Помоги проекту - поделись книгой:
В этом я убеждаюсь, когда, приглядевшись, прислушавшись, быстро перехожу на левую сторону шоссе. Слава Богу, ни одна машина не вынырнула из‑за поворота.
А здесь, на неогражденной территории вокруг замка и вообще мёртвая тишина. Подойти вплотную к полуразрушенным стенам, дотронуться до их замшелой поверхности почему‑то хочется. Но циничная улыбка дьявола и здесь подстерегает меня.
Ногу поставить некуда. Весь подход к замку покрыт иссохшими за лето кучками испражнений туристов. Сплошь!
Путешествуя по Средней Азии, мы с отцом Александром Менем не раз видели то же самое вокруг драгоценнейших памятников древних цивилизаций. «Человеческий фактор!» — иронически сокрушался он, и все- таки осторожно шёл вперёд, чтобы увидеть, дотронуться, приласкать седую древность.
Лишь следуя его примеру, заставляю себя дойти до наглухо закрытого входа, у которого укреплена покрытая грязью и пылью доска — «охраняется государством». Мне хочется счистить хотя бы эти наслоения. Протягиваю руку с платком к чудом неразбитому стеклу доски.
В стылом воздухе слышен какой‑то щелчок. Потом другой. Словно услышал звук курка. Оглядываюсь. Как будто, никого.
Спешно возвращаюсь к шоссе, пережидаю, пока наверх надсадно прокатит трайлер, гружённый сосновыми стволами. Перехожу на свою, правую сторону, снова пускаюсь в путь. Туман странным образом не поднимается выше краёв ущелья. Если бы Хасан за это время проехал мимо, он, несомненно, разглядел бы меня у замка.
Иду по краешку шоссе, то по асфальту, то по гравию. Все устлано расплющенными пачками от сигарет. Кажется, весь набор — от дешёвого «севера» до заокеанского «Мальборо».
Над всем этим, и надо мной высоко–высоко парит какая‑то серьёзная птица.
…Что ж это были за щелчки? Звуковая галлюцинация? Нелепая жизнь, нелепые занятия. Опиши я все это Жанне, расскажи в Москве, все бы завидовали. А я хочу есть, давно замёрз, несмотря на ходьбу. Да и приустал уже.
Руль. Большой автомобильный руль, вцементированный в каменную пирамидку на краю пропасти. Искусственные цветочки. Гранёный стакан на деревянной полочке. Могила шофёра.
Внизу сквозь туман виднеется измятый, ржавый «икарус». Вернее, его остов.
Сверху слышится рокот мотора. Оглядываюсь. Может, мой «газик»? Нет, жёлтые «жигули» с фотографией Сталина на лобовом стекле.
Притормаживают возле меня, чуть притирая к пирамидке с рулём. Усатый водитель в шляпке с узкими полями приспускает правое стекло:
— Здравствуй! Довезти до города?
— Спасибо. Я с вами вроде незнаком.
— Все тебя знают. Ты — писатель, поэт. Как Расул Гамзатов!
— С чего это вы взяли?
— Пишешь сты–хы! — он смеётся как‑то гадко.
Я пытаюсь понять его, вглядываюсь.
— Что надо? Езжайте своей дорогой, — замечаю торчащий из‑под неплотно закрытого «бардачка» тонкий ремешок от фотоаппарата. Догадываюсь, там, возле замка, меня зачем‑то фотографировали.
— Ладно. Увидимся, ещё придёшь ко мне в гости, — снисходительно говорит он, отъезжает.
Ёлки–палки! И я вынужден шагать ему вслед. Едет он медленно, всё время будет наблюдать за мной в зеркальце заднего вида…
Решительно опускаюсь на крутой склон, покрытый жухлой травой. Туман внизу редеет. А сверху, кажется, пробивается солнышко. Идиллия. Усталый путнику могилы шофёра. Гранёный стаканчик на полочке. Грязный, захватанный.
…Такое впечатление, что я уже где‑то видел этого типа. Может быть, без узкой шляпки. В гостинице? На студии? Нет, нигде я его видеть не мог. Очень мал круг общения: Вадим, Шамиль Асланович, Хасан с семьёй, случайные люди на студии, вроде режиссёра будущей картины Ремзика. Или его приятеля — художника той же будущей картины — Рафика.
Когда позавчера ездили на выбор натуры, нашли колоритнейший аул. Высоко в горах, со средневековыми сторожевыми четырёхугольными башнями грубой кладки. Режиссёр Ремзик озабоченно сообщил мне и своему метру Вадиму — «Ох, боюсь, чтобы не получилось, как у Висконти или у Феллини!» «Не бойся, не получится! — потрепал его по плечу Вадим. — Лучше узнай, есть ли здесь хоть одна живая душа. Я бы попробовал козьего сыра, Шамиль говорит — целебный. Можно было бы купить с собой в город, в гостиницу».
Я был убеждён, что в этом царстве камня живой души нет, быть не может. Но художник Рафик, которому, несмотря на его какое‑то детское имя, лет сорок пять, с готовностью устремился обегать насупленные каменные сакли, редко разбросанные по склонам, и через полчаса явился к нашему микроавтобусу, своему тёзке «рафику» с одетыми в чёрное длинными старухами. В руках у них был белый сыр, бутыли с молоком и лепёшки. «Гут! Зеер гут!» — вскричал Вадим.
Сыр, с моей точки зрения, отвратителен, молока я не люблю, лепёшки оказались чёрствые.
Рафик снова куда‑то убежал. Пока все остальные жевали, я пытался понять, где, каким образом аборигены добывают воду, есть ли тут дети, и если есть, как они могут произрастать среди холодного царства камня.
Старухи отвечали невнятно, показывая куда‑то вниз, и я понял, что за водой приходится спускаться далеко. Вокруг не было видно ни деревца, ни куста.
Уже пора было ехать назад в город. Рафик не появлялся. И тут я почему- то начал нервничать, стал поддразнивать режиссёра Ремзика; прицепился к его кожаной куртке, вельветовым джинсам, замшевым туфлям и черным очкам, сказал, что во всех странах это униформа бездарностей при кино. Между прочим, он имел несчастье на днях показать Вадиму и мне свою предыдущую, первую, картину и две, так называемые, художественные короткометражки. Это ужас. Я корчился во тьме просмотрового зала, рвался уйти. Но Вадим цепко удерживал меня, нашёптывал — «я сам его руками сниму фильм, всё будет пристойно, не волнуйтесь. В крайнем случае, замените свою фамилию в титрах псевдонимом».
Тогда вот так же вдруг выглянуло солнце. И, наконец, явился художник будущего киношедевра Рафик. Согнувшись, он нёс на спине тяжеленный мешок. Как оказалось, с репчатым луком. Откуда там взялся лук, где и кто его вырастил? Рафик погрузил свою добычу в «рафик» и, отдуваясь, сообщил, что это — гонорар, оплата его труда за роспись стен местного колхозного клуба. Фресками! Что он имел в виду под этим словом, трудно даже представить. Как и то, что здесь, в этом царстве старух и камня имеется клуб. Теперь Рафик был озабочен проблемой реализации лука на городском рынке. Самое ужасное, что я что‑то съязвил по этому поводу на обратном пути в город, пока режиссёр Ремзик мне не шепнул, что у Рафика одиннадцать детей, жена умерла во время последних родов, и он воспитывает их вместе с тёщей. Сказать про себя — «Прости меня, Господи!» легче, чем подойти к человеку и, глядя в глаза, попросить у него прощения. Я этого не сделал. Прости меня, Господи!
Отсюда, с края ущелья, где я сижу у могилы шофёра, далеко видна равнинная часть этой страны. Горы за моей спиной. Отвесные, уже кое–где покрытые на вершинах и склонах снегом. Проглянувшее солнце кренится к западу. Становится ещё холодней. Пока не поздно, пора кончать с этой горной романтикой, возвращаться в город, в душное тепло гостиничного номера, где можно при помощи кипятильника заварить крепкого чая… Поганого. Тбилисской фабрики.
Только встаю, сверху деликатный сигнал автомобиля. Вот он, наконец, мой долгожданный «газик».
— Салам алейкум, Хасан! Что стряслось?
— Ой, извините, опоздал на целых четыре часа. Думал, вы уже в городе. Звонил в гостиницу — вас нет, звонил Шамилю Аслановичу — у него тоже нет.
— Откуда же ты звонил? — усаживаюсь рядом, блаженно откидываюсь на брезентовую спинку сиденья.
— От Руслана.
Мы съезжаем крутым серпантином шоссе, Хасан рассказывает, как, оставив меня гулять на верхнем перевале, поехал вниз, по другую его сторону, к какому‑то своему знакомому чабану добывать выделанную шкуру барана для Вадима Юрьевича. Вадим всем уши прожужжал, прося, а, по сути, требуя, достать оную шкуру, желательно бесплатно, как презент известному московскому режиссёру. Хасан договорился, что шкура будет. Но не бесплатно. По госцене. И теперь перед ним дилемма — самому за неё платить, или же объяснять всё Шамилю Аслановичу. Что по каким- то местным обычаям нежелательно, некрасиво, не соответствует широте кавказской натуры.
— Пошли его вон!
— Кого? — переспрашивает Хасан.
— Вадима! Юрьевича! С чего это ты должен тратить хоть копейку для ублажения московских гостей?! Закатили нам тогда такой пир, да ещё меня спать оставили!
— А вы нам всю свою рыбу! — смеётся Хасан. — До сих пор Надя размораживает то форель, то карпа, даёт детям. Я и задержался‑то из‑за них: заехал по дороге в один аул к Руслану, своему родственнику. Он для детей масло дал, орехи грецкие, пять килограмм баранины, индюшку зарезал. Пока всё это делалось, собиралось, я помнил о вас. Да Руслан и его жена не пускали, затеяли отсепарировать ещё и мёда из сот, достать зимние груши из подвала… Пока то да се, время вышло… Думал, вы уже давно в городе. Вот, думаю, завезу ему в гостиницу орехов и меда… Всё было хорошо?
— Всё было хорошо, Хасан. Слушай, случайно не знаешь, кто бы это мог быть — такой худощавый человек с усиками, носит узкополую шляпу, ездит в «жигулях» жёлтого цвета, фотографирует.
— Какой номер машины?
— Не обратил внимания. По–моему, ваш, местный.
— Наверное, Агузаров — редактор газеты, как раз того района, где я был у Руслана.
— Хасан, я мог его видеть где‑нибудь раньше, до сегодняшнего дня?
— Часто в городе бывает. И у Шамиля Аслановича. Оба члены обкома.
— Понятно, — отзываюсь я, хотя ничего в этой их жизни мне непонятно, да и понимать не хочется. Странно только, что редактор газеты говорит — «сты–хы».
И тут вспоминаю: в обкомовской столовой я его видел! Вот где! Когда мы на днях обедали там с Вадимом. Поймал на себе взгляд этого человека, сидевшего через столик или два от нас с какими‑то толстыми, задушенными чёрными галстуками партийными чиновниками. Внимательный, между прочим, был взгляд, изучающий.
— А где вы его видели сегодня?
— Неважно. Слушай, Хасан, не знаю, зачем я понадобился Шамилю Аслановичу, но прежде чем ехать на студию, должен хоть умыться в номере, немножко прийти в себя. Потом созвонюсь и, если надо, сам доеду к нему на автобусе, ладно?
— Это как вы хотите. Я с машиной в вашем распоряжении. Могу подождать у гостиницы.
Проезжаем мощный, похожий на бетонную крепость, пост ГАИ, втягиваемся в транспортный поток, со скрежетом вливающийся в город. Не зря Шамиль Асланович погнал меня дышать воздухом гор. В лёгкие словно вливается яд.
— Хасан, адавай по дороге приостановимся у Главпочтамта. Вдруг мне письмо? Я уже несколько дней не справлялся.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Она не любит меня. Не любит. Правильно, что уехал. Жанна — болезнь. Моё затянувшееся вот уже на полтора, нет на два года, сумасшествие. Все мысли, поступки, вращаются вокруг этой женщины, чужой жены. Один из самых страшных грехов. За что и карает меня Бог. Так мне и надо!
Девятый час. При тусклом свете дождливого утра и электричества стою в своём номере у рукомойника, торопливо стираю в нём две верхние рубашки. С минуты на минуту зайдёт Вадим, наевшийся своих огурцов, и мы должны будем ехать на студию. Первый съёмочный день в павильоне. Зачем мне там торчать — непонятно! Видимо, чтобы оправдывать расходуемые на меня средства. После съёмок должен зайти в бухгалтерию, получить выписанные деньги за сценарий. Потом предстоит встреча с Шамилем Аслановичем, к которому я так и не поехал вчера, что наверняка является проявлением неблагодарности. В самом деле, относится ко мне как отец родной. Лучше, чем к Вадиму. Почему? С другой стороны, все его благорасположение не за свой, за государственный счёт.
Когда стираешь в умывальнике, да ещё туалетным мылом, приходится особо тщательно оттирать воротнички и манжеты. Мог бы затеять постирушку вчера вечером, но письмо Жанны полностью выбило. Если не любит, если я её сковываю, зачем всегда пишет — «целую»? Или это для них, для женщин, проформа, ничего не стоящее словцо?
Так! Воду выключили. Горячую. А вот и холодная иссякает. Придётся оставить обе намыленные рубашки в умывальнике. Авось к вечеру, когда вернусь, вода будет, достираю, развешу на плечики сохнуть.
— Готовы? Опаздываем. — Вадим в своём сером французском пальто с артистически поднятым воротником, расчёсанной на пробор лысеющей головой заходит в номер. — Ждал вас внизу, в ресторане к завтраку, нам приготовили салат из моих огурцов. Последних.
— Ничего. Ограничился чаем, — отвечаю я. И когда, спустившись, мы садимся в поджидающую нас чёрную «волгу», спрашиваю — Вадим, каким образом вы стираете здесь своё белье? Отдаёте горничной?
— Зачем? — удивляется он. — Выбрасываю.
— То есть?
— Ну, просто выбрасываю. Достаточно состоятелен, чтобы возить с собой чемодан абсолютно новых вещей. Поношу четыре–пять дней, выбрасываю. И никаких забот.
— Ведёте жизнь миллионера! — вырывается у меня.
Ловлю себя на сокрушающем чувстве зависти. Этот фраер одевает себя во все заграничное, и, знай я, куда он выкидывает свои рубашки, если не врёт, ещё неизвестно, что бы я сделал… Рубашкам, которые я сейчас отстирывал, по много лет. Воротничок на одной из них махрится. Это — ещё отцовская ковбойка.
Нас подвозят не к жалкому административному корпусу студии, а ко входу в один из двух съёмочных павильонов. Это — высокие здания из розоватого бетона, роскошные, изысканной архитектуры. Может быть, сделавшие бы честь и самому Голливуду.
Вахтёр в вестибюле сообщает, что меня просят срочно зайти к кассиру. Перехожу через двор, заставленный новенькими тонвагенами и лихтвагенами, в старый административный корпус, поднимаюсь на второй этаж, где расположена бухгалтерия.
Оказывается, у кассирши заболел ребёнок, и она специально пришла, чтобы выдать мне деньги и вернуться домой. Получаю свою четвертушку гонорара, командировочные, гостиничные. Для меня это большие деньги. Если кормиться только в обкомовской столовой, ограничиться по утрам, как сегодня, хлебом с мёдом и чаем, можно в Москве протянуть зиму, а может быть, и часть весны.
Стоя в сумрачном коридоре у прорезанного в железной двери оконца кассы, расписываясь в ведомости, слышу весёлый голос Земфиры, пожилой секретарши директора студии:
— Получили деньги? Шамиль Асланович вас караулит, просит к себе!
Что ж, чудный момент, чтобы искренне поблагодарить и выяснить, когда, наконец, я смогу сматывать удочки.
— Все в порядке? Деньги получили? Подсаживайтесь сюда к столу, знакомьтесь. Этот человек — мой брат, близнец, родился на десять минут раньше меня. Он, как видите, мой черновик. — Шамиль Асланович смеётся, откидываясь на спинку кожаного кресла.
— Здравствуйте, — протягиваю руку сидящему сбоку огромного письменного стола на редкость уродливому человеку. На плоской пустыне округлого лица торчит огромный нос, как сквозь маску глядят маленькие щёлочки глаз, протянутая ладонь корявая, задубелая, без двух пальцев.
— Султан, — глухо доносится из безгубого рта.
Шамиль Асланович — гигант, голова в седине, словно в серебряном шлеме, красавец, море обаяния. А этот — страшноват, как инопланетянин.
После шока, вызванного первым впечатлением, доходит: человек был подвергнут радикальной пластической операции.
Между тем, Шамиль Асланович принимает из рук секретарши поднос с двумя стаканами чая, вазочкой с печеньем, блюдечком с нарезанными кружочками лимона, достаёт из стоящего за его вращающимся креслом шкафа с баром бутылку французского коньяка «Наполеон», две хрустальные рюмки.
В ответ на мой удивлённый взгляд, поясняет:
— Султану категорически нельзя спиртного. — Достав из ящика стола пухлый конверт, протягивает брату. — Больше дать не могу.
Тот берет конверт, выходит из кабинета.
— Водил бензовоз. Попал в катастрофу, — говорит Шамиль Асланович, наливая в рюмки коньяк. — Строит дачку. Своими руками. Прекрасный каменщик, руками всё умеет делать. А головой — дурак. Особенно после катастрофы, после реанимации. Год пролежал в больницах. Между прочим, мечтает заполучить вас в гости. Хочет сделать подарок.
— Я же с ним только познакомился! Что все это значит?
В сердцах рассказываю о вчерашней встрече в горах с владельцем жёлтых «жигулей».
— Кто он? Что ему надо? Фотографировал меня.
— Это наверняка Казбек Агузаров, редактор районной газетки, «поэт», чтоб не сказать хуже. Как‑то Расул Гамзатов по пьянке написал предисловие в его книжке стихов — «Здравствуй, брат мой Казбек!». Теперь всюду говорит, что он родной брат Расула Гамзатова. Мерзавец! Под это дело даже съездил по бесплатной путёвке в Болгарию!
— Ладно, Шамиль Асланович, не будем осуждать…
— Не будем! При случае, за то, что осмелился нагло приставать к вам, своё получит. Почему не пьёте коньяк? Не каждый день угощают «Наполеоном»!
— Не каждый. Спасибо.
— Кстати сказать, нравятся вам стихи Расула Гамзатова?
— В грош не ставлю, — честно отвечаю я, рискуя тем, что меня выставят из кабинета, из города, из республики, — их напоказ трое — Гамзатов, Кулиев, Кугульдинов. Как должно быть знаете, все, кроме Гамзатова пострадали от сталинизма. Теперь все—депутаты Верховных Советов, воспевают красоты своих гор и степей, борются за мир. Все трое — способные люди, если только это не способности их переводчиков. Словно заговорённые, в упор не видят правды жизни. Вы сами спросили. Уж не взыщите!
— А может быть, мы с вами просто завистливые люди, — говорит Шамиль Асланович. — Признаться, я тоже понять не могу, почему их сборники расходятся огромными тиражами, переводятся в странах народной демократии.
— Потому что, для русского читателя, мозаика, из которой они, и не только они — но и многие писатели — составляют свои сочинения, эта мозаика экзотична: степи, горы, море, орлы, сакли — вообще Кавказ. Прекрасная питательная почва для псевдопоэзии, псевдофилософии. Для русского, а тем более, для иностранного читателя экзотический фантик заменяет отсутствующую конфету. А вы сами кого на самом деле любите из поэтов?
— Лермонтова.
— Нет, Шамиль Асланович, из современных.
— Лермонтова. Жена Хасана открыла мне целый мир через его стихи и прозу. Я и свой Кавказ начал понимать, когда по–настоящему прочёл «Демона», «Героя нашего времени». Как вы думаете, можно поставить «Демона» в кино?
— Шамиль Асланович, ради Бога, не делитесь ни с кем этой мыслью! Для начала слепят мультфильм, все опошлят. А Надя действительно настоящий лермонтовед. Был у них в гостях.
Поделиться книгой: