Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Файнберг
Завтрашний ветер
Теперь, когда всё кончилось и я снова живу в посёлке вместе со своей мамкой, я решил рассказать про всё, что случилось.
Моя лодка всё так же стоит на реке под кручей. Я опять ловлю рыбу и продаю её на базаре. Но делать всё это мне теперь совсем тошно.
Как только я забираюсь в лодку и отчаливаю от берега, я сразу вспоминаю, как на корме рядом со мной сидел тот человек с седым ёжиком волос…
Но я решил рассказывать всё по порядку. Ничего не пропуская.
Может, вы читали книги про более весёлые истории.
Эта история грустная.
Я рассказал её одному знакомому, который ходит мимо наших мест на катере, чтоб он записал её без ошибок. И чтоб про то, что случилось, узнали все.
Валера.
Меня зовут Валера. Или Валерий. Всё равно. Хотя мне кажется — я на своё имя не похож. Я думаю, что многие не похожи на свои имена. Многие получили их по ошибке. Просто были ещё совсем маленькие, и отцы–матери не разглядели, с кем имеют дело.
Не так давно я узнал одного человека. Вот он был очень похож на своё имя…
А я не похож и на имя и на фамилию сразу. Фамилия у меня Сычёв. Валерка Сычёв. Тоска и скука! И мамку соседки Сычихой называют…
Раньше я думал, что похож знаете на кого? На Александра! Вот на какое имя! Александр Македонский! Александр Невский! Александр Васильевич Суворов! Разве не здорово звучит? Решительно. Поэтому все они полководцы. А Валера — это что? Так, мямля. Вот на какую фамилию похож — не решил. Только не на Сычёва. Совсем не повезло мне с фамилией. Я думаю, мне вообще в жизни не везёт.
Это учительница прошлогодняя, Лидия Петровна, она, когда уезжала, меня к себе в гости позвала чай пить и вдруг ни с того ни с сего как вздохнёт: «Эх, Валера, Валера, что мне с тобой делать? Не везёт тебе в жизни…» Здорово обидно стало. Почему это не везёт? Чем я хуже других?
Она мне тогда на прощание компас с ремешком подарила и дала адрес свой ленинградский, чтоб писал.
Компас я сразу спрятал, чтоб не потерять. А писать — не пишу. Чего бумагу переводить? Ей интересно про отметки. А я в шестой еле перешёл. И арифметика подводит, и по письму двойки. Да мамка говорит, не беда. Сейчас после школы и так и так на завод или в колхоз работать пошлют. А работать можно и без правил русского языка. Зачем мне, например, стихи разные учить или деление знать, когда я без них пошёл под плотину, наловил лещей да на базар — вот и денег матери принёс, и себе мороженого купил по дороге. А деньги считать кто не умеет?
В шестой меня всё‑таки перевели. Дома у нас кругом достаток. Мясо в борще всегда плавает. А жизнь чего‑то в самом деле не очень весёлая получалась.
Особенно я это почувствовал в этом году после двух историй. Одна случилась весной, когда выводили отметки за последнюю четверть.
К нам целая комиссия приехала. Из области. Сидят в классе за столом, в бумажках черкают.
Наш новый учитель гонял меня, гонял по русскому устному. Отвечал я кое‑как, ребята подсказывали. Сам не понял, что отвечал. И вот наконец учитель говорит:
— Ну, Сычёв, задам тебе последний вопрос. Ответишь?
— Не знаю какой, — говорю. — Спрашивайте…
— Расскажи, какие ты знаешь пословицы и поговорки.
— Работа — не волк, в лес не убежит, — говорю.
Комиссия от бумажек своих оторвалась, на меня уставилась.
— А ещё какие знаешь?
Чувствую, не то что‑то ответил. Говорю другую:
— Рука руку моет.
Учитель покачал головой и говорит тётке из области:
— Да… Не из той оперы. Он у нас оригинал. — И потом так строго–строго уставился: — Сычёв, не валяй дурака, скажи хоть одну хорошую русскую пословицу. Получишь свою тройку и пойдёшь домой.
Тройка мне позарез была нужна. Иначе мог загреметь на второй год.
Я напрягся, натужился. Чувствую, учитель так и сверлит меня глазами. Только другие пословицы в голову не приходят. А время идёт. Все ждут.
И тут у меня, как назло, брякнулось:
— Не подмажешь — не поедешь!
Они все как‑то нехорошо засмеялись. Кроме нашего учителя — тот голову опустил.
Директор встал и говорит:
— Выдь, Сычёв, вон из класса! Кто тебя только воспитывал?…
Пословицы как пословицы. Чего им не понравилось? Я, когда в коридор выходил, ещё одну вспомнил: тише едешь — дальше будешь. Может, тоже плохая?
Тройку всё‑таки поставили. В шестой перевели. Только с тех пор учитель на меня чудно смотрит, а ребята смеются. Хорошо, хоть каникулы начались. Летние.
Многие разъехались. Кто куда. Остальные купаются. Или в футбол гоняют. А чего ботинки зря портить?
Я решил голубей завести. Всё‑таки здорово как они кружатся в небе и всегда обратно возвращаются, никуда от хозяина не улетают! А потом, говорят, можно своей стаей чужие стаи переманивать. Интересно!
Наш дом высоко на круче над рекой стоит. Сзади дома — совсем над обрывом — садок: груши, вишни, яблоки, шелковица… Огорода нету. Огороды у нас на реке, на первом острове. Весной на лодках ездим туда — картошку, помидоры с огурцами сажаем. А дома один сад.
А калиткой наш дом к улице выходит.
В посёлке все улицы асфальтом покрыты. И наша. Хоть на самой окраине живём. На окраине для голубей лучше. Тихо.
Я сначала решил им жильё оборудовать… Тут и случилась эта вторая история.
Где голубятню устраивать? На чердаке.
Только я туда сунулся, а вход заперт: замок здоровенный висит. Зачем его мать повесила?
Ну, думаю, мне замок не помеха! У нас перед домом только одно дерево бесполезное растёт — тополь. Да это мать говорит — бесполезное. На нём хоть никаких фруктов не растёт и, кроме гнезда грачиного с грачатами, ничего нету, зато мне этот тополь всё равно что лестница.
Матери дома не было. Она рядом в ресторане при гостинице судомойкой работает.
Я прыгнул на ствол, ухватился за нижнюю ветку, подтянулся, раз–раз — и вот я уже был на крыше, только ветром рубашку раздуло, оттуда к чердаку, раскрыл чердачное окошко, сел, свесил ноги, спрыгнул…
Ну и пылища! Старые веники, корзины трухлявые. Я даже закашлялся от пыли, когда стал хлам разгребать. Думаю, всё в один угол, в самый тёмный, задвину, а в свободное место соломы натащу, миску с водой поставлю — поилка будет…
Упарился, пока все корзины да веники в одну гору сгрёб. А под ними ещё мешки драные открылись, газеты старые, рогожи какие‑то… Только стал их разгребать, как гора моя рухнула, корзины на голову посыпались.
Я разозлился.
Решил покидать всё с чердака вниз, во двор. Матери всё равно нет. Думал, успею, пока она с работы вернётся. С чердака на землю. А после с кручи прямо в реку. Река всё унесёт.
Весело было швырять с чердака этот мусор! Ветер так и выхватывал из рук мешки да газеты. Одна метёлка даже через забор к соседям залетела. Хорошо, никто не видел. А то б заорали.
Кидаю я, кидаю, уже половину перекидал. Вижу — ещё одна корзинка трухлявая в углу приткнулась, а в ней опять старые газеты. Я эту корзинку схватил да как швырну в воздух! Вижу — газеты из корзинки вывалились, ветер подхватил, развернул их на лету, и оттуда вдруг вылетели одинаковые бумажки, голубоватые такие… Штук сто, наверное, ветер их подхватил и вверх поднял — над домом, над улицей, над посёлком.
Только одна на нашу крышу опустилась. Я из чердака вылез, пополз по кровле, схватил её.
Смотрю — деньги!
Не наши. Хоть по–русски написано: «Двадцать пять рублей». Таких денег я никогда не видел. Там орёл нарисован когтястый. И какой‑то дядька с бородой. Нету у нас таких денег!
И тут улица зашумела. Тикать надо.
А я встал на крыше и смотрю.
Смотрю — люди прохожие деньги ловят. Удивляются. А навстречу им бежит моя мамка, чего‑то кричит, бумажки отнимает.
Люди над ней смеются.
А она мне кулаком издалека грозится. И плачет.
Тут я услыхал, что кричат люди:
— Сычиха клад растеряла, царские деньги копила!
Я так и остолбенел. Дядька‑то бородатый — царь!
Пока она добежала до калитки и от калитки до крыльца дома, я уже соскользнул с крыши по тополю, промчался мимо груш к обрыву, перемахнул проволочную загородку, и меня понесло вниз с кручи прямо в реку.
Я еле ногами тормозить успевал, за траву хвататься. Да обрыв у нас песчаный — кустики травы с корнем выдираются. Не держат.
А тут ещё мать сверху кричит:
— Обратно и не являйся! Своими руками убью!
Я хоть и знал, что убить — не убьёт, но летел так, что чуть не расшибся о камни, которые возле самой воды торчат. На четвереньки упал, удержался.
И слышу — кто‑то хихикает:
— Сам Сыч, а шмякнулся, как лягушка!
Вскочил. Смотрю — яхта покачивается невдалеке от берега, у красного буя. А на яхте в белых брюках, до колен подвёрнутых, и синей тельняшке Наташка Познанская прохлаждается, парус распускает. Большая уже стала. К дядьке своему со спасательной станции из города на каникулы приехала.
Я б ей дал «лягушку»! Только очень не хотелось сей час реку переплывать. Долго. Мать с минуты на минуту на берег прибежать может.
— Перевези на второй остров, — говорю.
— А чего это ты опять натворил? — Всё ей интересно знать.
— Перевези, просят! Всё равно зря катаешься!
— А почему это ты со мной, мелюзга, на «ты» разговариваешь?! Мне восемнадцать лет!
Я‑то знал, что перевезёт. Я ещё маленьким пацаном был. В первом классе учился. А она в седьмом. И нас обоих из классов выгнали. За что её — не знаю. А меня за то, что под парту залез, не хотел на уколы идти. Мы тогда сели в школьном дворе на лавочку, и она про каких‑то мальчика и девочку стала рассказывать, которые совсем маленькими сделались и на стрекозе улетели… Потом мне укол всё‑таки всадили. Но с тех пор Наташка меня всегда за вихор дёргала, когда видела, и часто всякими пирожками угощала. Или бутербродами. Но на «вы» её называть— как бы не так! Каждый может вырасти! Что ж, из‑за этого всякого на «вы» называть?!
Я проситься больше не стал, шагнул в реку. Прошёл несколько шагов, потом, как был, — в штанах и майке — ухнул в воду и поплыл к яхте.
— Дурной! — закричала Наташка. — Я бы сама к тебе причалила!
Да уж причалила бы! У самой яхта ещё от буя не отвязана.
Я ухватился руками за корму, перевалился в яхту, перешёл на нос, взялся за цепь и начал тащить её на себя. Яхта подтянулась к железному бую, который покачивался на воде, как большая красная пробка.
Цепь была продета в скобу на буе и замкнута на тяжёлый замок.
Только я взял из Наташкиных рук ключ и вставил в замок, как на берегу показалась мать. Всё‑таки успела обежать вокруг гостиницы, спустилась по лестнице и пришла сюда через пляж.
— Валерка, змей! Вернись сейчас же! Не пойдёшь — хуже будет!
А я лежу на носу яхты. Одной рукой за буй придерживаюсь, другой ключ в замке поворачиваю. Никак не могу отпереть. Заржавело.
— Слышь, Валерка, хуже будет! Иди на берег!
Ну вот! То «не являйся», то «вернись»!… Всё одно выпорет.
Замок щёлкнул. Отперся. Цепь из скобы выскользнула. Яхту сразу ветром от берега понесло.
Тут Наташка сообразила, крикнула матери:
— Здравствуйте, Ефросинья Васильевна! Как живёте?
Мать заметалась по берегу.
Поделиться книгой: