Дмитрий Лунин
Свет ночных фонарей
Часть I РАЗМЫШЛЕНИЯ В НОЧНОЙ КОМНАТЕ
Пролог
Этот мир нарисован начерно на бесцветном холсте времен. Здесь бессмертье тому назначено, кто до времени погребен. Снова полночь руками взрезанными щиплет комнат жилых уют. Почему чем добрее цезари, тем всегда беспощадней Брут? Кто истории крутит вертел, от неистовства входит в раж? В приглушенном мотиве смерти никому не расслышать фальшь. Этот мир нарисован начерно, заполняет пространство мгла. Слишком тихо и слишком вкрадчиво сеют звуки колокола. Никому не избегнуть участи стать молчащим среди святых. Так слова все застынут в ужасе перед скопищем запятых. Так стремления к добродетели утекут как в песок вода, и наивность проступит детская в обещаниях «Никогда…». Так однажды заброшу лиру я, как на псарню швыряют кость, за никчемностью игнорируя то, что прежде душой звалось. Приговоренный к жизни
Здесь все имеет острые края — прикосновеньем пальцы окровавишь. Покрытый пылью старенький рояль никчемен из-за недостатка клавиш. Здесь все часы торопятся назад, отстукивая мерное стаккато. Известие, что умер адресат, приходит раньше смерти адресата. Прочна твоей суровой жизни нить, и, если не возникнет катаклизмов, приговоренный к жизни будет жить, пока не сдохнет от алкоголизма. «Чтоб забыть это время, беспечно разбей зеркала…»
Чтоб забыть это время, беспечно разбей зеркала, уповая на дождь грозовой растревоженным летом. Если хочешь, поспи, пусть приснятся спектакли-гала, освещая окрестности ярким прожекторным светом. Если хочешь сказать — промолчи, так бывает верней. То, что нужно сейчас, отыскать никогда невозможно… Повнимательней глянешь на стену — увидишь на ней иероглифы памяти, что начертал осторожно тот, кто шел только вслед за тобой как натасканный пес, кто смертельно устал, никому не доверив поклажи недосказанных слов, пропыленных надежд, плюс вопрос, на который ответ не найти. Впрочем, это неважно. Важно то, что уйдет та, что верила, знала, ждала Ты ее не простишь. И земли не замедлишь круженье… Чтоб забыть это время, беспечно разбей зеркала, ибо зеркало лжет, искажая твое отраженье. «Как босиком по битому стеклу…»
И. Терехову
Как босиком по битому стеклу, чьи колкие края острее лезвий, живое мерно движется к теплу. И кажется никчемно-бесполезным любой из существующих людей, мечтающий, поскольку он не вечен, всю жизнь прожить за самый светлый день… В каком календаре тот день отмечен?! Здесь каждый сон другому сну под стать, скорей не сны, а времени огрызки. Как входит ножевая в спину сталь, слышны слова давно умерших близких. Вокзального прожектора огонь, к перрону электричка подкатила… Но различимо, как в ее вагон уже садится новый Чикатило. «Глаз не отличает ферзя от пешки…»
Глаз не отличает ферзя от пешки. Жизнь протекает в чертовской спешке — все хаотично и все бесцельно, как движенье молекул. Как оказалось, вопросов больше, чем было раньше. Ухо не слышит в мелодии фальши. Годы степенно теряют цену. В двери чуть слышно стучится старость. Сумма от множества перестановок слагаемых не изменяется. С новых дней чередою не прибывает в памяти мыслей. В числе последних — мысли о том, что ты прожил между разных эпох, что дает надежду ибо в истории чаще бывает: кто пережил — тот и есть наследник. Истины, в общем, всегда абсурдны. Те, кто судили, — те неподсудны. Кто забывали про всех — не забыты. Здесь сам собою просится вывод: написавший о старости не стареет, даже когда тело кровь не греет. Потому и тогда, когда окна закрыты, остается всегда через двери выход. Это образно, но в своей сути верно: человек по природе уже не зверь, но он и не Бог. Потому не вечен. Но имеет желание, как ни странно, просмотреть свою жизнь, как в кино, с экрана, только вот за билет расплатиться нечем. «Надоело бриться по утрам…»
Надоело бриться по утрам. Зачастил на кладбище. Так что ж? Жизнь с той стороны оконных рам добродетель обращает в ложь. Снова дождь, снаружи и внутри, не спеша выстукивает «SOS». Все глупеешь, сколько ни мудри. Веры нет в фортуны колесо. Кровь уже отнюдь не горяча, ты все реже смотришь на людей. Снова век секирой палача обрубает календарный день. Если в шепот переходит лай — это возраст. Или нищета. В этом мире, сколько ни слагай, все равно придется вычитать. В суете, за чередою дрязг проворонил время дележа; как окурки, втоптанные в грязь, лучшие намеренья лежат. Вспоминая множество утрат, обозначить бы хоть чем-то жизни нить… Разучился бриться по утрам. Остальное можно пережить. Закружило
Не удивляйся, если закружило, — здесь даже время держит путь по кругу. Слышны слова. И кровь густеет в жилах. Обрывки снов — да ни один не в руку. Осколки дней. И лиц размытый контур. Взамен ответов — только многоточья. И над тобой склоняющийся доктор. И неотложка, вызванная ночью. И обещанья: «Больше в рот ни капли!», презрительное: «Я-то в ваши годы…» Любовный неудавшийся спектакль. Билет на самолет «Москва-Минводы» и мысль, что все мы — просто пассажиры, но кое-кто запасся парашютом, а наш Пилот… Но, если кроме шуток: не удивляйся, если закружило. «Перебирая события, даты…»
Все, что видел я — 24 зимы
Перебирая события, даты, все подытожить — сплошная непруха. Стоит же снова припомнить цитату: «все суета и томление духа», — воздух свободы не так тошнотворен кажется больше. Проросшее семя всех моих замыслов неплодотворных переживет это смрадное время — время лишений под видом подарков, где засыпаешь с надеждой проснуться, где торгаши всех разливов и марок денежной меркою мерят искусство… Станет же время хоть чуточку лучше или, на крайний уж случай, «как прежде»… Выбыли быстро из списка живущих те, кто вселил в меня эти надежды. «За окном еще горит фонарь…»
За окном еще горит фонарь, но не виден свет за пять шагов. Каждый день худеет календарь. Замолкает осени фагот. Город мне ни капли не знаком. Где, Вергилий, твой хваленый ад? Никого здесь нет, и ни на ком не задержишь свой усталый взгляд. Письмо
Как путник, уставший от долгих странствий, взгляд ищет место остановиться. Лишь вспоминая знакомых лица, как факт принимаешь, что ты в России. Ночь заполняет домов пространства с бесцеремонностью наглого гостя. Вновь для распятия ищут гвозди те, кто в тебе разглядел мессию. Жизнь пролетает однообразно. Не отличая зерен от плевел, время нас всех превращает в пепел. Этот закон даже я не нарушу. Все повторится еще не раз, но если ты при смерти, то с испугу тело свое доверяешь хирургу чаще, чем пастору душу. В этом ответ на любые вопросы, даже на те, что никто не задал. Знаешь, чем чаще я в жизни падал, тем отчетливей видел, что лежа — лучше. Я представляю собой отбросы общества, ты же являешься частью общества. Впрочем (наверное, к счастью), это письмо — единичный случай, ибо со смертью кружиться в вальсах много приятней, чем ждать кончины и суетливо искать причины происходящего. Это точно. Этого не объяснить на пальцах. За сим ставлю точку — тире — прощаюсь. Помни: однажды и ты, отчаясь, это заметишь. Спокойной ночи. Размышления в ночной комнате
I Когда картинка за окном имеет вид что твой квадрат Малевича, как в вате, приглушен голос города, и спит распластанный на собственной кровати обычный имярек, устав с пути, опять дырявит ночь фонарь-компостер. Стараясь никого не разбудить, уходят мысли полуночным гостем, поскольку мысль, впитав обрывки вер, спешит расстаться с миром эфемерным, пытаясь выйти в запертую дверь, но без упорства, свойственного смертным. II На циферблат ложится ночи час, объемность комнат насыщая тенью. Уже календарю не верит глаз, как некоему странному виденью. Который год все терпящий рояль циничен в новой мебели убранстве. Когда подобно призраку, ноябрь теряет очертания в пространстве, надменен и бесхитростно суров, иглой грядущей ночи изувечен, от окон, переулков и дворов уходит заблудившийся в них вечер, как публика, спектакль освистав… Но в город, спящий только лишь отчасти, в трехсотый раз упавшая звезда не принесет желаемого счастья. III Здесь даже мысли те же, что вчера. И время, удаляясь безвозвратно, жужжа, как сумасшедшая пчела, сегодня перетягивает в завтра. Опасно жить на этом рубеже. Вновь ощущая некую беспечность, ты видишь сон, а между тем, уже тебя за плечи обнимает вечность. Благословен, кто умер без нытья. Благословен воистину, кто дожил, чтоб видеть, как за гранью бытия проснется вечно дремлющий художник и образ нанесет на полотно, чертам подобный ангельскому лику… Как в плотно затворенное окно, ты мне кричишь, но я не слышу крику. IV Сжимая город вымерший в горсти, ночные облака молчат подолгу, чтоб мысленно молитвы донести лишь своему невидимому Богу. Но Богу дела нет до облаков. Он за столом сидит в одной пижаме, воспоминанья прожитых веков вновь занося в истории скрижали. V Вновь созерцаешь мир, закрыв глаза, почти ничто, эпохи хромосома, по гололеду времени скользя, всем телом ощущая невесомость. И кажется, теперь уже вовек предмет не обнаружит свойства падать, не хватит силы для поднятья век. Уже никак не ощущает память желанья власти, свойственного ей, сильней желанья выползти наружу. Стремясь увидеть очертанья дней, глядит фонарь в насмешливую лужу. С такою быстротой из тьмы квартир уходит прошлое, сменяясь настоящим, что кажется: потусторонний мир в проем окна тебя за ним утащит. VI Время напоминает второпях отправленное письмо, в котором, как всегда, забываешь сказать нечто главное. Очертания поздней осени так схожи с ранней весной, что внешне не различимы. Город в пространстве плавает, подобно огромных размеров галере, чья пьяная матросня пытается низложить ранее ею же выбранного капитана. Фонарь, будто с девушки платье, на время ночи завесу сняв, освещает подле себя часть улицы и символ империи капитала — банк, из которого все служащие давно разбрелись по домам, поскольку даже кесарю кесарево нет желания отдавать среди ночи. От переизбытка мыслей недолго сойти с ума, и среди них одна, неназойливая, как «между прочим»: одиночество — это если можешь быть с кем угодно, но вновь занимаешь один в том пространстве позу, где даже растворенное настежь огромных размеров окно не пропускает в комнату свежий морозный воздух. В темноте среди звуков для слуха всегда ощутимей такой: от жгучих порывов ветра поскрипывает кровель железо… И бесполезно, как небо пытаться достать рукой, тянуться к тому, что ушедший век навсегда от тебя отрезал. VII Вечером, когда темнота, заползая в дом, старается заполнить мебель и все предметы, неполноценный, как птица с одним крылом, поистрепавшийся календарь напоминает о том, что летом день был более долог, а ночью небо как решето, и деревья с листвой, напоминающие динозавров. Невозможно прожить сегодняшним днем потому лишь, что сегодня превратится в позавчера послезавтра. А сейчас лишь часы постукивают ходу времени в унисон. Так и вечер осенний уйдет, растворится, никем не замечен. И желанье одно: уж поскольку и должен присниться сон, лучше пусть будет кошмарным он, нежели вечным. VIII Знаю, игла пластинки почти что достигла края. Вспоминая твой голос, вижу прошлое наяву. И, снова в пространстве комнат твой силуэт различая, я в зеркале отражаюсь, а значит, еще живу. И значит, хранимы Богом безмолвные стены дома. Вновь тишину дополнив, времени ход затих… Если меня не станет, может, поэт знакомый, не приходя в сознанье, новый напишет стих. «Чем дольше крутить пластинку, тем неразборчивее слова…»
Чем дольше крутить пластинку, тем неразборчивее слова. Дует паршивый ветер с запахом креозота. Себя облачив в доспехи, точно дикая татарва, стая птиц надвигается на линию горизонта. Вечер привлекателен не более, чем от статуи отвалившаяся рука, жизнь протекает между «как известно» и «между прочим». В запасе осталось довольно много от русского языка, только ни слова уже не вставить в контексты строчек. Как археолог находит радость в откопанном ржавом ноже, время находит радость в крушении идеалов. И разница между тем, что будет, и тем, что было уже, представляется разве что ночью под одеялом. Часть II ОБЪЯВЛЕНИЕ ДЛЯ ГАЗЕТЫ № 2
Одичание одиночества
Время мысли свивает в кружево, в запредельность свою маня, и сквозь окна текут ненужные, отгоревшие краски дня. Из надломленных нот молчания тишины проступает рев, направляет во тьму отчаянно город лампы прожекторов. Что начнется и что закончится, свой отсюда берет разбег. Одичание одиночества здесь не высветлит даже снег. Сквозь кусок темноты, расколотый ощущением холодов, перекручены нервы города магистралями проводов. «Не веря приметам, в разбитое зеркало глядя…»
Не веря приметам, в разбитое зеркало глядя, лицо свое бреешь слегка затупившейся бритвой. Ты грустен, как будто скончался в Америке дядя, а ты в завещанье его оказался забытым. И как одинокий солист в мироздания хоре, ты напрочь лишен благ всеобщего одобренья. Так хочется бритвенным лезвием чиркнуть по горлу, и тем прекратить со вселенной докучные пренья, и в этом поступке хоть раз проявить свою волю! Но с бритвой в руке ты стоишь, рассуждая пространно… А мозг разъедая, все дальше ползет паранойя, собой заполняя объем черепного пространства. Угрюмый город
города похожи друг на друга…
И. Иртеньев …и помутившийся рассудок все ловит мысль подслеповато: есть ты и я, а наша сумма — осколки черного квадрата. Ты можешь быть надменно гордым, но одиночество — та птица, что, посетив угрюмый город, не в состоянии спуститься на землю, на асфальт. Напрасно пытаться путь назад расчистить. Угрюмый город ежечасно напоминает груду чисел. И различаю каждый день я среди уныния на мордах всего два точных наблюденья: усталый день. Угрюмый город. Неразличим от ветра шорох, что тишине казался наглым. Здесь существует только город, но он бесплотен, как архангел. Куда ушли те, кто здесь прожил, кто сиживал на коже кресел, куда девались люди? Боже, твой замысел неинтересен! Порою сон недолгий снится, что я брожу среди развалин, знакомым вглядываясь в лица, не в силах вспомнить как их звали. В тоске исканий сердце ноет, обрывки наших разговоров: «Есть ты и я, а остальное — усталый день, угрюмый город». Сварщик
«Жить в этом мире только настоящим бессмысленно и даже чуть жестоко», — так говорил один знакомый сварщик и резал вены трубам водостока. Ни с чем на свете он согласен не был, он был философ самой высшей марки. Глаза, давно не видевшие неба, горели, как дуга электросварки. Утренний пейзаж
Утро, начинавшееся с падения сосулек с крыш, заканчивается ровно в полдень. Как будто пудрой припорошило город, и когда ты уже не спишь, и некому сказать ни «иди ты», ни «с добрым утром», на работу выходит дворник, и только его метла, как символ борьбы ушедшего с настоящим, сметает окурки, мусор, осколки пивного стекла и торопится выбросить это в железный ящик. У подъезда судачат старухи, вездесущие, как ЧК, с лицами серого цвета от непомерных житейских тягот. Характеры тверже некуда, и, не иначе как — если начнется война, они грудью на бруствер лягут. От меня ж пользы обществу ни на грош — ни на случай войны, ни на случай мира. От безделья приятная в теле в дрожь, и предпочитаю вообще не выходить из квартиры. «Я б осчастливил мир, но мешает насморк…»
Я б осчастливил мир, но мешает насморк. Ржавой водой из крана лицо умою. С наисерьезнейшим видом прочту свой паспорт. Да поиграю во что-нибудь сам с собою. Я б осчастливил мир, но январский холод не выпускает на улицу слишком теплолюбивых. Если наш мир театр, то я в нем — Мейерхольд, правда, живой, а не тот Мейерхольд, что убили. Страшно смотреться в зеркало в понедельник — видом таким распугаешь любимых женщин. Я б осчастливил мир, но нехватка денег способов это сделать число уменьшит. Я б осчастливил мир, но не ходит транспорт. Я б осчастливил мир, но со связью плохо. «Я б осчастливил мир!!!» — прокричу в пространство, но в результате лишь эхом вернется хохот. Объявление для газеты № 2
Человек, никогда не принимающий участия в спорах, решивший, что «уже» — это лучше, чем «скоро», автор десятка книг философского толка, глазами напоминающий корову, а пастью — волка, старающийся не вникать в значение слова «скука», свою жену называющий не иначе как «сука», иногда делающий вид, что он мил и благоговеен, у детей ворующий молоко, чтоб обменять его на портвейн, встречным прохожим старающийся испортить лица, обзывающий милиционеров козлами и пытающийся скрыться, часто выходящий обнаженным на лестничную площадку, недавно в зоопарке чуть не до смерти запугавший лошадку, успевший наделать подлостей всем, хотя ему только исполнилось тридцать, ненавидящий говорить любезности, купаться, умываться и бриться, замечающий, что прохожие глядят на него с неподдельным испугом, с этой минуты может считать себя моим лучшим другом. Труп человека, погибшего в результате ДТП
Здесь человек распластан на асфальте, автобус сбил его и скрылся навсегда. Чтоб разобраться в этом скорбном факте, уже спешат гаишники сюда, поскольку протокол составить надо, кто видел, что — и прочую муру. Так, на груди погибшего награда, но не нужна теперь она ему. Себе возьмите орден, подполковник, он вам к лицу, что мужеством горит. Скорей всего, пока был жив покойник, он все равно б его вам подарил. Покойнику везет: не стал калекой. Заглянем для спокойствия в карман. Покойный был добрейшим человеком, возьмите его деньги, капитан. Десятый случай лишь за эту осень! Работа трудная. Сержант, налейте нам! Пусть обувь сбитого автобусом поносит надежды подающий лейтенант. После осмотра тело пусть направят сначала в морг, а уж потом вдове. Водители, не знающие правил, для общества опаснее вдвойне, чем воры и убийцы. Будто плакать собрался, снова дождь заморосил. А ты, сержант, возьми себе на память о нем хотя б наручные часы. Да кем он был? Забудьте эти сплетни. Всему он миру радостей хотел преподнести, и даже после смерти покойный сделал много добрых дел. Сон о Раскольникове
Мы спорили с тобой до хрипоты,
в конце и ты была со мной согласна:
Спасти наш мир — не хватит красоты,
и Аннушке не по карману масло.
Приснился сон мне: улицы пусты, от ветерка слегка шуршат кусты, и тихим обезлюдившим двором Раскольников идет за топором. Идет он в хозтоварный магазин, минут пятнадцать до него идти. Идет, слегка волнуясь. Вдруг один ему приятель встретился в пути: поскольку тоже Гегеля учил, в пивную Родиона затащил. Пока они вдвоем в пивной сидят, чего-то выпивают и едят, минуты набегают на часах, а «хозтовары» закрывают в шесть. Раскольников, расплачиваясь сам, проверил, что еще деньжата есть. И — снова в магазин, ускорив шаг, через дворы, чтобы не делать крюк. Он успевает. Тяжело дыша, бумажник достает из мятых брюк и с продавцом вступает в разговор: «Прошу, продайте мне вон тот топор». А продавец: «Послушай, топора не существует, как и нас с тобой, не существуют завтра и вчера, не существуют радость или боль, не существуют также тьма и свет. И Бога, к сожаленью, тоже нет. Вокруг сплошная видимость и фарс, эпохи блеф, крапленый туз судьбы, не существует времени „сейчас“, не существуют „будет“ или „был“. И потому бесцелен разговор о топоре или о чем другом». Раскольников, слегка потупив взор, выходит из хозмага. А потом идет обратно, но другим двором. Задумался, поскольку был неглуп, все мысли устремив куда-то вглубь. Вандальское
Не отплатить за прошлое врагу, ему грозить — что плюнуть против ветра, поскольку он покоится в гробу на глубине двух с половиной метров. С могилы остается вырвать крест — что для него, гадюки, слишком мало — и, скромно озираючись окрест, нести его в приемный пункт металла. «Нахлынет мысль…»
Моему другу, ныне покойному
Нахлынет мысль, как правило, некстати, и в черепе заляжет, недвижима, о том, что умирать в своей кровати сложней, чем в зоне строгого режима. Старо как мир
I Слова перебирая кропотливо, чтоб истинные отличить от ложных, ты чувствуешь, что прыгаешь с трамплина, а приземлиться правильно не можешь. Ценнее ощущение полета, в конце паденья — хоть разбейся насмерть… А некролог расскажет, сколь почетно чернила расплескать на века скатерть. II Он почерком небрежным и неточным строй языка почти что поломал. И написал так много слов и строчек, что онемевшим кажется словарь. Из строк обратно, точно бумеранги, наружу возвращаются слова… Но грудой перепачканной бумаги вся жизнь пылится в ящике стола. III Издаться чтоб, обходишь кабинеты и кланяешься в ноги сволочам. Но презирает суматоху эту издатель, что приходит по ночам. Приходит сам — и голосом печальным, но резко ощутимым, как ожог, вам говорит, что будет вас печатать всегда — и самым крупным тиражом. «На договоре подпись лишь поставьте, вот здесь», — и тычет пальцем в темный лист… С рассветом улетучился издатель, лишь запах серы в комнате повис. Задача
Задачу вновь подкинула судьба, которой нам неведомы маршруты. Вот человек, покинувший пункт «А», не хочет больше ни в какие пункты. Ведь в пункте «В» кому-то задолжал, а в пункте «С» послал кого не надо. Из пункта «D» так лихо уезжал, что неудобно приезжать обратно. Осталось лишь отправиться в пункт «Е» на катере, что дремлет у причала. Пускай там по колено все в говне, зато, глядишь, и жизнь начнешь сначала. Время декабря
Как заблудившийся охотник, умирающий без воды, ощущает нехватку сил и не может дорогу найти обратно, так и ноябрь устал, и его заметая следы, в белое красит декабрь розово-желтые пятна. Бывшей знакомой
Я еще помню тебя, но, как на испорченной фотографии, черты твоего лица размыты, да и моложе ты лет на десять. Ты не осталась со мною, должно быть, Богу мы чем-то потрафили, а потом все наперебой говорили мне: «Не расстраивайся, мир чудесен!» Старая жизнь на тебе закончилась, потом начинать приходилось заново жизнь, где мечты о тебе не должны были бы уместиться… Прорисовывается подобие улыбки на лице ноября заплаканном. И время зализывает воспоминания, как зализывает раны волчица. Прогулка утром
Как редактор известного журнала, уволенный из-за пристрастия к алкоголю, новый день, недовольный и хмурый, все ищет место, куда б приткнуться. Неудобно сидеть без дела. Так и я постоянно прохожим глаза мозолю — с бодрым видом, а никто не поймет, что всего полчаса как проснулся. Отражаюсь в витринах, приятна витрин мне зеркальность, да к тому ж в них стройней я и выгляжу лет на двенадцать. С гонораров полсотни в дырявом кармане осталось, только что там полсотни при нынешних темпах инфляций! В одиночку гуляю — то не с кем, а может, характером нелюдимый, и второе, скорее, вернее, одиночество — моя основа. Встретив кого из знакомых, свой взгляд направляю мимо. А если спросят о чем, то, к стыду своему, очень долго в ответ выбираю цензурное слово. Осень-2007
I Звук осени похож на голос альта, палитра — цвета ржавого гвоздя, И взгляд скользит по плоскости асфальта, усеянной осколками дождя. Меня здесь нет и, видимо, не будет. Осталась только призрачность, мираж. Другие состоявшиеся люди к листу бумаги тянут карандаш. II Осенний день уставшим ветераном, не помня, чем окончилась война, смиренно спит. Уже не так пространны и притягательны ни виды из окна, ни циферблат часов, ни даже транспорт, в котором все по-прежнему равны, перемещаясь лишь внутри пространства одной несуществующей страны. Часть III ЗАТВОРНИК
По твоим следам
Воздух, впитавший влагу, стоит столбом. Падает лист как тяжелый валун со скал. Мир отпечатком ложится в цветной альбом или как блик на поверхность кривых зеркал. Ветер доносит холод и лязг авто. Сумерки длятся дольше, чем можешь спать. Пейзаж заполняет надменно-угрюмый тон, но кто-то найдется, способный противостоять ветру, погоде, сумеркам, холодам, листве, устремляющей бег на асфальта гладь. Он за тобой идет, и к твоим годам зерна от плевел научится отделять. Перекроит пространство он от и до, если успеет, поскольку к исходу дня вымоет дождь отпечатки твоих следов и искривится дорога, назад маня. Вряд ли успеет найти для ночлега дом, он позабыл, как шел, он как черт устал… Воздух, впитавший влагу, стоит столбом. Падает лист как тяжелый валун со скал. Прерванный сон
Крик о помощи в горле застыл. И сновиденья зловещи и странны: умираешь от жажды в пустыне, где с водой не пройдут караваны. Сил не хватит для тихого стона. Кто бы знал, что так дни свои кончишь?.. Но разбудит звонок телефона. Что за сука звонит среди ночи?! Двадцать пять
М. Беляковой
Лишь об осени мысли, дождливо-промозглой. Двадцать пять. Четверть века работы мозга. Все в муку перемелет эпохи жернов. Но не хватит времени, сил и нервов как пчела возвратиться в родимый улей, где тебе готовы шкаф, стол и стулья, ибо не существует труднее преграды, чем вернуться туда, где тебе не рады, где подошва цела, но дырява память, где лежачему плюс — невозможность падать, где пространство беспечно кончается дверью, где услышав «Люблю», отвечаешь «Не верю», где привычней печаль, чем письмо в конверте, где приятней, чем жизнь, ожидание смерти, где подался в торговцы начитанный пастор, где бессмысленно все: календарь и паспорт. Двадцать пять. Четверть века. Осталось просто отыскать ответ, не найдя вопроса, и поставить точку, а лучше прочерк, помня: «пальцы ломая — ломаешь почерк». Если время и стрелки часов застыли, все становится неким подобьем пыли. Потому все слова, недомолвки, мысли, не дойдя до Бога, в ночи повисли. «Жизнь прожил как в кошмарном сне…»
Жизнь прожил как в кошмарном сне, страшным криком подернут рот. С каждым мигом тусклее свет. С каждым часом все ближе гроб. И, бесформенна как вода, переполнила сердце муть. Смерть идет по твоим следам и не в силах с пути свернуть. Ты забыл голоса родных, но шептала тебе душа: если лупит судьба под дых — значит, можешь еще дышать. И не важно, пройдешь ли путь, где опасна любая пядь, только если решишь уснуть, — сил не хватит на то, чтоб спать. Потому с каждым днем сильней ты тисками столетий сжат, чтоб однажды припасть к земле и остаться на ней лежать. И понять сквозь предсмертный бред то, что раньше понять не мог. С каждым мигом тусклее свет, с каждым часом все ближе Бог.
