Помоги проекту - поделись книгой:
Карл Глоух
Заколдованная земля
Фантастический роман
Предисловие редакции.
Как белое сказочное царство, вечно обвеваемое ледяным снежным дыханием, поднимаются к небу горы Гренландии, пробуждаемые только весной глухим грохотом лавин из своего глубокого сна. Высокие скалы причудливых очертаний, покрытые покровом мрачных лишаев и окутанные туманом, возвышаются среди застывших равнин. Подземные потоки, вдруг загадочным образом вырываясь наружу, стремятся к морю, где ледяные глыбы плывут на волнах, как ослепительно белые лебеди, и где лежат одинокие острова, к аметистовым берегам которых льнут играющие зеленым и синим отливом волны. Зеркальные фиорды, окруженные лабиринтом зубчатых подводных скал, далеко вдаются в землю, получающую свою особую волшебную красоту от ледников. Одинаково недоступно величественны эти олицетворения вечности, у подножия которых теснятся облака, и тогда, когда они горят таинственным светом, озаренные полуночным летним солнцем, и тогда, когда зима торжественно воцаряется в Гренландии, которая в то время, закованная в непроницаемую ледяную броню, становится недоступной ни для какого экипажа с конца сентября до июня...
Гренландия была открыта в 983 году норвежцем Эриком Рыжим, бежавшим в Исландию от преследования за убийство. Принятая, как земля норвежской короны, в 1397 году в унию с Данией и Швецией, она начала заселяться; но в половине XV века колонии, основанные на ней выходцами из Скандинавских государств, подверглись разрушению со стороны флота, пришедшего из Северной Америки под начальством Шретингари. После того Гренландия совершенно исчезла из памяти исторического мира, и в 1727 году, при Фридрихе V датском, она была, так сказать, вновь открыта. Ее тринадцать колоний были разделены на два инспектората. В южной Гренландии лежат основанные в 1721 году Гансом Эдгером колонии Годгааб, Суккертоппен (Сахарная вершина) и Юлеанегааб, а колония Икаминт относится к северной Гренландии. Каждая колония подчинена суперинтенденту и агенту, помощник которого обыкновенно женится на дочери своего начальника, если таковая имеется. В каждом округе есть доктор.
Двенадцать тысяч эскимосов, живущих рассеянно на безотрадных берегах Гренландии, жители западного берега, уже много столетий обращены в христианство стараниями и усилиями гернтуторских миссионеров; обитатели же восточных берегов приняли христианство всего три года тому назад. Все они кормятся, главным образом, рыбной ловлей и охотой на тюленей. Они закидывают сети в прозрачные воды бухты и получают обильную добычу мелкой рыбы. С своих, управляемых только одним веслом и легко накренивающихся, лодок, каяков, сделанных из тюленьей кожи, они умеют ловко поражать гарпунами тюленей. Ежегодно в летние месяцы эскимосы с женщинами и детьми предпринимают большое путешествие, весь день отдаваясь рыбной ловле, ночь же проводя в палатках, которые они разбивают на том месте берега, куда им вздумается пристать в своих лодках и откуда они, при наступлении осенних бурь, уходят к себе домой, где наполняют кладовые привезенными с собою запасами. Зимой они коротают медленно проходящее время рассказыванием сказок. При этом все присутствующие располагаются в живописных позах на семейной постели, занимающей всю заднюю стену единственной комнаты, составляющей весь дом. Рассказчик сопровождает оживленными жестами, поднятием рук, как бы для заклинания, эти сказки, то трактующие величественные мифические сюжеты, то имеющие шутливо-юмористическое содержание и всегда заканчивающиеся словами: «А теперь сказка кончена, и зима стала на столько же короче».
Коптящие лампочки, в которых горит рыбий жир, освещают своим трепетным светом, борющимся с тенями, постоянно скользящими по стенам, эту живописную сцену, между тем, как на дворе стоит непроглядная тьма, нарушаемая только на несколько секунд вспышками северного сияния, и царит гробовое молчание, наполняющее душу грустью одиночества...
Гренландки укладывают схваченные широкой лентой волосы в виде короны, перевитой лентой — у девушек и имеющих детей, но незамужних — красной и зеленой, а у замужних и вдов — черной. На юбку из гагачьего пуха спускается пестрая, подпоясанная кушаком, кофта, украшенная монистами из пестрого стеклянного бисера. Короткие панталоны, украшенные вшитыми пестрыми кожанными полосами, и высокие синие, желтые или красные сапоги из тюленьей кожи дополняют этот оригинальный костюм. Грация и гибкость их движений, их темные, необыкновенно глубокие глаза, плутовская улыбка, постоянно оживляющая их черты, придают им что-то нежно-поэтичное, что делает их очень привлекательными. Особенно в летние вечера, когда заходящее солнце заливает ярко-желтым светом этот белый мир, полный торжественной, как бы напряженно ожидающей чего-то, тишины, и когда море, снежные и ледяные равнины и глетчеры горят яркими переливами красок во всех возможных оттенках до тех пор, пока светило не исчезнет безмолвно в надвигающейся со всех сторон ночи с ее молчаливой тайной сверкающих звезд...
В эту-то малоисследованную страну переносит чешский писатель Карл Глоух действие своего фантастического романа «Заколдованная Земля», окружая несложную его фабулу декорациями своеобразно-живописной и величественно-грозной природы Гренландии, метко прозванной «Ледяной Сахарой».
Язык, которым написан роман, его короткие, отрывочные фразы не похожи на спокойное повествование, а напоминают форму дневника, в который автор, участник этой необычайной экспедиции, как бы день за днем заносит свои впечатления, наблюдения, переживания и ощущения.
ЗАКОЛДОВАННАЯ ЗЕМЛЯ.
Долог путь; далеки дороги, и далеко простираются желания людские.
I.
Директор датской колонии в Гренландии и его милая супруга весьма любезно пригласили меня и Фелисьена Боанэ отпраздновать Щедрый Вечер — канун Рождества вместе с ними в их гостеприимном доме.
Мятели и холодный ветер бичевали убогий Годгааб, а когда их бушевание прекращалось, термометр показывал 30° Ц. ниже нуля. В такие моменты нельзя себе и представить б
В добавление к этому, не воображайте себе, пожалуйста, Годгааба с электрическим освещением, оживленными улицами и блестящими выставками на окнах.
Около приветливой бухточки группируются несколько благообразных деревянных построек. Поодаль от них, на возвышении, стоит небольшой костел с острой колокольней — самое монументальное здание поселка. Остальное составляют несколько дюжин эскимосских хижин — земляных бугров с единственным стеклянным оконцем и узкой трубой из жести.
На берегу лежит ряд вытащенных из воды челноков: каяков и умияков. На Запад отсюда тянется поверхность седого мрачного океана, которому редко-редко улыбается безоблачное небо, а на Восток идут волны покрытых снегом холмов, переходящих в разбросанный альпийский пейзаж, и резкий ветер со свистом несется сюда из бесконечных, покрытых льдом, пустынь центральной области края.
Но кто сегодня стал бы обращать внимание на неприятную погоду?! Кто стал бы заботиться о чем-нибудь там, на Западе, а тем более на Востоке, когда сегодня торжественный, так долго жданный день! С каждым мгновением приближается праздник Щедрого Вечера — кануна Рождества. И тут, на забытом конце света, разливает этот сказочный вечер благодатное тепло поэтического настроения.
В прошлом году провел я Щедрый Вечер в Праге; не удивительно поэтому, что сегодняшние мои воспоминания возвращаются к старому, сумрачному, но столь любимому городу, который раскинулся со своими остроконечными башнями, под мощным силуэтом рисующегося на тяжелом зимнем небе Града.
Получив очень лестное поручение от университета и минералогического отделения музея, уехал я вскоре после праздников через Копенгаген, Фареры и Исландию в Юлиенгааб. Криолитовые рудники Ивигута были первой станцией, где я провел несколько недель, изучая этот интересный, исключительно гренландский минерал.
Блестящие результаты семилетнего научно-изыскательного путешествия минералога L. Giesecka не давали мне спать, и я постепенно поднимался на север через Фридрихсгааб до Годгааба, где и остался на зиму.
Как зимняя станция на Гренландском побережье — Годгааб, действительно, превосходен. А обходительность и гостеприимство директора колонии и остального служебного персонала сделали очень приятным мое пребывание здесь. В чистой и теплой своей каморке я мог работать над статьей, предназначенной для сборника пражской Академии.
И как раз в Годгаабе встретился я с Фелисьеном Боанэ. Вскоре мы сделались друзьями.
Это был сухощавый, нежного сложения брюнет с голубыми глазами, всегда безукоризненно одетый.
Фелисьен представлял из себя интересное явление в художественном мире. То была новая разновидность репортера — репортер-художник.
Он изъездил почти целый свет. Его гениальные художественные, комические и экзотические эскизы наполняли известнейшие «магазины», ежемесячники и иллюстрированные журналы. Большие издательские фирмы спорили из-за него друг с другом, и заработок его был блестящ. Тем не менее, Фелисьен одним рисованием не удовлетворился.
Заполняя свой альбом эскизами, он не забывал и своей записной книжки, полной любопытнейшего «фольклора». Старые мифы, сказки и примитивные песни диких племен он заносил туда с одинаковым восхищением. Свободные же минуты он посвящал своей большой страсти — охоте, и с иронической серьезностью умел рассказывать невероятнейшие охотничьи приключения во всех частях света. Коротко говоря, живой темперамент Фелисьена делал из него прелестного компаньона. Он искрился остроумием. Самым увлекательным образом он мог рассказывать тысячи остроумнейших вещей.
Целый день в поселке царило необычайное движение. Праздничные приготовления были в полном ходу. Во втором часу пополудни все население собралось в костел, где производился экзамен школьникам. Затем всех зашитых в кожи эскимосских карапузов супруга директора одарила большими свертками со смоквой.
А когда колония восторженно пропела рождественские гимны, в домах чиновников и в хижинах туземцев пошли приготовления к празднику. Отовсюду несся приятный запах, и железные печи дымились во-всю. Годгаабские эскимосы не могут себе представить рождественского торжества без огромнейшего количества горячего кофе. Это их главный напиток, за который они готовы пожертвовать всем.
И на самом деле, невероятно, какая масса этого напитка истребляется здесь в течение рождественских дней. Хороший тон требует, чтобы в каждой хижине было заготовлено достаточное количество кофе, которым можно было бы угостить всех визитеров.
Вечером мы все сидели в доме директора колонии, в теплой, уютно освещенной комнате.
Сам директор, доктор Бинцер, пастор Балле, судостроитель Фредериксен, Фелисьен Боанэ и я вместе с тремя европейскими дамами колонии образовали общество около длинного стола. Разговор быстро принял веселое и сердечное направление.
Появилась хозяйка и села с нами, а нам не оставалось ничего иного, как воздать должную честь ее выдающемуся хозяйству и ее кулинарному искусству.
Телятина, оленьи окорока, жареные куропатки, овощные консервы и закуски, в доказательство этого, исчезали почти с магической быстротой. А когда, наконец, появилась рождественская елка, — рождественская гренландская елка, с трудом и искусством составленная из ветвей можжевельника, пристроенных к выкрашенному шесту, елка, искрящаяся огнями и блестящей канителью, — торжество достигло своего апогея.
Каждый из нас получил какую-нибудь мелочь на память об этом празднике. При пунше и черном кофе настроение поднялось окончательно. Фелисьен прямо-таки блистал своими причудами. Раздавались взрывы смеха. Наконец, Фелисьен, подняв стакан горячего пунша, встал, чтобы увенчать произведенное впечатление торжественным шуточным спичем.
Его прервал шум в передней. Явился какой-то запоздавший визитер, который не позволял себя спровадить. Он хотел лично говорить с директором колонии. Наконец, его впустили.
Эта сцена помнится мною до мелочей — так она врезалась в память. Ведь с этого момента, думается мне, началась та невероятная и мрачная история, которую решаюсь я рассказать, не застрахованный от того, что ее примут за мистификацию.
Появился маленький, но коренастый эскимос. Башлык его тимиака (куртки) с головы у него был откинут, и из-под дикой чащи его смоляно-черных волос удивленно светилась пара добродушных черных глаз.
Он был одет, как и все остальные охотники поселка, в штаны из тюленьей кожи и «камиккеры» — обувь из того же материала. Куртка, около шеи и концы рукавов были обшиты черным собачьим мехом. Ну, конечно, это был всем нам хорошо известный Даниил, лучший охотник на моржей и тюленей в Новом Герренгуте.
И когда, моргая при свете рождественской елки, стал он тут, с круглым, блестевшим от жира лицом, с неестественной и растерянной улыбкой на широких губах, я вдруг заметил, что он что-то держит в своей руке. Это был мертвый замерзший ворон. И теперь еще я ясно представляю его затянутые голубоватой перепонкой глаза, его перебитое крыло и растрепанные, смоченные тающим снегом перья. Добряк Даниил держал мертвую птицу осторожно за одну лапу и, казалось, был в страшном недоумении, что с ним делать.
Все общество собралось около эскимоса. Тем не менее, Даниил ни с кем, кроме самого директора, не хотел говорить. Когда, наконец, все затихло, и директор спокойным голосом стал задавать вопросы, все мы вскоре узнали, что случилось.
Назад тому три дня Даниил отправился в Амераник-фиорд на охоту за дикими оленями. Он шел снегами, спускался по склонам и долго напрасно тратил силы в поисках добычи, пока, наконец, по счастливой случайности, ловким выстрелом из своей допотопной «бухалки» не застрелил большого, жирного «тугтута». В награду он тотчас же на месте полакомился сырым содержанием оленьего желудка, — эскимосским деликатесом первого сорта.
Взвалив добычу на плечи, эскимос отправился назад, как вдруг увидел ворона, сидевшего на пригорке. Этот ворон начал делать какие-то невероятные движения и отчаянные скачки на снегу.
Даниил остановился, скинул с плеч оленя, приложился, выстрелил и увидел, что и на этот раз не промахнулся. Осторожно добравшись, он потихоньку поднял добычу.
Его удивление превратилось в ужас, когда он заметил, что ворон зацепился когтем одной лапы за что-то привязанное среди перьев на его шее. Все эти обстоятельства показались милому Даниилу очень подозрительными. Кто знает, что за чертовщину содержит в себе маленький мешочек, привязанный кожаным шнурком на птичьей шее?.. Даниил не хочет иметь с ним ничего общего. В конце концов, может-быть, тут какой-нибудь домовой или другая нечистая сила, какой-нибудь «тупилик», с которым шутить вовсе не полагается.
В первый момент Даниил решился было уйти, предоставив ворона самому себе, но потом, после короткой и тяжелой внутренней борьбы, пережив натиск суеверия, поднял ворона, не забывая, понятно, и оленя.
Это случилось назад тому три для. Даниил сумел бы добраться домой к сочельнику, но пришлось запоздать ни с того, ни с сего, и Анна, его жена, дрожит теперь от страха в Новом Герренгуте над чашкой кофе и ломает голову, почему не возвращается Даниил.
Так вот какова была история.
Директор колонии взял мертвого ворона из рук Даниила, похвалил его за его добросовестность и сообразительность, и эскимос получил большой сверток конфет и винных ягод для своей Анны, чтобы сладостями вознаградить ее за горькие минуты ожидания. Потом эскимос отогрелся на кухне и исчез, сияя от удовольствия, как полнолуние, довольный самим собою и всем остальным светом. А мы стояли около мертвого ворона, лежавшего на столе у рождественской елки.
— Это маленький рождественский сюрприз, — сказал Фелисьен, — если только это не неуместная шутка. Но подобная шутка в сочельник была бы шуткой злостной.
Я был с ним вполне согласен. Затем уже Фредериксен перерезал шнурок, который был так затянут, что должен был мешать бедному ворону глотать крупные куски, если к тому у него представлялась возможность.
Мешочек был из желтой кожи, как раз такой, в каких продают карманные часы. Директор осторожно перерезал шелковые нитки.
— Бумага! — воскликнул доктор Биндер.
— И исписанная! — добавил пастор Балле.
Показался белый исписанный листок, завернутый в промасленную бумагу. Он был исписан на обеих страницах несколькими строчками мелкого письма.
Нас охватило понятное возбуждение. Развернутый листок моментально очутился под непосредственным светом лампы. Лицо директора сначала выразило удивление, потом разочарование. Но одновременно раздались два восклицания:
— По-русски!
— По-французски!
Это крикнули я и Фелисьен. Несколько строчек было написано нервной, старческой рукой.
И ни слова больше. Ни числа, ни месяца. И никакой подписи. Дважды повторенное слово, словно крик, о значении которого мы не имели ни малейшего понятия.
Весело горели свечки на рождественской елке. Пунш издавал приятный запах, но мы долго глядели друг на друга, не говоря ни слова, охваченные каким-то меланхолическим удивлением в разгар рождественского веселья.
II.
Из всех нас Фелисьен больше всего углублялся в загадочную записку. Бывшее в ней незнакомое слово возбуждало его воображение. Он утверждал, что этого слова нельзя приравнять ни к одному из известных наречий чукчей, эскимосов или индейцев Северной Америки. Что же означает оно? Откуда пришло это удивительное сообщение? Если судить по географической широте, оно могло притти с оконечностей Северной Азии, равно как и из Америки. Но для безошибочного определения места не хватало географической долготы. То были вопросы, на которые не доставало ответа.
Оставалось неясным также, откуда прилетел ворон, так несчастливо покончивший свою жизнь от пули Даниила. В
Доктор Бинцер склонялся к мысли, что необходимо искать загадочное место там, где указанная параллель пересекает западные берега Гренландии. Он нашел достаточное число приверженцев.
Потратив даром массу остроумия для разрешения этих загадок, Фелисьен Боанэ обратил свою живую фантазию в другую сторону.
Письмо было адресовано женщине. Кто такая эта Надежда Головина? Молода она и красива или стара и дурна? Фелисьен пытался набросать в своем альбоме портрет ее, как он рисовал ее в своем воображении. Действительно ли адресатка находилась в Гренландии, на самой северной станции западного берега? Что ей там было нужно?
Что касается меня, то я постарался взглянуть на все дело самым трезвым образом. Я был убежден, что тут надо усматривать отдаленные признаки душевной болезни писавшего незнакомца. Однако, нельзя было отрицать и того, что во всей этой истории есть оттенок правдоподобия.
Директор припомнил, что по осени прибыло из местностей северного инспектората несколько каяков, и эскимосы рассказывали о каких-то чужеземцах, приплывших на рыболовном судне.
Сообщения их звучали, впрочем, неопределенно, а наступившая зима и непогода сделали невозможным сношение с северным береговым пунктом.
Говоря правду, со всем этим пока нам нечего было делать. Фелисьен видел, к своему сожалению, что не может лично отдать письмо адресатке, и на все лады изливал свою злость на то, что до сих пор не было установлено как следует сношений со всеми станциями Гренландии при помощи беспроволочного телеграфа.
В последующее время я был сильно занят своими работами. Мною было предпринято несколько минералогических экскурсий, которые окончились с хорошим результатом.
Мы были вполне отрезаны от мира. Чтобы освежиться, мы предпринимали временами прогулки на лыжах в глубь фиорда и с наслаждением стреляли белых куропаток и песцов. В стрельбе и ходьбе на лыжах Фелисьен был неоценимым учителем, и я быстро приобрел большую ловкость в обоих видах спорта.
Альбом Фелисьена также наполнялся превосходным образом. Короче, мы не теряли времени.
К концу марта и началу апреля погода начала становиться все хуже и хуже. Сильные снежные бури чередовались с резким ветром, делавшим невозможным пребывание на чистом воздухе. Ни одно судно не появлялось вблизи берегов. Казалось, весь свет забыл о нас. Мне очень хотелось оставить Годгааб, чтобы познакомиться с севером. Я не решался покинуть Гренландии, пока не исследовал еще вполне необыкновенно интересного побережья на север от семидесятой параллели. Фелисьен не хотел отставать от меня.
Мы намеревались воспользоваться ближайшей береговой шкуной Торгового Общества, как только она появится у берега. Это стремление постепенно начало превращаться в манию.
Нашей аккуратной ежедневной прогулкой стало путешествие на холм, где на высоком шесте развевался красный датский флаг с белым крестом. Оттуда мы видели боровшиеся с туманами каяки эскимосов, возвращавшихся с охоты на тюленей или убегающих от бушующего моря.
Свое скверное настроение лечили мы у милейшего доктора за черным кофе и сигарами, лечили картами или очень любимой в поселении шахматной игрой. Таким образом у нас был основательный случай усовершенствоваться в терпении.
12 апреля, когда мы — не скажу, чтобы в наилучшем настроении — отправились на обычный наблюдательный пункт, с берега послышался долгий восторженный крик.
«Умиарсуит!..»
Во всей колонии настало страшное возбуждение. Выбегали из домов и хижин и в суматохе бегали по берегу. С полдюжины каяков с быстротой выстрела отделилось от берега и нырнуло в туман. И снова тот же крик:
«Умиарсуит!.. Умиарсуит!..»
Это эскимосское слово чарующе подействовало на Фелисьена.
— Судно! Слышишь? Радуйся, наконец-то судно!
Он чуть не задушил меня от восторга. Мы вернулись и спешили к берегу гораздо быстрей, чем обыкновенно.
Сквозь тонкий, еще не поднявшийся от воды, туман мы увидели элегантный абрис приближающегося судна, прекрасной паровой трехмачтовой шкуны, черная с белой полосой труба которой оставляла за собою сливающийся с туманом хвост дыма. Вскоре потом послышался грохот приветственных выстрелов.
С равнины им ответил гордый выстрел из мортиры. Судно стало. Оно имело датский флаг, но, к великому удивлению всех, то не было судно торговой компании криолитовых копей и даже не китоловное судно.
А из последних осенних сообщений нам было известно, что на север не собиралось ни одной экспедиции ни из Европы, ни из Америки. И мы почувствовали себя обманутыми, когда удостоверились, что это судно частного лица. Наша надежда разом двинуться дальше на север начала основательно бледнеть.
Но случилось иначе. Когда через час собрались мы в директорском помещении, нас представили Христиану Снеедорфу, владельцу шкуны «Gorm den Gamle». Я увидел пред собой старика атлетического сложения, голубоглазого, смуглого, с сильно посеребренными русыми волосами, великолепный тип ютландца, с патриархальной бородой.
Пока я только знал со слов доктора Бинцера, — говоря мимоходом, доктор умел непостижимым образом давать точные и аккуратные сведения обо всем возможном, — что Христиан Снеедорф был большим богачом.
В Копенгагене ему принадлежали два доходных пивоваренных завода, земельные участки на острове Фальстере и залежи фарфоровой глины в Рённе. Он был также акционером большого Северного Телеграфного Общества и криолитовых копей в Ивигуге. Вечно неутомимо-предприимчивый, хладнокровно-деятельный. Его глаза под густыми белыми бровями светились живой энергией. В них не было и следа старческой покорности или дряхлости, но большое выдержанное спокойствие, которое обнаруживалось им и по отношению ко всем окружающим. Приватно он занимался на философском факультете. Его увлечение, страсть — естественные науки и география. Он бездетный вдовец. Пресытившись удачными спекуляциями, он отдался в настоящее время путешествиям для удовольствия.
Поделиться книгой: