела, как муж, по обыкновению спокойный и уравновешенный, сел в седло, и подумала, что по его поведению можно было бы заключить, будто он отправляется в Фотерингей осмотреть новое стадо баранов, а не выступает в поход. Ее брат Солсбери проявлял невилльский фамильный темперамент, чувствуя важность момента и ведя себя соответствующим образом. Цецилия перевела глаза с одного на другого и мысленно улыбнулась. Но при взгляде на Эдмунда у нее защемило сердце. Семнадцатилетний Эдмунд, такой хрупкий, такой неопытный, такой беззащитный… Покрасневший от гордости и возбуждения, выступающий в свой первый поход. Ей хотелось крикнуть мужу: „Береги Эдмунда!“ — но она не могла этого сделать. Муж просто ее не поймет, а Эдмунд придет в ярость. Ведь если Эдуард, всего на год старше, в эту самую минуту командует собственной армией на валлийской границе, то уж и он, Эдмунд, достаточно взрослый, чтобы отправиться на войну.
Она оглянулась на вышедших следом трех младших детей: на белокурых Маргариту и Георга и, как всегда на шаг позади них, Ричарда, темные брови и волосы которого делали его похожим на чужака. Добродушная неряха Маргарита смотрела на происходящее восторженными глазами четырнадцатилетней девочки; Георг переполнен зависти и кипит, возмущаясь тем, что ему только одиннадцать лет, и его не пускают вершить ратные подвиги. Худенький маленький Ричард внешне не проявлял возбуждения, но его мать чувствовала, что он весь вибрирует, словно тетива туго натянутого лука.
Под топот копыт и звон снаряжения три всадника выехали со двора и присоединились к ожидавшим на дороге слугам. Дети кричали и махали им вслед руками.
А Цецилия, которая за всю жизнь видела столько сородичей, уходивших на войну, вошла в дом с непривычной тяжестью в груди. Кто из ушедших, вопрошал внутренний голос, кто из них не вернется домой?..
Она не могла представить — это было бы слишком страшно — что назад не вернется никто. Что она больше не увидит никого из них. Что еще до конца года отрубленная голова ее мужа, издевательски увенчанная бумажной короной, будет прибита над Микльгейтскими воротами Йорка, а головы ее брата и ее сына — над двумя другими воротами».
Что ж, возможно, это и беллетризованный взгляд, но он выставляет Ричарда в необычном свете. Темноволосый в белокурой семье. «Похожий на чужака».
Грант на время оставил Цецилию Невилл, и принялся искать на книжных страницах упоминание о ее сыне Ричарде. Впрочем, Ричард не слишком интересовал Пэйн-Эллис. Он был всего лишь самым младшим отпрыском в семействе. Ее фаворитом явно был другой — яркий и притягательный, блиставший среди остальных детей. Эдуард! Вместе со своим кузеном — Невиллом Уориком, сыном Солсбери, он выиграл битву при Таутоне. В то время, когда еще была свежа память о жестокостях Ланкастеров, а голова его отца еще висела над воротами Йорка, он проявил терпимость, ставшую впоследствии одной из самых характерных черт его натуры. При Таутоне давали пощаду всем, кто просил о ней. Эдуард короновался в Вестминстерском аббатстве (а два маленьких изгнанника, вернувшиеся из Утрехта, стали герцогом Кларенсом и герцогом Глостером). Эдуард устроил пышные похороны отцу и брату Эдмунду в Фотерингейской церкви, хотя возглавлял печальную процессию, двигавшуюся пять июльских дней из Йоркшира в Нортхэмптоншир, тринадцатилетний Ричард — почти через шесть лет после того, как он провожал их, стоя на крыльце замка в Лондоне.
Пэйн-Эллис возвратила Ричарда на страницы романа лишь через некоторое время после коронации Эдуарда. В то время Ричард получал образование вместе со своими кузенами Невиллами в Мидлхэме, в Йоркшире.
«Когда Ричард въехал с солнечных и ветреных просторов Уэнслидейла в тень главной башни, ему показалось, что в замке царит непривычная, странная атмосфера. Стража, возбужденно переговаривавшаяся у ворот, в замешательстве умолкла при его приближении. Мимо внезапно онемевших стражников он въехал в необычайно тихий двор, в котором в это время дня должна была кипеть жизнь. Наступало время ужина; голод и привычка ежедневно неодолимо влекли жителей замка Мидлхэм домой, отрывая их от различных занятий. Ричарда, например, от соколиной охоты. Тишина и безлюдье были совершенно необычны. Ричард на коне проехал прямо на конюшню, но там никого не оказалось, чтобы принять поводья. Расседлывая лошадь, он заметил в соседнем деннике загнанного жеребца. Конь так устал, что не мог есть, и стоял, жалко и беспомощно повесив голову.
Ричард обтер своего коня, принес ему сена и свежей воды и вышел из конюшни, думая о загнанной лошади и жутковатой тишине. Замешкавшись в дверях, он услышал громкие голоса, раздававшиеся со стороны большого зала, и погадал, стоит ли зайти туда и выяснить причину шума до того, как подняться в свои покои. Пока Ричард раздумывал, с лестницы раздался приглушенный зов:
— Эй!.. Иди сюда!..
Он поднял глаза и увидел свесившуюся над перилами голову кузины Анны; две ее длинные косы болтались словно колокольные веревки.
— Ричард, — спросила она полушепотом, — ты уже слышал?
— Что-то стряслось?.. Что?
Когда Ричард начал подниматься по лестнице, Анна схватила его за руку и потащила наверх, к их комнате для занятий.
— Что такое? — спросил он, инстинктивно упираясь, внутренне протестуя против такой паники. — Ты можешь мне, наконец, объяснить? Или все так ужасно, что здесь и сказать нельзя?
Она втащила его в комнату и закрыла дверь.
— Это из-за Эдуарда.
— Эдуарда? Он заболел?
— Нет… Такой
Ричард с облегчением вздохнул. Скандальные истории, связанные с Эдуардом, не были в семье новостью.
— Что, опять новая любовница?
— Хуже,
— Женился? — переспросил Ричард спокойным тоном, ибо не мог поверить в подобное. — Это невозможно.
— Возможно. Известие пришло из Лондона час назад.
— Эдуард просто не мог жениться, — настаивал Ричард. — Для короля заключить брак — дело долгое. Переговоры, соглашения. По-моему, это вообще парламент решает. Почему ты думаешь, что он женился?
— Я не
— Анна! Ты подслушивала за дверью?!
— Не будь таким праведником. Да и прислушиваться особо не пришлось. Их, наверно, слышно с другого берега. Он женился на леди Грей!
— Что за леди Грей? Леди Грей Гробисская?
— Да.
— Быть не может! У нее двое детей, и она старая.
— Она на пять лет старше Эдуарда и удивительно хороша собой, так говорят.
— Когда это случилось?
— Пять месяцев назад. Они тайно обвенчались в Нортхэмптоншире.
— Но ведь Эдуард собирался жениться на сестре французского короля!
— Мой отец тоже так считал, — многозначительно произнесла Анна.
— Да, да. Он попадает в неловкое положение… после всех этих переговоров.
— Курьер из Лондона говорит, что он просто обезумел. И не только потому, что в этой истории он выглядит дураком. У леди Грей полным-полно всяких родственников, а он ненавидит их всех.
— В Эдуарда вселился злой дух. — Эдуард был кумиром Ричарда, и все, что он делал, всегда было правильным. Подобное безрассудство, подобное непростительное безрассудство могло быть объяснено только одержимостью. — Это разобьет сердце матери, — тихо вымолвил Ричард.
Он думал о мужестве, проявленном ею, когда были убиты его отец и Эдмунд, а войска Ланкастеров стояли почти у ворот Лондона. Его мать не рыдала и не пыталась уйти в себя, спрятавшись под траурным покровом горя. Она устроила отъезд его и Георга в Утрехт точно так, словно отправляла их в дальнюю школу. Они могли больше никогда не увидеться, но она спокойно и с трезвой практичностью собирала им теплую одежду для зимней переправы через Ла-Манш.
Как она перенесет новый удар? Это пагубное безрассудство… Эту безответственную глупость…
— Да… — расстроенным голосом продолжала Анна. — Бедная тетя Цецилия. Просто чудовищно со стороны Эдуарда причинять всем столько боли. Просто чудовищно!..
Но для Ричарда Эдуард все еще оставался непогрешимым. Если он ошибался, то потому лишь, что был болен, или одержим, или околдован. Ричард был предан Эдуарду — предан всем сердцем и душой.
И через годы эта преданность — взрослая преданность понимания и приятия — не стала менее сердечной».
Далее следовал рассказ о невзгодах Цецилии Невилл и ее стараниях хоть как-то упорядочить отношения между сыном Эдуардом — наполовину довольным своим браком, наполовину стыдящимся его — и взбешенным племянником Уориком. Затем помещалось длинное описание той благодетельной «златокудрой красавицы», которая преуспела там, где многие менее решительные дамы получали отпор; ее коронации в Ридингском аббатстве (к трону ее вел, скрежеща зубами, Уорик, который не мог не видеть обширный клан Вудвиллов, съехавшийся посмотреть, как их сестру Елизавету возводят на английский престол).
В следующий раз Ричард появился на страницах романа, когда без гроша в кармане отплывал из Линна на попутном голландском корабле. Вместе с ним находился его брат Эдуард, друг Эдуарда лорд Гастингс и несколько сторонников. Денег ни у кого из них не было, так что после долгих уговоров капитан согласился взять в уплату за проезд отороченный мехом плащ Эдуарда.
Уорик в конце концов решил, что он сыт по горло семейством Вудвиллов. Он помог посадить своего кузена Эдуарда на английский трон; он может с такой же легкостью и стащить его оттуда. В этом ему согласились помочь все Невиллы, и довольно неожиданно его активно поддержал непредсказуемый Георг. Последний решил, что ему выгоднее жениться на Изабелле, первой дочери Уорика, и стать наследником половины земель Монтегю, Невиллов и Бошампов, нежели оставаться верным своему брату Эдуарду. В одиннадцать дней Уорик стал хозяином захваченной врасплох Англии, а Эдуард и Ричард месили октябрьскую грязь на дороге между Алькмааром и Гаагой.
С этих пор Ричард оставался на заднем плане описываемых событий. Тяжелая зима в Брюгге. Пребывание у сестры в Бургундии — той самой сестры Маргариты, которая когда-то стояла на крыльце замка с Ричардом и Георгом, провожая отца, а теперь только что стала герцогиней Бургундской. Маргарита, добрая душа Маргарита, была опечалена и встревожена — как в последовавшие годы печалились и тревожились многие — непонятным поведением Георга и посвятила себя сбору средств для двух более достойных братьев.
Постоянный интерес Пэйн-Эллис к великолепному Эдуарду все же не позволил ей скрыть, что основную работу по снаряжению кораблей, нанятых на собранные Маргаритой деньги, проделал Ричард, которому не исполнилось еще и восемнадцати лет. А когда Эдуард с до смешного малой горсткой сторонников снова стал лагерем в зеленой английской долине, и перед ним оказался Георг с целой армией, именно Ричард отправился в лагерь к Георгу и склонил того (правда, уже поддавшегося влиянию Маргариты) перейти на сторону Эдуарда, открыв таким образом последнему дорогу на Лондон.
Эта миссия, однако, вряд ли могла считаться особенно большим достижением. Георга можно было уговорить на что угодно. Слабоволием он отличался с рождения.
6
Грант еще не до конца разделался с «Рэбской Розой», когда на следующее утро ему передали пакет от Марты с более солидным изложением исторических событий, записанных канонизированным сэром Томасом Мором.
В книгу была вложена записка, написанная крупным размашистым почерком Марты.
Книга действительно оказалась в хорошем состоянии. Но после изящного набора «Розы» ее шрифт выглядел тяжеловесным, а серьезного вида абзацы устрашали неопытного читателя. Тем не менее Грант набросился на книгу с интересом. Ведь в конце концов это были прямые свидетельские показания, относящиеся к Ричарду III. К реальности он вернулся через час, озадаченный и даже в легком замешательстве. Удивили не факты — они были приблизительно такими, как он и ожидал. Удивило то, что святой Томас Мор писал совсем не так, как предполагал Грант.
«Ночами он плохо спал, подолгу ворочался, размышляя с открытыми глазами; затем, измученный бдением, скорее дремал, чем спал. Не знало покоя его сердце, постоянно мучимое воспоминаниями о свершенных им отвратительных деяниях».
Подобное читалось нормально. Но когда Мор добавил, что «узнал это по секрету от приближенных», Грант внезапно почувствовал отвращение. Со страницы пахнуло ароматом кухонной сплетни и замочной скважины. Еще до того как читатель осознавал это, его симпатии переносились с самодовольного комментатора на измученного человека, метавшегося без сна. Убийца казался более порядочным человеком, нежели тот, кто писал о нем.
Что-то не сходилось…
Грант чувствовал ту же неудовлетворенность, что и при изучении с виду достоверных свидетельских показаний, в которых, он был уверен, должна иметься какая-то ошибка. Грант был озадачен. Не мог же ошибаться в личных воспоминаниях Томас Мор, вот уже четыре столетия почитаемый за свою честность?
Ричард из книги Мора, подумал Грант, был таким, каким его представляла старшая больничная сестра. Человек, вознесшийся высоко и способный как на великое зло, так и на великие муки. «Он никогда не чувствовал себя спокойно и в безопасности. Он всегда озирался вокруг, почти никогда не снимал доспехов, рука его всегда лежала на рукояти кинжала; в выражении лица и поведении ощущалась постоянная готовность нанести удар».
И, конечно, приводилась драматическая, если не сказать истерическая, сцена, которую Грант запомнил со школьных дней и которую помнит, должно быть, каждый английский школьник. Сцена Совета в Тауэре перед тем, как Ричард предъявил свои права на корону. Его внезапная попытка выяснить у Гастингса, какая участь должна ждать того, кто замышляет убийство регента королевства. Его безумное утверждение, будто причиной уродства — сухой руки — послужило колдовство и жены, и любовницы (Джейн Шор) Эдуарда. Яростный разнос в щепки стола, что явилось сигналом для вооруженных сподручных Ричарда, которые ворвались в палату и схватили лорда Гастингса, лорда Стенли и Джона Мортона, епископа Илийского. Поспешная казнь Гастингса во дворе на подвернувшемся бревне, едва тот успел исповедаться первому попавшемуся священнику.
Рисовался портрет человека, который сначала действует, — в гневе, в страхе, в порыве мстительности, — а уж затем кается.
Впрочем, Ричарду не отказывалось и в способности заранее замыслить злодеяние. Так, он распорядился, чтобы некий доктор Шоу, брат лорда-мэра выступил 22 июня с проповедью, в которой утверждал, что как Эдуард, так и Георг были рождены герцогиней Йоркской от неизвестного мужчины, и что Ричард, следовательно, являлся единственным законным сыном герцога и герцогини Йоркских.
Последнее было так непонятно, так абсурдно, что Грант еще раз перечитал эти строки. Но смысл не изменился: Ричард ради собственной выгоды оклеветал и опозорил свою мать, обвинив ее в столь невероятном поступке.
Что ж, так утверждает сэр Томас Мор. А если кто-нибудь и должен был знать все о происходившем, так это Томас Мор. И если кто-нибудь должен был уметь выбирать самые достоверные факты, так опять же Томас Мор, лорд-канцлер Англии.
Мать Ричарда, писал сэр Томас, горько жаловалась на сына, который втоптал ее имя в грязь. Вполне естественно, подумал Грант.
Что касается доктора Шоу, то его замучила совесть. Настолько, что «в течение нескольких дней он зачах и умер».
Инфаркт, вероятно, решил Грант. И не удивительно. Предстать перед лондонской толпой и наплести таких небылиц — испытание не из легких.
Рассказ сэра Томаса о принцах в Тауэре соответствовал поведанному Амазонкой, отличаясь только обилием подробностей. Ричард намекнул коменданту Тауэра Роберту Брэкенбери, что было бы неплохо, если принцы исчезнут, но Брэкенбери отказался участвовать в подобном деянии. Тогда Ричард дождался своего прибытия в Уорик, — во время поездки по стране после коронации, — и отправил в Лондон Тиррела с полномочиями получить на одну ночь все ключи от Тауэра. Той же ночью два негодяя, конюх Дайтон и стражник Форрест, задушили обоих мальчиков.
На этом месте чтение прервала Лилипутка, которая принесла второй завтрак и отобрала книгу.
Ковыряя вилкой картофельную запеканку с мясом, Грант снова всматривался в лицо подследственного. Преданный и терпеливый младший брат, превратившийся в чудовище.
Когда Лилипутка вернулась за подносом, Грант спросил:
— Вы знаете, что Ричард III пользовался большой популярностью в свое время? До того, как стал королем.
Лилипутка недоброжелательно воззрилась на портрет.
— В тихом омуте черти водятся. Притаился он тогда, вот что. Ждал своего часа.
«Ждал своего часа для чего?» — подумал Грант, когда девушка вышла, постукивая каблуками. Не мог же Ричард знать, что его брат Эдуард неожиданно скончается всего сорока лет от роду. Он не мог предвидеть (даже несмотря на то, что они были очень близки в детстве), что выходки Георга приведут того к осуждению за государственную измену и лишению обоих его детей права на престолонаследие. Ждать, пока пробьет его час, казалось бессмысленно, ведь ожидание ровным счетом ничего не сулило. Добродетельная златокудрая красавица оказалась прекрасной королевой и принесла Эдуарду целый выводок здоровых детей, в том числе двух мальчиков. Все это потомство, вместе с Георгом и его сыном и дочерью стояло между Ричардом и троном. Казалось невероятным, чтобы человек, занятый управлением Северной Англией или же воюющий (с поразительными успехами) против шотландцев, стремился «притаиться» или «ждать своего часа».
Что же тогда могло так резко изменить его за столь короткий срок?
Грант взял «Рэбскую Розу» посмотреть, что говорит Пэйн-Эллис о зловещей метаморфозе младшего сына Цецилии Невилл. Но лукавая писательница обошла этот вопрос. Ей явно хотелось написать книгу со счастливым концом, а довести свой труд до логического завершения значило бы превратить его в глубокую трагедию. Поэтому она закончила книгу на бодрой мажорной ноте, посвятив последнюю главу описанию первого бала юной Елизаветы, старшего ребенка Эдуарда. Таким образом удалось избежать описания трагедии двух младших братьев Елизаветы и гибели Ричарда на поле брани.
Итак, «Рэбская Роза» заканчивалась описанием бала во дворце, на котором молодая и счастливая Елизавета, ослепительная в роскошном белом платье и жемчугах, бесконечно кружилась в танце, как принцесса из волшебной сказки. Ричард и Анна прибыли ради этого случая из Мидлхэма со своим маленьким хрупким сыном. Но ни Георга, ни Изабеллы на балу не было. Изабелла умерла при родах несколько лет назад, умерла тихо, незаметно, не оплаканная никем, даже Георгом. Георг тоже умер незаметно, но сама эта незаметность была — как и все, что он вершил — настолько эксцентричной, что обеспечила ему долгую память.
Жизнь Георга представлялась цепью выходок одна сумасброднее другой. После каждой из них его семья должно быть, решала: хватит, больше некуда, это переходит все границы, Георгу уже не придумать ничего хуже. И каждый раз Георг преподносил им новый сюрприз. Его сумасбродство казалось неистощимым.
Зерно было, видимо, брошено в почву во время первой, совместной с его тестем Уориком, измены, когда тот сделал Георга наследником слабоумного бедняги, короля-марионетки Генриха VI, вновь посаженного Уориком на трон в пику своему кузену Эдуарду. Но и надежды Уорика увидеть свою дочь королевой, и претензии Георга на трон испарились в один миг в тот вечер, когда Ричард отправился в ланкастерский лагерь и переговорил с Георгом. Однажды познавший вкус власти, урожденный сладкоежка уже не мог от нее отказаться. В последующие годы семья то и дело удерживала Георга от неожиданных выходок или спасала от неприятностей после очередной эскапады.
Когда умерла Изабелла, Георг твердо решил, что ее отравила одна служанка, а младенца сына — другая. Эдуард, посчитавший дело достаточно серьезным, чтобы отдать на рассмотрение лондонского суда, послал Георгу соответствующее предписание. Тот, однако, уже самолично осудил обеих женщин и повесил их. Разозленный Эдуард для острастки Георга осудил двух его приближенных за измену, но Георг отказался понять намек и стал повсюду громогласно возвещать, что происходят замаскированные убийства.
Затем Георг решил жениться на самой богатой в Европе наследнице: ею слыла падчерица Маргариты юная Мария Бургундская. Добрая Маргарита считала, что было бы неплохо иметь брата под боком в Бургундии, но Эдуард решил поддерживать также сватавшегося Максимилиана Австрийского и ставил Георгу всяческие препоны.
Когда бургундская затея провалилась, семья решила, что наконец-то она может спокойно вздохнуть. В конце концов Георгу принадлежала половина всех земель Невиллов, и ему не было необходимости обзаводиться семьей — ни ради владений, ни ради детей. Но он замыслил новый план — жениться на сестре шотландского короля Иакова III Маргарите.
Наконец мания величия Георга привела его от тайных переговоров с иностранными дворами к открытому пренебрежению ланкастерским актом парламента, объявлявшим его наследником трона после Генриха VI. В результате ему пришлось предстать перед новым парламентом, настроенным куда менее сочувственно.
Судебное разбирательство в парламенте запомнилось главным образом резкой и многословной перепалкой между двумя братьями, Эдуардом и Георгом, но когда был принят ожидаемый вердикт осуждения, последовала пауза. Ведь одно дело — лишить Георга его прав и притязаний, что диктовалось необходимостью, но совсем другое дело — казнить его.
Поскольку дни проходили, а приговор в исполнение не приводился, палата общин послала напоминание. На следующий день было объявлено, что Георг, герцог Кларенс, умер в Тауэре.
«Захлебнулся в бочке мальвазии», — прокомментировали острые на язык лондонцы бесславный конец пьяницы, и это выражение перешло в историю в прямом смысле и прославило недостойное имя Георга.
Итак, Георг отсутствовал на балу в Вестминстере. В своей последней главе Пэйн-Эллис изображала Цецилию Невилл уже не как мать, а как бабушку прелестных внуков. Пусть Георг умер в бесчестье, брошенный всеми друзьями, но его сын, молодой Уорик, рос симпатичным и честным юношей, а дочь Маргарита уже в десять лет обладала чертами фамильной невиллской красоты. Гибель на войне семнадцатилетнего Эдмунда могла показаться бессмысленной тратой молодой жизни, но как бы для компенсации повзрослел болезненный малыш Ричард, которого Цецилия не надеялась вырастить, — и у него уже подрастал собственный сын. Ричард, которому шел теперь третий десяток, все еще выглядел таким хрупким, что его, казалось, можно переломить пополам, но на самом деле был крепок, как вересковый корень, и его щуплый с виду сын мог вырасти таким же. Что касается Эдуарда, ее высокого белокурого Эдуарда, то его красота грозила перерасти в тучность, а добродушие — в леность, хотя оба его маленьких сына и пять дочерей унаследовали всю широту характера и внешнюю привлекательность родителей.
Как бабушка она просто гордилась очаровательными малютками, а как английская принцесса — черпала в них уверенность в завтрашнем дне. На следующие поколения корона остается у Йорков.
Если бы какой-нибудь провидец сообщил на этом балу Цецилии Невилл, что через четыре года настанет конец не только Йоркам, но и всей династии Плантагенетов, она посчитала бы это сумасшествием, либо изменой.
Пэйн-Эллис отнюдь не делала тайны из присутствия многочисленных Вудвиллов на балу Невиллов-Плантагенетов.
«Цецилия оглядела зал и про себя пожелала, чтобы ее невестка Елизавета имела либо не столь великодушное сердце, либо поменьше родственников. Брак Эдуарда оказался гораздо более счастливым, чем можно было ожидать; Елизавета проявила себя восхитительной женой, но побочные результаты брака оказались не такими удачными. Было, видимо, неизбежно, что воспитателем обоих мальчиков станет Риверс, старший брат Елизаветы. Хотя Риверс иногда любил слишком выставлять себя напоказ и проявлял излишнее честолюбие, он был культурным и образованным человеком, вполне достойным присматривать за принцами в период их обучения в Ладлоу. Но что касается остальных — четырех братьев, семи сестер и двух сыновей от первого брака — то уж слишком много новых женихов и невест привела за собой Елизавета к ограниченному месту вокруг трона.
Цецилия перевела взгляд с гурьбы смеющихся детей, играющих в жмурки, на взрослых, обступивших стол с закусками. Анна Вудвилл вышла замуж за наследника графа Эссекского. Элеонора Вудвилл — за наследника графа Кентского. Маргарита Вудвилл — за наследника графа Арундельского. Екатерина Вудвилл — за герцога Букингемского, Жакесса Вудвилл — за лорда Стрэйнджа. Мария Вудвилл — за наследника лорда Герберта. А Джон Вудвилл, к стыду остальных, женился на вдовствующей герцогине Норфолкской, которая годилась ему в бабушки. Хорошо, что новая кровь проникла в старые фамилии и укрепляет их, но вовсе нехорошо то, что эта новая кровь хлынула внезапно и таким широким потоком из одного единственного источника. Похоже на лихорадку, проникнувшую в кровеносные сосуды государства, на широкое вторжение иностранцев, трудно поддающихся ассимиляции. Неблагоразумно и достойно сожаления.
Однако за предстоящие долгие годы этот поток успеет рассосаться. Внезапно возвысившиеся Вудвиллы рассредоточатся, осядут на местах, потеряют связь между собой, перестанут представлять опасность и причинять беспокойство. Несмотря на свое добродушие, у Эдуарда хватает проницательности и здравого смысла; он и впредь будет уверенно править страной, как делает это почти двадцать лет. Никто еще не обладал в Англии такой прочной властью и не применял ее так разумно, как ее умный, ленивый и женолюбивый Эдуард.
Все устроится в конце концов.
Цецилия поднялась, готовая присоединиться к группе у стола, обсуждающей поданные сладости, — ее не должны считать заносчивой, — как вдруг из детской кучи малы высвободилась ее внучка Елизавета, и, запыхавшись и задыхаясь от смеха, плюхнулась на соседнее кресло.
— Я уже выросла из подобных игр, — заявила она, тяжело дыша, — к тому же они просто губительны для платья. Тебе нравится мое платье, бабушка? Пришлось выпросить у отца. Он говорил, что сойдет и мое старое из коричневого атласа. То самое, которое я надевала, когда к нам из Бургундии приезжала тетя Маргарита. Хуже нет, когда собственный отец всегда замечает, как женщина одета. Он слишком хорошо разбирается в туалетах. Ты слышала, что французский дофин отказался жениться на мне? Отец расстроился, а я наоборот, очень рада — даже поставила десять свечей святой Екатерине. Потратила на них все карманные деньги. Я никогда не хочу покидать Англию, никогда! Ты мне это устроишь, а, бабушка?
Цецилия улыбнулась и сказала, что постарается.
— Старая Анкарет, которая предсказывает судьбу, говорит, что я буду королевой. Но ведь раз нет принца, за которого можно выйти замуж, непонятно, как такое может статься. — Елизавета помолчала и тихонько добавила: — Старуха сказала, королевой Англии. Наверное, она просто слишком много выпила».
Пэйн-Эллис поступила несправедливо, если не сказать не по-писательски, намекнув на будущее Елизаветы как жены Генриха VI, в то же время не упоминая о неприятностях, которые произойдут до того. Предположение, что читатели знают о браке Елизаветы с первым королем Тюдором, означало, что они знают и об убийстве ее братьев. Это грядущее событие отбрасывало мрачную тень на веселую и беззаботную сцену, которой Пэйн-Эллис решила закончить свой роман.
Но в целом, подумал Грант, судя по прочитанным отрывкам, книга получилась неплохой. Возможно, он даже когда-нибудь вернется к ней и прочитает всю целиком.
Грант выключил лампу и уже начал засыпать, когда его внутренний голос произнес: «Но ведь Томас Мор — это Генрих Восьмой!»
От этой мысли сон как рукой сняло. Грант снова включил лампу.
Конечно, голос имел в виду не то, что Томас Мор и Генрих Восьмой — одна и та же личность. Но по обычаю соотносить эпохи с жизнью конкретного монарха Томас Мор принадлежал к эпохе царствования Генриха Восьмого.
Грант лежал, глядя на островок света, отбрасываемый лампой на потолок, и думал. Ведь если Томас Мор был канцлером Генриха VIII, то он должен был жить и во время всего долгого царствования Генриха VII, и во время правления Ричарда III. Что-то здесь не так.
Грант достал написанную Мором «Историю Ричарда III». В книге имелось предисловие, где давалась краткая биография автора, которую Грант не удосужился прочитать прежде. Теперь он занялся предисловием, желая выяснить, каким образом Мор одновременно мог быть биографом Ричарда III и канцлером Генриха VIII. Интересно узнать, в каком возрасте был Мор, когда Ричард сел на трон?
Мору исполнилось пять!
Итак, во время драматической сцены Совета в Тауэре Томасу Мору было всего лишь пять лет. Когда Ричард погиб при Босворте, Мору исполнилось восемь.
Вся написанная им биография Ричарда III основывалась на слухах. А что полицейские ненавидят больше всего, так это слухи. Особенно, когда речь идет об уликах.
Грант так возмутился, что швырнул сочинение досточтимого Мора на пол и только тогда спохватился, что книга библиотечная и дана ему лишь на четырнадцать дней.
Мор никогда даже не был знаком с Ричардом III. Он вырос уже при Тюдорах. А историки считали его книгу хрестоматийным жизнеописанием Ричарда III! Из этого источника черпал сведения Холиншед, на основе чьих трудов Шекспир написал знаменитую трагедию. Но если не считать того, что Мор верил в написанное, его труд представлял не большую ценность, чем правдивые истории барона Мюнхаузена. А подобные россказни Лаура, кузина Гранта, именовала «бессовестным надувательством». «Истинная правда», рассказываемая кем угодно, но не очевидцем. То, что Мор обладал критическим умом и считался достойным и правдолюбивым человеком, не делало его сочинение приемлемым свидетельством. Немало достойных людей в свое время с готовностью поверили в утку о том, что русские армии высадились в Великобритании. Грант слишком долго имел дело с людьми, чтобы верить в то, что некто с чьих-то слов рассказывал о том, что еще кто-то где-то видел или слышал.
Грант был возмущен.
При первой же возможности он попытается достать описание событий короткого правления Ричарда, сделанное его подлинным современником. Библиотека может получить своего драгоценного сэра Томаса полутора неделями раньше. Пусть сэр Томас был мучеником и великим человеком, для него, Алана Гранта, это не имеет ни малейшего значения. Он, Алан Грант, знает, что многие великие люди мыслят некритически, что готовы поверить в ерунду, которая заставила бы покраснеть любого мошенника. Он знавал крупного ученого, уверовавшего в то, что кусок муслина и есть дух сестры его бабушки лишь потому, что так ему сказал неграмотный медиум где-то на задворках Плимута. Он знал одного человека, считавшегося знатоком человеческой психологии, который «верил самому себе, а не полицейским басням» и которого ловкий мошенник обвел вокруг пальца и обобрал буквально до нитки. Что касается его, Алана Гранта, то он твердо верил, что никто не бывает подчас так глуп и доверчив, как великий человек. Что касается его, Алана Гранта, то с Томасом Мором он покончил раз и навсегда и с завтрашнего утра начинает собирать материалы заново.
Во сне Грант вопреки всякой логике продолжал испытывать раздражение и утром проснулся, так и не остыв окончательно.
— Вам известно, что ваш драгоценный Томас Мор вообще ни черта не знал о Ричарде III? — с раздражением напустился он на Амазонку, едва та показалась в дверях.
Сестра даже растерялась — не столько от неожиданности, сколько от ярости, с которой был задан вопрос. Еще одно резкое слово — и слез не миновать.
— Да нет же, он
— Мору было восемь лет, когда Ричард погиб, — беспощадно продолжал Грант. — И знал он все только по слухам. Как я. Как вы. В моровской истории Ричарда III нет ничего, заслуживающего уважения. Сплошные сплетни и надувательство.
— Вам сегодня хуже? — спросила сестра с тревогой. — Температуры нет?
— Про температуру не знаю, а вот давление наверняка подскочило.
— Боже мой! — всплеснула руками девушка. — А ведь дело шло на поправку… Сестра Ингхэм очень расстроится. Она уже хвасталась вашим быстрым выздоровлением.
То, что он является предметом гордости Лилипутки, оказалось для Гранта новостью, которая, однако, не принесла ему никакого удовлетворения. Пусть бы у него и впрямь поднялась температура — назло Лилипутке.
Но приход Марты отвлек Гранта от мстительных помыслов. Актриса, видимо, решила заботиться о его душевном здравии не меньше, чем Лилипутка заботилась о физическом. Марта пришла в восторг, увидев, что результаты ее совместных с Джеймсом раскопок в магазине гравюр не пропали даром.
— Значит, ты решил заняться Перкином Уорбеком? — спросила она.
— Нет, не Уорбеком. Скажи, почему ты принесла мне портрет Ричарда III? Ведь с ним же не связано никакой загадки, верно?
Поделиться книгой: