Исчезнуть не простившись

— Понизился, — сказал я.

— Все тот же, — одновременно со мной произнесла Синтия.

Брови доктора Кинзлер слегка приподнялись. Я ненавидел, когда она так делала.

— Думаю, Грейс все еще тревожится, — взглянула на меня Синтия. — Порой она очень уязвимая.

Доктор Кинзлер задумчиво кивнула. Потом спросила, глядя на Синтию:

— Как вы считаете, в чем причина?

Синтия дурой не была. Хорошо понимала, куда клонит доктор — проходила все это раньше.

— Вы полагаете, из-за меня?

Плечи Наоми Кинзлер слегка приподнялись.

— А вы как думаете?

— Стараюсь не волноваться в ее присутствии, — сказала Синтия. — Мы не говорим об этом при ней.

Наверное, я издал какой-то звук, фыркнул или хрюкнул, короче, привлек их внимание.

— Да? — повернулась ко мне доктор Кинзлер.

— Она знает, — сказал я. — Грейс знает много больше, чем показывает. Она видела шоу.

— Что? — удивилась Синтия.

— Она видела его в доме у подруги.

— Какой подруги? — возмутилась Синтия. — Я хочу знать имя.

— Не представляю. И не думаю, что стоит выколачивать это имя из Грейс. — Я взглянул на доктора Кинзлер. — Это я просто неудачно выразился.

Доктор кивнула.

Синтия закусила нижнюю губу.

— Она еще не готова. Ей не нужно знать все это обо мне. Не сейчас. Ее надо защитить.

— Это как раз самое трудное, что необходимо понять родителям, — заметила доктор Кинзлер. — Вы не можете защитить своих детей от всего.

Синтия немного подумала, потом сказала:

— Мне позвонили.

Она поведала доктору Кинзлер подробности слово в слово. Та задала несколько вопросов, сходных с моими. Узнала ли она голос? Раньше он не звонил? И так далее. Затем спросила:

— Как вы думаете, что он имел в виду, говоря, будто ваша семья вас прощает?

— Это ничего не значит, — вмешался я. — Позвонил какой-то псих.

Доктор Кинзлер одарила меня взглядом, означающим только одно: «Заткнитесь».

— Я об этом все время думаю, — призналась Синтия. — За что они меня прощают, как он сказал? За то, что не разыскала их? Не постаралась узнать, что с ними произошло?

— Вряд ли можно от вас это требовать, — сказала доктор. — Вы же были ребенком. Четырнадцать все еще детство.

— А потом я подумала: вдруг они считают меня виноватой в том, что это вообще случилось? И уехали из-за меня? Что такого я могла сделать, чтобы заставить их уехать среди ночи?

— Вы все еще отчасти считаете себя ответственной, — заметила доктор Кинзлер.

— Послушайте, — заторопился я, опережая Синтию, — это звонил какой-то урод. Ведь шоу видели самые разные люди. Ничего удивительного, что появилось несколько психопатов.

Доктор Кинзлер тихо вздохнула и посмотрела на меня:

— Терри, возможно, будет лучше, если мы с Синтией немного поговорим один на один.

— Нет, все в порядке, — вмешалась Синтия. — Не надо ему уходить.

— Терри, — произнесла доктор с таким терпением, что я сразу понял, насколько она рассержена. — Разумеется, это мог быть какой-то псих. Но его слова все равно возродили в Синтии определенные чувства, и если мы поймем ее реакцию на эти чувства, то скорее во всем разберемся.

— В чем конкретно нам требуется разобраться? — поинтересовался я. Не собирался спорить, просто действительно хотел знать. — Я не пытаюсь мешать, но, видимо, в какой-то момент потерял ощущение цели.

— Наша задача помочь Синтии справиться с травматическим воздействием на ее жизнь того случая из прошлого, отголоски которого чувствуются по сей день, причем не только ради нее, но и ради ваших взаимоотношений.

— О наших взаимоотношениях не волнуйтесь, — сказал я.

— Он иногда мне не верит, — выпалила Синтия.

— Что?

— Ты иногда мне не веришь, — повторила она. — Я чувствую. Например, когда я рассказала тебе о коричневой машине. Ты решил, будто я все придумала. И сегодня, когда этот тип позвонил, а ты не мог найти следов звонка в аппарате и засомневался, был ли действительно этот звонок.

— Я никогда ничего подобного не говорил. — Я посмотрел на доктора Кинзлер, как будто она была судьей, а я обвиняемым, жаждущим доказать свою невиновность. — Это неправда. Я никогда ничего похожего не говорил.

— Но я знаю, что ты так думал. — В голосе Синтии не было злости. Она протянула руку и коснулась моего плеча. — И если честно, то не очень тебя виню. Я знаю, какой была. Знаю, как трудно со мной жить. И не только эти последние месяцы, но все время нашего брака. Это всегда над нами висело. Я пыталась отодвинуть эти мысли, спрятать в дальний ящик, но то и дело случайно открывала крышку, и все снова на меня наваливалось. Когда мы встретились…

— Синтия, ты не должна…

— Когда мы встретились, я понимала, что, сблизившись с тобой, передам тебе часть боли, которую испытывала, но поступила как эгоистка. Мне так хотелось разделить твою любовь, даже если это означало, что тебе придется разделить мою боль.

— Синтия.

— Но ты был таким терпеливым, правда. И я люблю тебя за это. Ты был самым терпеливым мужчиной в мире. На твоем месте я бы быстро от меня устала. Хватит, сколько можно, так ведь? Все случилось слишком давно. Как Пэм говорит. Хватит уже, твою мать.

— Я никогда ничего такого не скажу.

Доктор Кинзлер наблюдала за нами.

— Ну тогда я сама себе это говорила, — заявила Синтия. — Сотни раз. И мне хотелось бы забыть. Но иногда, и я знаю, что это покажется безумием…

Мы с доктором Кинзлер сидели очень тихо.

— Иногда мне кажется, что я их слышу. Слышу, как они разговаривают, моя мама, брат, папа. Как будто находятся здесь, в одной комнате со мной. Просто разговаривают.

Доктор Кинзлер заговорила первой:

— Вы им отвечаете?

— Наверное, — сказала Синтия.

— Когда это происходит, вы дремлете?

Синтия призадумалась.

— Скорее всего. В смысле — вот сейчас я их не слышу. — Она печально улыбнулась. — Я не слышала их в машине, когда сюда ехала.

Я внутренне с облегчением вздохнул.

— Так что, скорее, это происходит во сне или в дреме. Но мне кажется, будто они вокруг меня и пытаются поговорить со мной.

— И что они хотят сказать? — спросила доктор Кинзлер.

Синтия сложила руки на коленях и переплела пальцы.

— Я не знаю. По-разному. Иногда они просто разговаривают. Ни о чем. Что ели на обед или что показывают по телевизору. Ничего существенного. Но иногда…

Вероятно, я выглядел так, будто собирался вмешаться, потому что доктор Кинзлер снова одарила меня взглядом. Но она ошиблась. Я открыл рот в ожидании того, что Синтия собиралась сказать. Ведь я впервые узнал, будто члены ее семьи говорили с ней.

— Иногда мне кажется, что они зовут меня присоединиться к ним.

— Присоединиться к ним? — переспросила доктор Кинзлер.

— Прийти, чтобы мы снова стали одной семьей.

— И что вы им отвечаете?

— Говорю, что мне бы очень хотелось, но я не могу.

— Почему? — спросил я.

Синтия посмотрела мне в глаза и печально улыбнулась.

— Потому что туда, где они находятся, я, возможно, не смогу взять с собой тебя и Грейс.

ГЛАВА 8

— Что если я все эти другие вещи опущу, а сразу сделаю то, что требуется? — спросил он. — Тогда я смогу вернуться домой.

— Нет, нет и нет, — рассердилась она и подождала, пока не успокоилась. — Я знаю, что ты хочешь вернуться. Я тоже хочу этого больше всего. Но мы должны сначала разделаться со всеми этими вещами. Не следует быть нетерпеливым. В молодости я тоже проявляла нетерпение, была слишком импульсивной. А теперь знаю — лучше не торопиться, но сделать все правильно. — Она услышала его вздох на другом конце линии.

— Я бы не хотел все испортить, — сказал он.

— Ты и не испортишь. Ты всегда старался мне угодить, поверь мне. Приятно иметь в доме хотя бы одного такого человека. — Она хмыкнула. — Ты славный мальчик, и я люблю тебя больше, чем ты когда-либо будешь знать.

— Я уже давно не мальчик.

— И я тоже уже не маленькая девочка, но всегда вспоминаю, каким ты был раньше.

— Сделать это… будет неприятно.

— Знаю. Но именно это и хочу тебе сказать. Если наберешься терпения, то со временем, когда все будет подготовлено, тебе это покажется самым естественным поступком в мире.

— Наверное. — Но в голосе не было уверенности.

— Одно ты должен помнить всегда. То, что ты делаешь, является частью большого цикла. И мы тоже его часть. Ты ее уже видел?

— Да. И чувствовал себя странно. Отчасти мне хотелось сказать: «Привет, — и добавить, — эй, ты не поверишь, кто я такой».

ГЛАВА 9

В следующие выходные мы отправились навестить тетю Синтии, Тесс, живущую в небольшом, скромном доме на полпути к Дерби, рядом с идущей лесом дорогой из Милфорда. До нее было всего двадцать минут езды, но мы навещали ее не так часто. Поэтому в особых случаях, например, на День благодарения, Рождество или, как на сей раз, день ее рождения, обязательно к ней ехали.

Меня это вполне устраивало. Я любил Тесс почти так же сильно, как Синтию. Не только за то, что она была замечательной старушкой, как я ее называл, когда позволял себе с ней шутливо пофлиртовать, но прежде всего за заботу о Синтии после исчезновения ее семьи. Она взяла к себе четырнадцатилетнюю девочку, которая, по признанию самой Синтии, порой бывала трудным подростком.

— Так у меня не оставалось выбора, — как-то сказала мне Тесс. — Она была дочерью моей сестры. А сестра пропала вместе со своим мужем и моим племянником. Как еще я могла поступить, черт возьми?!

Тесс была сварливой, немного резкой, но этот способ она выработала, чтобы защитить себя, белую и пушистую. Кстати, она вполне заслужила право на некоторую вздорность. Муж бросил ее еще до того, как в доме появилась Синтия, предпочтя ей официантку из бара в Стамфорде, и, по словам самой Тесс, убрался куда-то на запад к чертям собачьим, так что она ничего о них больше не слышала, и слава Богу. Тесс, которая за несколько лет до этого ушла с фабрики радиодеталей, нашла бумажную работу в дорожном управлении и зарабатывала ровно столько, чтобы содержать себя и платить за коммунальные услуги. Растить подростка ей было практически не на что, но она поступила так, как должно. Тесс не имела собственных детей, а когда ее недотепа-муж сбежал, ей было приятно, что в доме появился другой человек, хотя обстоятельства этому сопутствовали таинственные и, вне всякого сомнения, трагические.

Сейчас Тесс было под семьдесят, она жила на пенсию и те деньги, что получала от графства по социальной страховке. Она возилась в саду, выращивала цветы в горшках и иногда путешествовала, как, например, прошлой осенью, когда ездила через Вермонт и Нью-Гемпшир, чтобы посмотреть на осенние листья: «Господи, полный автобус старичья, я думала, что повешусь». Но Тесс редко выходила из дома. Не играла в карты, не посещала собрания пенсионеров. Но следила за новостями, подписывалась на «Харперз», «Нью-йоркер» и «Атлантик манфли» и никогда не стеснялась озвучить свои левые политические убеждения.

— Этот президент, — однажды сказала она мне по телефону. — В сравнении с ним можно присудить Нобелевскую премию мешку с гвоздями.

Большую часть своей юности Синтия провела рядом с Тесс, и это помогло ей сформироваться и, несомненно, способствовало тому, что в ранние годы, после замужества, она собиралась делать карьеру социального работника.

И Тесс обожала, когда мы приезжали. Особенно радовалась Грейс.

— Я копалась в старых коробках с книгами в подвале, — сказала она, после того как мы обнялись и расцеловались, — и взгляни, что там нашла.

Она наклонилась в кресле, отодвинула экземпляр «Нью-йоркер», под которым пряталось что-то, и протянула Грейс огромную книгу в жестком переплете — «Космос» Карла Сагана. Глаза Грейс расширились при виде калейдоскопа звезд на обложке.

— Книга довольно старая, — вроде как извинилась Тесс. — Ей почти тридцать лет, и парень, который ее написал, уже умер, а в Интернете можно обнаружить кое-что и получше, но и здесь ты, возможно, сумеешь найти что-то для себя интересное.

— Спасибо! — сказала Грейс, забирая книгу, и чуть не уронила ее — не ожидала, что она такая тяжелая. — Здесь есть что-нибудь про астероиды?

— Вероятно, — ответила Тесс.