Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Файнберг
PATRIDA
ГЛАВА ПЕРВАЯ
В самолётике, кроме него, было человек пять пассажиров — греков. Все они сидели в передней части салона, поближе к пилотской кабине. Её дверь оставалась доверчиво открытой.
Отсюда, со своего кресла, расположенного в хвосте, Артур Крамер видел освещённые солнцем панели с приборами, пилота и штурмана. Загорелые, в тщательно отглаженных белых рубашках с короткими рукавами, в чёрных галстуках, они попеременно оборачивались к стюардессе, брали у неё то баночку кока–колы, то чашку кофе.
С некоторых пор Артур инстинктивно старался занять такое положение в пространстве, чтобы сзади, за спиной, никого не было. Только сейчас он осознал это новое своё свойство и усмехнулся. Кажется, здесь, за границей, можно было уже не опасаться…
Он подумал о том, что, не будь предупреждения священника, дошедшего до него лишь спустя два года после убийства, стал бы он так оберегать свою жизнь?
Доверчивый по натуре, он, пожалуй, и не обратил бы внимания ни на что, если бы за последние полгода не раздалось несколько всегда внезапных телефонных звонков с обещанием отправить на тот свет вслед за духовным отцом.
Самолётик летел в голубом небе над тонким слоем сплошной облачности. А чуть впереди по этим облакам скользила его крестообразная тень.
Стюардесса — крашеная блондинка в синей форме — шла к нему по проходу мимо кресел, держа на поднятой руке поднос.
Она что‑то спросила по–гречески. Потом, увидев беспомощную улыбку на лице пассажира, перешла на английский:
— What would you like, sir? Cola? Tonic? May be coffee?[1]
— A cup of coffee,[2]— ответил Крамер, впервые употребив одно из 150–200 английских слов и выражений, вызубренных им по самоучителю за несколько недель до вылета из Москвы.
Снимая с подноса и передавая ему чашечку кофе, она (просила о чём‑то ещё. Крамер сокрушённо покачал головой.
— Everything is OK![3] — ободряюще улыбнулась стюардесса и ушла, покачивая крутыми бёдрами.
Tень самолёта продолжала скользить по облачному покрову. Но теперь, когда солнце стало спускаться к западу, крест летел не впереди, а правей, против иллюминатора.
Вкус кофе оказался странен. Он был без сахара. Лишь сейчас Артур сообразил: стюардесса спрашивала, нужен ли ему сахар, sugar…
Он отпивал из чашки горький кофе и сиротливо думал о том, что, обнявшись 40 минут назад в афинском аэропорту местных линий с Манолисом Михайлопулосом, окончательно остался один. В чужой стране. Без языка. Остался надолго, на три с половиной месяца.
Да ещё Манолис запер у себя в сейфе обратный билет в Россию, датированный первым марта будущего года, и — самое главное — запер паспорт. Чтобы со временем продлить стандартную трёхнедельную визу, полученную в греческом посольстве в Москве.
«На чужой остров, — думал Артур. — Без языка. Без документов. Первый же полицейский загребёт. Кроме телефона Манолиса, в Пирее ничего нет. Да и то — как с ним поговоришь? С моим английским… С Другой стороны, Манолис втолковывал, чтоб не боялся, «Don t fear», жил, делал своё дело. Забрал 500 долларов и взамен вручил конверт со ста тысячами драхм. Кто его знает — много это или мало? Был и остаюсь советским человеком, совком. Трушу без документа, без корочки, без ксивы. Придумываю всяческие трудности. Вместо того чтоб благодарить Бога за то, что происходит».
Страна облаков кончилась. Самолёт снижался. Теперь крест летел по голубой глади Эгейского моря.
Артур неотрывно смотрел на крест, с нежностью думал о Вадиме. В сентябре, несколько месяцев назад, после одного из этих мерзких телефонных звонков, после того как утром, выйдя из своей квартиры, столкнулся на лестничной клетке с подозрительным типом, в сердцах рассказал, проговорился обо всём даже не другу, просто знакомому, бывшему своему пациенту. И тот, секунды не раздумывая, сказал: «Это не шуточки. Вполне могут убить. Не имеете права рисковать своей жизнью. Хотите уехать в Грецию? На всю зиму. Сегодня же созвонюсь со своим компаньоном Манолисом. Фрахтовщик. Имеет офис в Пирее. Виллу в Афинах. Миллионер. У него ещё один дом. Где‑то на острове в архипелаге Северные Спорады. Давайте паспорт. Оформлю как бы в командировку от своей конторы. Английский знаете? Срочно учите английский».
Самолёт снижался. На бескрайней синеве моря стали видны белые запятые парусов. Острова зелёными шапками поплыли под крылом самолёта.
Стояла середина ноября, а здесь ещё было лето.
Артур Крамер снял с запястья невесомые электронные часы на чёрном ремешке, перевёл их на час назад — на греческое время.
В восемнадцать часов пятнадцать минут самолётик, мягко пробежав по посадочной полосе, остановился вблизи одноэтажного здания аэропорта.
— Is it all right?[4] — спросила стюардесса, снимая с полки багажного отсека и подавая ему сумку темно–вишнёвой кожи с заплатой на боку.
— Спасибо, — ответил Артур Крамер. Тут же поправился, — Thank you.
Стюардесса вышла на трап. Она глядела вслед странному пассажиру, пытаясь сообразить, из какой он страны, почему прилетел на этот остров не в туристский сезон, а сейчас, когда вскоре наступит время дождей и бурь.
Пассажир брёл к зданию аэропорта. Пятеро попутчиков легко обогнали его, катя по асфальту свои чемоданы и сумки на колёсиках. Из дверей аэропорта вышли встречающие. Странного пассажира не встретил никто.
…Между тем, насколько Артур Крамер понял английскую речь Манолиса, его обязательно должен был встретить какой‑то Василиос.
Он прошёл насквозь два безлюдных зала. Вышел на маленькую площадь, откуда отъезжала последняя машина с приехавшими.
«Дохлое дело, — подумал Артур. — А ведь у меня ни ключей от дома, ни даже адреса… Что ж, в крайнем случае куплю обратный билет, явлюсь к Манолису. А что если и здесь без паспорта авиабилет не продают?»
И тут он заметил за одной из квадратных колонн, подпирающих фронтон здания, прячущегося старика.
Высунув приплюснутую беретом голову, старик явно наблюдал за ним.
— Хелло! — крикнул Артур. — Василиос?! Старик робко отделился от колонны, поманил согнутым пальцем.
— Василиос? — переспросил Крамер, подходя к старику и протягивая ему руку.
Старик кивнул. Но руки не подал, снова поманил согнутым пальцем. У Артура отлегло от сердца. Он прошёл вслед за стариком к одиноко стоящему за углом помятому «форду» с выбитой передней фарой.
Запуганный вид старика, его изжёванный коричневый костюм, выцветший беретик — все это вдруг родило в Артуре нелепое подозрение, что перед ним представитель греческой компартии, потерпевшей крах из‑за распада Советского Союза.
Василиос отпер машину, указал на заднее сиденье, куда Артур послушно бросил свою сумку. И они поехали.
Сразу же за аэропортом дорога пошла мимо то ли болота, то ли озера, стен выгоревших камышей. В машине было жарко. Старик ехал с поднятыми, давно не мытыми стёклами.
Потом «форд» пополз мимо домишек, сложенных из дикого камня изгородей, из‑за которых торчали ветви деревьев.
«Где же море?» — хотел спросить Артур, горя желанием увидеть наконец вблизи легендарные гомеровские волны. Он уже выстроил в уме точную, как ему казалось, английскую вопросительную фразу, но вместо этого непроизвольно задал вопрос:
— Василиос, you коммунист?
Старик от неожиданности выпустил руль. Двигатель заглох. Машина встала посреди шоссе.
Ткнув пальцем в грудь Артура, Василиос с ужасом отчаяния спросил:
— Кегебе?
Артур с трудом удержался, чтобы не рассмеяться.
— I'm a Russian writer.[5]
Старик завёл мотор, снова взялся за руль. Угрюмо пробормотал:
— Горбачев, Ельцин — но гуд. Ленин, Сталин — гуд.
Артур ничего не ответил. Дискутировать с таким человеком, при таком языковом барьере было невозможно. Да и не любил он спорить о чём бы то ни было. Тем более о политике.
Дорога вела в гору. Справа и слева за каменными заборами стояли двухэтажные дома, крытые красной черепицей.
Моря нигде не было видно. Солнце садилось за горы. Улицы сужались, становились круче. На всём пути странным образом не попадалось ни одной машины, ни одного прохожего.
На крутом перекрёстке двух совсем уже узких улиц «форд» встал. Старик поставил его на ручной тормоз, вылез из машины и поманил за собой Артура.
Тот взял с заднего сиденья сумку, ступил на мостовую. Битый скальный камень, поставленный торцом, образовывал сплошное покрытие. С обеих сторон оно понижалось к середине, где тёк ручей. По нему один за другим плыли увядшие лепестки сиреневого цвета.
Старик обернулся, показал рукой куда‑то налево.
В густой предвечерней тени они прошли мимо нескольких домов. Дома здесь стояли впритык. К каждому парадному входу вели ступеньки из белого мрамора. Когда повернули ещё раз, навстречу со злобным лаем выкатилась собачонка.
Артур приостановился. Старик продолжал манить его за собой.
— Фу! — сказал Артур. Он не знал, как обращаться с греческими собаками.
Собачонка, не переставая лаять, кралась сзади, так и норовя вцепиться в брючину.
Наконец старик указал на ржавую калитку, просунул руку в решётчатое отверстие, с усилием потянул за толстую проволоку.
Щёлкнул замок. Калитка открылась. И Артур оказался в узком дворике, где у самой стены белёного двухэтажного дома росло невысокое дерево с густой кроной, усыпанной какими‑то плодами. Над двориком на крутом склоне горы, все так же впритык до самой вершины теснились другие дома.
Старик покопался в карманах, вынул два ключа на брелоке, протянул. Первым же ключом Артур в два оборота отпер английский замок.
Старик вошёл первым, потянулся к висящему у входа распределительному щитку, защёлкал тумблерами. Потом зажёг свет в передней. Она же служила и кухней. Рядом была другая дверь. Старик открыл её, включил свет и здесь. Перед Артуром предстал туалет, а также душ с электроколонкой для подогрева воды. — Туалет! — торжественно пояснил Василиос, потянул Артура за рукав куртки в другую комнату.
Здесь стоял буфет, круглый стол, четыре стула, широкая, низкая тахта со сложенной на ней стопкой чистого постельного белья. В углу на полочке виднелись иконы. Иисус Христос и Дева Мария смотрели с них, как родные.
Артур опустил сумку на пол, выложенный керамической плиткой, и только хотел сам опуститься на стул в новом своём жилище, как старик поманил пальцем наружу.
Со двора по торцу дома вела вверх крутая одномаршевая каменная лестница с железными перилами. «Как трап», — подумал Артур, поджидая на верхней площадке Василиоса.
Тот указал на замочную скважину. Артур отпер дверь вторым ключом. Сам нашарил на стене выключатель.
Перед ним в электрическом свете предстала большая комната с тремя окнами, закрытыми снаружи деревянными жалюзи и ставнями, с буфетом, столом, покрытым пластиковой скатертью с изображениями древнегреческих кораблей. Справа на тумбочке стоял телевизор, слева на такой же тумбочке — телефон. В дальнем конце у стены виднелась электроплита и мойка из нержавеющей стали.
На белёных стенах в тонких рамочках висело несколько картин: конь, перепрыгивающий через деревянную изгородь, козочки на лугу, мельница на берегу, морской пейзаж с парусником… Было видно, что все это — старые работы, писанные с любовью и тщательностью непрофессионалом.
«Там, внизу, оконце, да и то заслонённое деревом, а здесь открою жалюзи, утром должно быть море света. Там стану спать, здесь работать», — сразу решил Артур. Ему захотелось при помощи старика открыть все ставни и жалюзи. До сих пор он не имел с ними дела. Но старик уже вытянул его наружу, погасил свет, указал на замочную скважину. Артур запер комнату.
Они спустились по лестнице, вышли на погруженную в сумрак улицу. Поверх неё, чуть покачиваясь на тонких проводах, горела редкая цепочка фонариков.
Улица вела все выше в гору. Старик свернул за один угол, потом за другой. Артур в недоумении следовал за ним, опасаясь нападения вредной собаки.
«Многоточьем фонарей что‑то недосказано…» — вспомнилась вдруг строка из стихотворения приятеля давних школьных времён.
Василиос остановился у освещённой витрины, манил пальцем. Старинный чугунный фонарь тускло освещал вывеску, на которой латинскими буквами было выведено — «Taverna».
Артур вошёл за стариком в маленькое помещение, уставленное столиками, покрытыми клеёнкой в голубую и белую клетку. Здесь было пусто. Лишь в правом углу сидела компания пьяниц — четверо исхудалых мужчин и немолодая женщина с распухшим лицом. Две литровые бутылки, обе пустые, стояли перед ними на столе.
Один из мужчин начал петь хриплым голосом. Женщина цыкнула на него. Вся компания уставилась на приезжего, несомненно ожидая алкогольной подпитки.
Старик повелительным жестом приказал Артуру сесть. Тот выбрал столик в противоположном от компании углу. Из‑за стойки появился сонный хозяин таверны в белом переднике. Старик что‑то сказал ему. Хозяин ткнул рукой в сторону стеклянного прилавка. Артур встал, посмотрел сквозь стекло. Выбор блюд оказался невелик.
— Василиос, what do you want?[6] — спросил он, полный благодарности к старику, желая угостить его ужином.
Догадавшись о намерении Артура, старик в ужасе отступил назад. И так, пятясь, скрылся за дверью таверны. Больше Артур его никогда не видел.
«Загадочный человек», — пробормотал Артур. Он указал хозяину на салат из помидоров с зелёным перцем, на тарелку чего‑то похожего на гуляш в соусе, на блюдечко маслин. Потом, решив кутнуть по поводу прибытия на остров, показал и на алюминиевую баночку немецкого пива «Heinicen».
Он сидел за своим столиком, ел, запивал этот нехитрый ужин невкусным пивом. Компания продолжала молча таращиться на него.
Наскоро покончив с едой, Артур громко сказал:
— Bill![7]
Хозяин не спеша появился из‑за стойки и положил на клеёнку листок бумаги, на котором было выведено — 3600 драхм. Артур похолодел. В пересчёте эта сумма равнялась восемнадцати долларам.
Он расплатился и вышел на улицу, понимая, что больше никогда ни в какой здешний общепит не пойдёт. Теперь он догадывался, почему бедный старик Василиос в такой панике покинул злачное место.
Из‑за дверей таверны грянула протяжная песнь пьяниц.
«Если вокруг острова все‑таки есть море, как‑нибудь приспособлюсь ловить рыбу. Буду покупать лишь хлеб, растительное масло для жарева и какие‑нибудь овощи, — думал Артур, шагая под фонарями по булыжной мостовой. — Придётся, как в Москве, завести железный режим экономии. Не помру. Главное — успеть написать за эти месяцы то, что задумал. Главное — успеть, покуда жив, покуда есть фора в три с половиной месяца, сто пять дней и ночей».
От лёгкого ветра качались фонари, качались тени. Он повернул за угол, стал спускаться по мостовой, в центре которой тёк ручей.
«Здесь хоть не будет телефонных угроз, не надо зажигать свет во всех комнатах, держать за зеркалом в передней газовый пистолет…» Он поворачивал направо, налево. И не находил своего дома.
Стоящие по сторонам узких улиц массивные двухэтажные дома казались громадами. Кое–где из‑за жалюзи пробивался свет, что‑то бубнили теледикторы, слышались звуки музыки.
Навстречу по мостовой быстро поднимался подросток в распахнутой куртке.
«Но о чём я его спрошу? — подумал Артур. — Ведь я не знаю адреса. Спрашивать: «Вы не знаете, где я живу? Где я оставил свою сумку?..»
Подросток прошёл мимо.
Теперь Артур Крамер мечтал о том, чтобы раздался лай, появилась злобная собачонка, она могла бы хоть обозначить место, возле которого находилось его жилище. Но собачки не было слышно.
Устав кружить по одним и тем же кварталам, он привалился спиной к прохладной стене какого‑то здания, увидел звезды над тёмным ущельем улицы.
«Господи, стыдно просить. Я в дурацком положении. Помоги мне!» Не успел он взмолиться, как в доме напротив со стуком отворились ставни. Свет из окна упал на Артура, на ржавую калитку с решётчатой прорезью.
Артур понял, что стоит, прислонившись к своему дому.
Поделиться книгой: