Помоги проекту - поделись книгой:
Тут я не выдержал и спросил:
— А разве это вы кино снимаете?
— Снимаю. А к тебе вот какая просьба: добеги, пожалуйста, в гостиницу, найди кого‑нибудь из нашей киногруппы и скажи: режиссёр просил принести его вещи.
Я сорвался с крыльца и побежал к гостинице.
…Я никогда не думал, что у нас в посёлке столько ребят: вся площадь перед гостиницей была полна мальчишек. Я стал продираться сквозь толпу ко входу, и на меня сейчас же завопили:
— Сыч, куда вперёд всех лезешь?
— Уже набрали обе команды. Опоздал.
— Он небось царские деньги не все подобрал!
— Да нет, я знаю, — закричала толстая Нюрка, — он в цыганы записываться, у него рыба тухлая — никто не покупает!
Я еле пробился к дверям.
Там стоял наш поселковый милиционер Агафонов. Сняв фуражку, он утирал потное лицо носовым платком.
— А ты куда ещё?! — Он ухватил меня за ворот.
— Режиссёр велел, — пробормотал я, приоткрывая тяжёлую дверь в гостиницу.
— Сыч в кино сниматься лезет! — загалдели ребята на площади. — В самой заглавной роли! Гоните его!
— Поворачивай‑ка, — сказал милиционер. — Поздно пришёл.
— Пустите. Я за вещами. Мне режиссёр велел. Владилен Алексеевич.
— Никого не знаю. Вертай до дому!
Тут я ухитрился снова отворить дверь и заметил в полумраке вестибюля ту самую тётку с папиросами, которая прибегала на берег со складным стулом. Она о чём- то разговаривала не с кем‑нибудь, а с Наташкой Познанской. Вокруг стояли уже отобранные счастливчики для футбола.
— Эй, тётка! — закричал я изо всех сил. — Меня Владилен Алексеевич прислал!
Она оглянулась и велела милиционеру пропустить меня.
…Минут через пятнадцать я вышел из гостиницы, шагая впереди тётки и высокого лысого, который нёс два красивых’’ чемодана. Я показывал дорогу к дому и нёс в руке белую кепку режиссёра.
Толпа мальчишек расступилась перед нами в полной тишине.
Вот так и случилось, что у нас в доме стал жить постоялец. Владилен Алексеевич. Кинорежиссёр.
В первый же вечер он попросил поставить ему стол в саду над самой кручей. Мать отнесла столик с веранды, я потащил табурет, а сам Владилен Алексеевич понёс туда керосиновую лампу и свой складной стул и по дороге чуть было не свалился, наверное споткнулся об корень.
Было уже совсем темно. А он почему‑то уселся там, над кручей, а не на веранде пить чай. Да ещё попросил мать сесть рядом и велел рассказывать свою жизнь.
Мать очень удивилась.
И я тоже. Я стоял в сторонке под грушей.
Мать сказала:
— Я никому про свою жизнь ещё не говорила.
— А мне расскажете. Мне все последнее время рассказывают свою жизнь. И вы бы рано или поздно рассказали. Рассказывайте сейчас.
Мать ещё больше удивилась и крикнула:
— Валерка, поди принеси и мне чаю, да сахару захвати!
Я сам бы ни за что не ушёл, потому что каждому интересно послушать, как его мать про свою жизнь рассказывать станет, да понадобился ей этот чай!
Я скорей побежал к дому.
Чайник был в летней кухне, и в нём уже не было кипятка!
Я налил в него воды, пошёл в дом и поставил на электроплитку. Так возни меньше, хоть мать и ругается, когда летом плитку включаю: за электричество платить надо, а дров на реке сколько хочешь наловить можно.
Чайник нагревался медленно.
О чём они там говорят? Рассказывает мать свою жизнь или нет? Длинный сегодня был день, может быть, самый длинный за всю жизнь, а самое интересное я зеваю…
Тут я сообразил, что чайник и без меня закипеть может, вышел из дому, спустился с крыльца и потихоньку прокрался вдоль плетня туда, где сквозь тёмные листья над кручей светилась лампа и слышался голос матери…
Но она совсем не рассказывала свою жизнь! Она плакала и всё повторяла, поправляя платок на голове:
— Теперь до самой смерти надсмехаться будут! До самой смерти!
— Да… — тихо сказал Владилен Алексеевич. — Всё‑таки не простая вещь эти деньги–бумажки…
Я сразу понял, о каких деньгах они разговаривают, и насторожился. А мать уже продолжала, всхлипывая:
— Тогда, после фашиста, в сорок шестом ведь разор был и голод, да вы сами знаете, грамотный… Я на железной дороге киркой и ломом работала, шпалы меняли, рельсы, Я ещё совсем девушка была, руки робели тяжёлой работы, да надо было кормиться — ни отца–матери, ни родных…
И тут мать рассказала про то, как она один раз весной стала сажать картошку возле покинутого дома, где жил стрелочник. Когда она копала лопатой, наткнулась на что‑то твёрдое. Она думала, что это большой камень, а потом оказалось — железная коробка. Мать её выкопала, сунула под телогрейку, а после зашла в пустой домик и там её раскрыла. И увидала целый денежный клад!
Режиссёр спросил:
— Сколько же всего было денег?
Мать высморкалась и ответила, что было сто бумажек по двадцать пять рублей царскими деньгами.
— В самом деле, обидно, — весело сказал Владилен Алексеевич, — раз в жизни найти такой клад, и весь он уже ничего не стоит!
— Да я это знала! — загорячилась мать. — Знала, что пустые бумажки, да выбросить, глупая, пожалела… И лежали б себе на чердаке! И лежали б! Да вот Валерка — разрази его гром! — опозорил, осрамил на весь свет, люди в глаза смеются…
— Кстати, — перебил её Владилен Алексеевич. — Я всё хочу спросить — у вас что, кроме Саши, есть ещё и второй сын — Валера? А то я что‑то путаюсь…
— Какой ещё Саша?! — удивилась мать.
Тут я вспомнил про чайник и неслышными шагами побежал по дорожке в дом. Зачем я себя Александром назвал? Разве он поймёт, почему мне моё имя не нравится?
На другое утро я нашего нового жильца не видел, потому что мать разбудила меня даже не в пять часов, как всегда, а в четыре, чтоб не прозевал клёв и успел пораньше продать свежую рыбу.
Наш петух изо всех сил орал возле летней кухни. Теперь стало светать совсем рано.
Когда я проходил мимо веранды за лопатой, чтобы нарыть червей, то заметил, что на тумбочке рядом с кроватью жильца стоят разноцветные пузырьки и коробочки, в которых бывают лекарства.
Там же, на тумбочке, лежала какая‑то толстая тетрадь с авторучкой.
Режиссёр ещё спал, чудно свесив руку, будто она у него вывернутая.
Я быстро нарыл червяков за летней кухней, шуганул обнахалившегося петуха, который вздумал склевать их у меня из банки, взял удочки с вёслами и спустился с кручи вниз. Лодка стояла на том же месте, куда я вчера её вытянул.
Я погрузил удочки с вёслами, столкнул лодку в реку, вспрыгнул на корму и перешёл на сиденье.
До чего надоела мне эта рыба!
Сегодня особенно неохота было заниматься и ловлей и торговлей. Я ведь хотел попросить режиссёра, чтоб он и меня хоть разок снял в кино или хотя бы пустил посмотреть, как снимают. А тут возись! Как ни спеши, лови хоть на блесну, хоть на червя, а раньше десяти домой не вернёшься. Даже если в самую запретку поплыть.
Я вставил вёсла в уключины, поднялся во весь рост и поглядел в сторону плотины. Катера рыбоохраны вроде не было видно…
Я опустился на сиденье и погрёб вверх по реке к плотине. Наловлю сразу много рыбы, продам, а матери отдам только половину денег, а другую — завтра, чтоб хоть завтра не ловить.
Сначала, чтоб зря не бороться с течением, я решил наискось пересечь речку, а уж потом подобраться к запретке под прикрытием кустов первого острова.
Только я пересек половину Казака, как, оглянувшись, заметил впереди себя другую лодку.
Кто‑то в дырявой соломенной шляпе одной рукой подгребал веслом, другой что‑то вылавливал большим подсачком в воде. Ни удочки, ни спиннинга у рыболова видно не было.
Я решил по пути подплыть к лодке, поглядеть, что это он там вылавливает… Я снова взялся за вёсла и тут увидел, что по течению прямо на мою лодку плывёт что‑то белое. А чуть левее вода пузырилась, вздрагивала и там тоже что‑то белело, пуская круги…
— Эй, ты! Не трожь! Не твоё! — услышал я сиплый голос и только сейчас узнал, что это старик Таточенко.
И тут я понял, что вокруг наших лодок плывёт дохлая и издыхающая рыба, которую порубили и поранили турбины гидроэлектростанции.
Турбины работали ночью, а я ещё никогда так рано не выходил на реку. Теперь понятно, почему у него всегда были в продаже и сазаны, и сомы, и щуки, и другая рыба, и ни один рыбинспектор не мог подловить его на браконьерстве.
Мимо меня несло большого сома, перерубленного почти пополам. Сом ещё извивался, мотая усатой башкой, и от этого по воде шли круги…
Таточенко с плеском подгрёб, с маху опустил подсачек, подвёл под сома, перевалил в лодку и скорей заспешил к другой рыбе, плывшей вверх белым брюхом.
— Так она уже дохлая! — крикнул я ему вслед.
Но старик Таточенко не оглянулся. Он поддел подсачком мёртвого, негнущегося леща, кинул в лодку и поплыл дальше.
Я нарочно громко сплюнул в воду и погрёб своим путём к ивам и ясеням первого острова.
Сказать по правде, мне было немного обидно, что сома подобрал не я. Ведь он был ещё живой… Всякую рыбу ловил, а сом никогда не попадался. Ну и пусть! Всё‑таки это не настоящая рыбалка, а старик вроде помойщика, который с крючком и мешком чего‑то в мусоре вылавливает.
Я поравнялся с островом, развернул лодку прямо вверх по течению, взял свою самую короткую удочку и распустил во всю длину леску с грузом и тяжёлой вертящейся блесной на конце.
Груз с блесной, булькнув, ушёл глубоко под воду, удилище я закрепил на корме и погрёб потихоньку вперёд, стараясь вести лодку с такой скоростью, чтоб тройной крючок на блесне не цеплял дно.
Я крался так близко от острова, что ивы низкими ветками иногда царапали справа по веслу.
Это была уже запретная зона. И мне сразу здорово повезло, что ещё не кончился остров. Ещё я не вышел на открытое место под плотину, как удочку чуть не выдернуло из лодки.
Я бросил вёсла и успел подхватить удилище. Или зацепился, или что‑то попалось. Я начал тянуть одной рукой за удилище, другой за леску и тут почувствовал, что леску так и рвёт из рук. Значит, попалось.
Вытягивать леску руками неудобно и очень опасно — рыба может сорваться, да и ладонь режет. Нужна катушка, как на спиннинге. Я у матери сто раз просил, а она говорит: «Нечего деньги тратить! Люди и без катушек век ловили».
Наконец я вытянул судачка. Судачок был хороший — килограмма на полтора. Начало положено.
Я снова закинул блесну, снова закрепил на корме удочку, взялся за вёсла и двинулся вперёд. Леска, разматываясь, побежала за блесной из лодки в воду…
Остров оказался уже за кормой, и я поневоле пригнулся, как какой‑нибудь жулик, потому что вышел на большой простор запретки и стал виден отовсюду. Здесь река ещё не разбивается на Казак и Гниловод, и вся она широкая, как озеро, и видна до самой плотины ГЭС.
Я поёжился в своей рубашке и закатанных до колен брюках. Здесь, на просторе, дул ветер. Он поднимал маленькие волны. Но всё равно всюду были видны круги от всплесков играющей рыбы.
Эх, встать бы здесь на якорь или просто без якоря на плаву половить поплавочной удочкой! Я б за полчаса всю лодку рыбой завалил. И для чего только эту запретку придумали? Ведь рыбы здесь ловить не переловить, на наш век хватило бы… А другой век ещё когда наступит!
Я всё взмахивал и взмахивал вёслами, делая короткие гребки, пока не заметил, как задрожал кончик удилища. Я вовремя подсек и снова начал выбирать леску с добычей.
В эту минуту из‑за другой стороны острова прямо на меня, треща мотором, вылетел огромный, как пароход, катер рыбоохраны с красным флагом, на котором было написано: «СССР».
Вот уж правда: в жизни мне не везёт! Там, на катере, было целых три инспектора. Один за рулём, а двое стояли с длинными баграми наготове. Они притянули мою лодку к борту и сразу спрыгнули в неё.
— Ещё живая, — сказал один из них и, придерживаясь рукой за катер, другой кинул судака в воду.
Второй инспектор быстро ломал об колено мои удочки и выбрасывал обломки.
— А на той леске ещё кто‑то ходит, — сказал первый инспектор, вынул складной нож и раскрыл его.
— Погоди, — сказал второй, — надо выбрать.
Поделиться книгой: