В замке и около замка

— Тем, что ее мамаша была родной дочерью барина, а ее дядя — духовным лицом. Начхать на это! У моей тети, говорят, есть где-то мельница, но какое мне дело, если она мелет не для меня. От такого родства столько же пользы, сколько от старой тряпки. Да, да, все из-за того, что старая Караскова не хотела смешивать свою благородную кровь с батрачьей и мучила своих детей. После ее смерти жить им стало легче и лучше; Иозеф зарабатывал много, у Катержины было вдоволь работы у господ. Она хорошо одевала своего мальчика Войтеха. Я с удовольствием смотрела на них, когда они шли втроем из церкви. Любо было поглядеть! Боже мой, как недолго им пришлось жить вместе! Когда я сейчас смотрю на нее, плакать хочется. Как-то она дала мне юбку, и не раз я получала от нее горшочек супа. Не будь я так стара и бедна, что самой есть нечего и негде голову приклонить, я поделилась бы с ней всем, что у меня есть. Пока я жила в комнате, я иногда ходила ей помогать, но когда им пришлось перебраться в каморку, все кончилось. Она не хотела больше ничего принимать от меня, говоря, что у меня самой ничего нет.

— Боже! — начала снова одна из женщин, когда та умолкла.— У меня мурашки по спине бегают, когда я вспоминаю, как упали леса с Карасеком. Я как раз была на той улице и вдруг слышу крик: «Иезус, Мария, леса у Опршалка упали! Карасек убился!» Я видела Караскову, она была бела как мел, когда бежала туда. Лучше бы господь сразу взял его к себе, чем человеку так долго мучиться,— у нее сохранилось бы по крайней мере несколько дукатов и ей не пришлось бы побираться.

— Скажите, пожалуйста,— проговорила старуха,— так только говорится, но за любимого человека можно отдать всю кровь. Катержина была рада, что ее мужа принесли живым. Она ухаживала за ним, день и ночь работала, чтобы добыть ему все необходимое. Она всегда говорила, что не жаловалась бы, если б он остался в живых, хоть и калекой. В то время бог помог ей родить второго мальчика. Но и это ее не сломило. Однако спустя десять недель муж ее все-таки умер, и тогда у нее словно крылья подрезали. Она слегла и с тех пор еле ноги таскает.

— Однако, говорят, что ей много помогали; госпожа Опршалкова, с дома которой упал Карасек, постоянно что-нибудь ей посылала.

— Эх, милые, кто одевается в дареное, ходит без юбки. Долго быть щедрым дело трудное. А попрошайничать Катержина не станет. Она многое распродала, когда муж был еще жив; сами знаете, если комару вырвать ногу, сразу и кишки полезут,— болезнь, потом слабость — и готово дело.

— Но ведь она раньше много шила на господ.

— Шила, пока жила в хорошей комнате, а когда поселилась в каморке, ей перестали доверять хорошую работу, давали только починку или вязать чулки. Что она за это получала? Конечно, такая несчастная, больная женщина с двумя детьми каждому в тягость. Войтеха хотели взять пасти гусей, а она не отпустила его, вот и начали ее ругать, что она много о себе думает и не заслуживает жалости. А что бы она, бедняжка, делала без этого мальчика, ведь он нянчит ребенка, когда она сама не может. Но какая от этого польза, теперь ей уже совсем плохо — кто заступится за бедняжку? Один бог ей поможет... Кто не знает, что такое несчастье, тот и не поверит.

— Если нет своего угла, то и голову негде приклонить. Говорят, сегодня сюда приходил барин, сказал, чтобы батраки не пускали к себе ночлежников и чтобы люди не спали вповалку, потому что опять появилась моровая болезнь.

— Я сама там была,— добавила одна батрачка,— когда утром приходил барин; он сказал, чтобы мы не пускали к себе ночлежников, проветривали каморки и не ели всякой дряни. Ну и оборвала же я его, мои миленькие. «Барин — сказала я,— мы будем охотнее есть мясо и клецки, чем крапиву, лебеду и картофель, только будьте добры платить нам столько, чтобы мы могли покупать все это; богатый ест, что хочет, бедный — что имеет. Мы проветривали бы наши каморки, но окна открывать нельзя, потому что, как вы изволите видеть, в раме только одно стеклышко, а рама эта прибита к стене. Дверей мы не открываем, так как боимся, чтобы кто-нибудь не взял то немногое, что у нас есть, когда мы уходим из дома на целый день. И картофель мы вынесли бы из комнаты, если бы имели возможность хранить его где-нибудь в другом месте. Мы и ночлежников пускать не станем, если вы, барин, снизите нам квартирную плату». Он не ответил ни слова и ушел, как будто его укусила собака. Но я все-таки отвела душу и подумала: «Теперь ты будешь знать!»

— Умирать никому не хочется — ни бедняку, ни тем паче богатому, но смерти не избежишь, крестом ее не прогонишь и не упросишь. Почему же нам не помогают, если за нас боятся? — сказала старуха.

— А что же вы думаете, разве пес лает ради деревни, а не ради себя? Он боится за свою шкуру. Зачем нам помогать, пока мы не умираем с голоду, времени будет достаточно и после,— опять сказала та же насмешница.

— Ну, вот,— снова начала старуха,— когда в прошлом году появилась комета, люди говорили, что это не к добру. Так и получилось. Дорогие мои, чем дальше, тем хуже, да спасет и не оставит нас господь бог!

— Если бы не было нуждающихся, не грело бы солнце! — воскликнула насмешница.

— Ты с самого рождения дерзка на язык,— сказали ей другие.

— Я сердита на нашего барина,— продолжала она,— на самом деле тридцать рейнских за такую каморку — разве это дешево? Если хотят проявить к нам какую-то милость, пусть устроят за эти деньги человеческое жилье, а не скотское. Мы здесь долго не останемся, ему придется позаботиться о других рабочих. А мы пойдем к помещику. Там тоже много не заработаешь, но зато не будешь считаться последним человеком, как здесь. Мой муж справится со всяким делом. А если ничего другого не найдется, никто не станет меня попрекать детьми,— этого я простить барину не могу, и оттого я сегодня сама отказалась от работы, даже мужа не стала ждать. Он, наверное, согласится со мной.

— Вот как? — удивились все.

— Кто позволит себе попрекать человека детьми, тот против бога... А вы знаете, что я ему сказала?

— Нет, не знаем, расскажи. Уж больно ты смелая, Дорота.

— Как только я ему ответила, когда он стал говорить о чистоте, он ушел, но, вероятно, рассердился и вскоре пришел снова. Сказал, что у него потерялся цыпленок и что мы, наверное, знаем, кто его взял. Подумать только! Я готова была вцепиться ему в волосы.

— А вчера я сама видела,— отозвалась одна из женщин,— как жена приказчика варила цыпленка.

— Ну, вот вам. А если сказать ему об этом, он не поверит. Ну, я ответила, что ничего не знаю. Тут он начал ругаться, что у каждого из нас куча детей, что мы лодырничаем, и поэтому нам нечем их кормить, что мы воруем и господам приходится нас содержать. И я сказала,— при этом Дорота, подбросив охапку соломы, подбоченилась и ее глаза вспыхнули гневом,— я сказала: господь бог знает, почему он нам больше доверяет детей, чем господам, на нас, бедняках, весь мир держится, и еще много кой-чего высказала я ему и в конце концов отказалась от работы.

— Хорошо поступила, мы все рано или поздно так сделаем. Боже мой, они не хотят, чтобы у нас были дети! А кто работал бы на господ, если бы нас не было?

— Они жиреют на наших мозолях. А наш брат не наестся, не согреется, не оденется — и его же за это упрекают. Боже мой, когда у нас что-нибудь будет?

— И для нас наступит царство небесное, о бедняках бог думает! — сказала старуха.

— Эй вы там, о работе, что ли, забыли и открыли заседание сейма? О чем вы там языком чешете? — раздался голос стоявшего у ворот приказчика.

— Работа сделана, а заседание закрыто; жаль, что вы пораньше не пришли, вы могли бы послушать, о чем мы говорим,— оборвала его Дорота, бросая последнее свясло в кучу.

3

Пока женщины во дворе судачили о Карасковой, она с детьми шла по дороге к лугу; дойдя до сада, села у креста на траву. Войтех уже перестал плакать и ел полученную от матери картофелину. Это был красивый мальчик, похожий на мать. Но суровая рука нищеты уже успела стереть здоровый румянец с его лица, в его больших умных глазах не было детской беззаботности и веселья, трогающих нас при взгляде на детей. Глаза Войтеха, тусклые и печальные, особенно когда он смотрел на изможденное лицо матери, светились большой добротой и умом, необычным для его возраста.

Дети богатых долго остаются детьми и радостно проводят детские годы. Они огорчаются, только когда им не дают игрушек, или что-нибудь им не удается, либо их наказывают родители. У них только одна забота — учиться. Легки бывают тучки, которые омрачают их небо. Детям бедняков незнакомы такие радости. В самом раннем возрасте перед ними раскрывается жизнь во всей своей наготе, со всеми своими страданиями и скорбью. Холодным резким дыханием сдувает она с нежного цветка детской души тонкую пыльцу, стирает сверкающие краски, как мороз сжигает едва распускающиеся бутоны.

Войтех, совсем маленький мальчик, уже должен был стать опорой матери и ее единственным другом. Едва он научился отрезать себе хлеб, как уже помогал ей зарабатывать его. Когда она могла работать, Войтех, сам еще ребенок, ухаживал за братишкой, как настоящая нянька. Он хорошо справлялся с этим. Ему трудно было носить малыша на руках, он садился с ним на порог возле каморки, качал его, пел ему, как это делала мать, пока ребенок не засыпал. Когда же он просыпался, Войтех играл с ним, успокаивал его тем, что мама сейчас придет и возьмет его, разговаривал с ним, и хотя бледный, болезненный ребенок не понимал, что ему говорят, он все же смотрел на брата и слушал. Войтех утешался сам рассказами об отце и лучших временах.

— Милый Иозефек,— говорил он ребенку,— если бы папа был жив, он часто приносил бы нам белую булочку, яблоко, и мы жили бы куда лучше. Малыш, папа нас очень любил. Однажды он купил мне на ярмарке коня и трубу, но Гонзик Голубович потом сломал ее. Папа сажал меня на колени и рассказывал, я трубил, а он пел мне: «Едет, едет мальчик-почтальон». Если бы папа был жив, мы не жили бы в каморке, у нас была бы хорошенькая комнатка, в какой мы жили у Зафоуков. Погоди, маленький, когда ты подрастешь, я покажу тебе окна той комнаты. У мамы были там цветы, и, когда она шила, я сидел около нее и смотрел в окно. У нас были стол, стулья и картинки, а я спал на постельке с периной. Ты бы спал со мной, малыш, если бы был тогда на свете. На завтрак мы ели суп, на обед тоже суп и еще что-нибудь, а по воскресеньям — мясо. По воскресеньям я ходил с мамой и папой в церковь, а после обеда — в рощу, папа пил пиво, а мне покупал булочку. Там играла музыка. Ох, малыш, какое это было: время! А сейчас у нас ничего нет.

Это были отрадные воспоминания мальчика о раннем детстве, но они слишком быстро тускнели, и он всегда оплакивал то беззаботное время.

Когда Караскова с детьми расположилась около креста, она положила Иозефека на траву и укрыла его юбкой, которая была спрятана в свертке. Кроме этой юбки, в нем было еще немного рваного белья и маленький деревянный конь. Войтех прятал его, как память об отце, и не хотел давать Иозефеку, пока тот не научится играть.

— Что же мы будем делать, дети? — грустно спросила, Караскова, поглядев на бледного ребенка, над личиком которого Войтех держал как зонтик широкий лист лопуха.— Куда мы денемся? Как я могу надеяться на помощь чужих людей, когда стала в тягость тем, кто знает меня и для которых я работала, пока хватало сил?

— Замолчите, мамочка, замолчите, пойдем в деревню,— помните, старая Дорота нам посоветовала пойти в деревню. Там нам не откажут в милостыне и позволят ночевать на сене. Погодите, я попрошу какого-нибудь крестьянина, чтобы он оставил нас у себя, а я буду ему за это даром пасти гусей, увидите, они согласятся, и вам будет легче.

— Ах, сынок, я верю, что нам будет легче в деревне, если бы мне немного помог господь, я бы шила крестьянам, хотя теперь уже поздно. Как я доберусь туда, если не могу держаться на ногах, они отяжелели, отекли.

— Пойдем потихонечку, мамочка, я понесу Иозефека сам, а вы можете опереться на меня.

— Ах, дитя мое,— вздохнула мать и, взяв мальчика зз руку, расплакалась.

От жалости к матери Войтех тоже залился слезами, Иозефек проснулся, его личико сморщилось, как будто и он собирался плакать.

— Что с тобой, жучок? Хочешь есть и пить? У тебя в ротике пересохло? Боже, а мне нечего тебе дать! — причитала мать и, взяв холодные ручки ребенка в свои, стала дышать на них.

— Мамочка, я побегу в замок, может выпрошу там что-нибудь и куплю Иозефеку молока, подождите здесь! — вскочил Войтех и тут же собрался бежать.

— Нет, Войтех, не ходи в замок, помнишь, как тебя недавно выгнали оттуда. Не ходи, тебя могут там побить.

— Меня выгнал лакей, он водил там собачку, которая на меня залаяла. Старая Дорота сказала, что если я пойду в замок, то чтобы шел на кухню, тамошний повар добрый и подает нищим. Или, может быть, я пойду к ключнице, она дает каждому нищему по крейцеру. Не бойтесь, мамочка, я постараюсь, чтобы лакей меня не увидел.

— Это тебе не поможет. Чтобы попасть в замок, куда бы ты ни направился — на кухню или куда-нибудь еще, ты все равно должен пройти мимо привратника; если даже ты не увидишь никого, не забывай, что там привязаны большие собаки, они лают на каждого прохожего — и тогда выходит привратник.

— Я пойду садом — забор там низенький, перепрыгнуть легко, и я как-нибудь доберусь кустами до кухни.

— Ох, мальчик, никогда не ищи таких путей, иди всегда прямо. Везде есть люди, сторожа могут увидеть, они схватят тебя и спросят, куда идешь ты, как бы не осрамиться. Берегись этого, дитя.

— Ну, я не пойду так, мамочка, пойду прямо, дай только бог, чтобы никого не встретить, а до кухни я доберусь,— сказал мальчик и, решительно повернувшись, направился в замок. Мать осталась одна с ребенком.

Солнце сильно жгло, но малышу было холодно, несмотря на то, что под ним была перинка и он был закутан в юбку; даже дыхание матери не согревало ему ручки. Глаза его были обращены к синему небу и не смотрели на мать, ротик судорожно подергивался, личико исказилось, он тяжело дышал. Мать смотрела на него со страхом, ведь он всегда улыбался ей, гладил по лицу и любил обвивать ручкой ее шею, а сейчас впервые даже не взглянул на нее. Иозефек был от рождения хилым и слабым ребенком. Ему было уже около года, но он еще не говорил и не умел сидеть. Тельце его исхудало, и когда мать целовала его ручки и ножки, она всегда плакала и думала: «Для тебя было бы лучше, если бы бог взял тебя»,— но в следующее мгновение она горячо прижимала его к сердцу и готова была отдать за его здоровье и жизнь всю кровь до последней капли. Когда Караскова увидела, что ребенок так сильно изменился, ее охватило тяжелое предчувствие, и, ломая руки, она с громким плачем опустилась на колени у подножия креста.

— Отец небесный! Смилуйся, у людей нет к нам жалости, позови нас к себе; святой Иозеф, помолись перед отцом небесным за невинного страдальца ребенка и за свою Катержину. Смилуйся, я в полном отчаянье! — причитала она надрывающим сердце голосом.

Долго молилась и плакала Караскова, пока не услышала голос Войтеха, бежавшего из замка с радостным криком. Она поглядела на ребенка и, увидев, что он закрыл глаза и стал дышать ровнее, сказала подходившему мальчику, чтобы он не шумел.

Войтех подбежал радостный, взволнованный.

— Ма-ма, мамочка, посмотрите, что у меня есть! — запыхавшись, воскликнул он и вытащил из одного кармана большой кусок жаркого, из другого — краюху хлеба, сладкий пирожок и огрызки мяса и булочек; все это он положил на колени матери, радостно глядя на ее удивленное лицо.

— Правда, вы удивлены? Но это еще не все. Подождите! Закройте глаза и не открывайте их, пока я не скажу: «Пора».

Мать машинально сделала то, о чем просил мальчик. Он вытащил из штанов завернутую в бумажку серебряную монету в двадцать геллеров, взял руку матери, повернул вверх ладонью, положил на нее монету и сказал тихо: «Пора». Мать открыла глаза и, увидев деньги, даже испугалась.

— Ради бога, кто тебе дал это, сынок? Какой дорогой ты шел?

— Прямо мимо привратника, мамочка. Прихожу к воротам, а там сидит толстый привратник и поет. Я подумал: «Хорошо, что он поет, он не рассердится, когда я попрошу его пропустить меня на кухню, чтобы выпросить у повара остатки какой-нибудь еды».

— Милый мальчик,— сказал он,— я не смею пускать туда ни одного нищего, а повар едва ли даст тебе что-нибудь. Иди во двор, там тебе скорее подадут милостыню.

— Я был там недавно,— сказал я,— они выругают меня, если увидят.

— Эх, так ты, наверное, озорник, тебе и подавать не стоит,— сердито сказал привратник, и мне стало обидно. Я рассказал ему, кто я и что вы и Иозефек больны. Он вышел, принес мне из дома эту краюху хлеба и сказал, чтобы я приходил за хлебом каждый день, но только к воротам. Я хотел попросить у него крейцер, чтобы купить молока, но постеснялся. Когда я уже собирался уходить, к нам подошла какая-то барышня из замка. Привратник обратился к ней:

— Не найдется ли у вас, Кларинка, для этого мальчугана чего-нибудь к завтраку? — и тут же рассказал ей о папе и о том, что он хорошо знал его.

Кларинка спросила меня о вас, и когда я ей все рассказал, она заплакала и принесла мне все это и монету. Она, наверное, добрая, мамочка. Она сказала мне, чтобы я каждый день в два часа приходил к привратнику и что господин Когоут — так зовут толстого привратника — будет всегда давать мне какую-нибудь еду для всех нас. Если же его не будет на месте, то я все равно узнаю, где искать пищу. Потом она погладила меня по голове и так хорошо на меня поглядела, как вы. Видите, мамочка, еще утром, когда я шел с вами, мне словно нашептывал кто-то: «Иди в замок».

Мать ничего не ответила, положила еду на траву, опустилась на колени перед крестом и начала молиться. Мальчик стал на колени возле нее.

Поблагодарив бога, пославшего ей благодетелей, женщина начала делить пищу. Она хотела дать Войтеху самые большие и лучшие куски, но он не согласился.

— Мамочка,— сказал он,— у меня хорошие зубы, дайте мне что-нибудь потверже, что помягче — оставьте себе, а сладкий пирожок и куски булочки — Иозефеку. Как он удивится! И молоко он тоже получит — сейчас я сбегаю за молоком.

— Нет, поешь сначала, он еще спит. Пойди за молоком к Гайковой — это близко. Она честная женщина и нальет тебе полную кружку. Много раз предлагала она мне молока для каши, но я стеснялась ходить за ним, у нее достаточно своих забот. Подкрепись, мальчик, потом пойдешь. Боже, какие вкусные вещи! — И мать с сыном принялись за еду.

Кто-то из состоятельных горожан, проходя мимо и видя, что сидящие у креста едят мясо, подумал: «Вот тебе и нищие! Это называется — они умирают с голоду; видно, им живется неплохо. И что лучше всего — им не нужно ни о чем заботиться».

Мать и сын съели все с аппетитом.

— Хорошо господам. Боже! И такую пищу получает, говорят, каждый день барынина собачка, даже лучше.

— Ну, сынок, кто имеет много, тот охотно транжирит.

— А почему господа не дают нищим?

— Сытый голодного не разумеет; если бы они знали, как плохо живется народу, они бы, вероятно, давали охотнее, но они этого не знают, милый. Когда ты снова увидишь ту добрую барышню, скажи ей, что если найдется для меня какая-нибудь работа, то я, когда, бог даст, немного окрепну, с удовольствием сделаю для нее все что угодно. Господь наградит ее за все,— сказала мать, складывая в узелок оставшиеся куски. Сладкий пирожок она положила возле ребенка, а крошки отнесла на муравьиную кучу.

— Пусть и у них будет праздник! — проговорила она. Войтех взял сладкий пирожок и положил его на юбку, которой был укрыт братишка, чтобы он, как только проснется, тотчас же увидел лакомство.

— Теперь я побегу за молоком, чтобы порадовать Иозефека, а то он от голода такой печальный, видите, мамочка? Вот уже несколько дней, как он мне не улыбается. Сейчас он очень бледный и холодный.

— Ах, я боюсь, что Иозефеку нельзя ничем помочь,— грустно сказала мать, снова усаживаясь около ребенка.

— Можно, мамочка, не плачьте, подождите, ему будет хорошо; помните, вам как-то сказал доктор, что он поможет ему. Дайте мне деньги и научите, что сказать.

— Вот тебе деньги, отнеси их Гайковой, она даст тебе кружку молока и сдачу мелочью, хорошенько спрячь деньги и расскажи ей, где нам бог послал их.

Войтех взял у матери монету, сунул ее в карман и хотел бежать, но вдруг Иозефек открыл глаза и посмотрел на него.

— Иозефек! — воскликнул Войтех, взял пирожок и хотел поиграть с братишкой, прежде чем уйти, но голос матери испугал его.

— Оставь! — воскликнула она и, положив руку на холодный, как лед, лобик ребенка, испуганно закричала: — Иозефек! Иозефек! Ты не узнаешь меня? Дитя мое! Бог с тобой! — она наклонилась к его личику так, чтобы он видел ее, но его глаза постепенно стекленели. Мать приложила дрожащую руку к его сердечку, ей показалось, что оно еще бьется.— Иозефек! — воскликнула она, всхлипывая.

— Иозефек! — плача, позвал Войтех.

Ребенок открыл ротик, словно улыбаясь, и легко вздохнул, как спящий птенчик. Это был его последний вздох.

— Что с ним, мамочка? — испуганно спросил Войтех.

— Умер! — беззвучно ответила мать и, сраженная горем, повалилась на землю возле мертвого ребенка.

4

Портной Сикора жил в маленьком домике. Земли у него не было. Он был отцом пятерых детей, а зарабатывал плохо. Возвратясь домой после скитаний по свету, он получил так много работы, что едва справлялся с ней. Каждый хотел одеваться у нового портного, приехавшего из Вены и шьющего по последней моде. Сикора взял несколько подмастерьев, женился, и дела у него пошли так хорошо, что он купил себе домик. Однако из Вены приезжали и другие портные. Они становились мастерами, и даже более известными, чем Сикора, не потому, что он шил хуже, но оттого, что новые мастера высоко ценили себя, при встрече целовали руки барыням и разговаривали только о князьях и графах, на которых работали в Вене. Они привозили с собой красивые модные журналы, шили по ним, и каждый думал, что если получит пиджак от этого нового портного, то станет таким же красивым, как нa картинке. Сикора перестал нуждаться в помощи даже одного подмастерья, у него остались только старые заказчики, которые любили шить удобные вещи и требовали не то, что модно, а то, что добротно сшито. Но они не любили много платить, и к тому же их было мало, так как, кроме Сикоры, в местечке работало еще около двадцати портных.

К счастью, Сикора шил домашнюю одежду также и для управляющего замком, праздничную тот выписывал из Праги, чтобы она была моднее. Но привыкший к удобной одежде управляющий не мог ни согнуться, ни поклониться в костюме из Праги, и он отдавал ее Сикоре переделывать. Портной распарывал сюртук, перешивал его, и когда управляющий поворачивался в нем перед зеркалом, поднимал руки, размахивал ими, изгибался во все стороны и нигде не жало, он с наслаждением говорил:

— Ну, теперь мы попали прямо в точку!

Он платил Сикоре три-четыре дуката за перешивку, у него получался удобный сюртук, сшитый по журналу.

Однако шить новые костюмы приходилось  не часто.

Сделав однажды сюртук, заказчики носили его по нескольку лет, а затем перелицовывали. За перелицовку много платить не хотели, хотя возни с ней было больше. Сикора был вынужден искать себе дополнительный заработок. Честный, порядочный человек, он не брал много за работу, и денег у него было мало. Он был не требователен, жена его, тихая, скромная женщина,— тоже. Дети их охотно учились. Одного из них отдали в Прагу, учеником к слесарю. Сикора ежегодно ездил туда, чтобы посмотреть, как ведет себя сын, мать всегда старалась послать ему белья, а отец копил деньги, чтобы сшить и, как он говорил, «сунуть» ему что-нибудь из одежды. Две девочки-близнецы учились шить, чтобы потом поступить на хорошее место или просто кормиться шитьем, двенадцатилетний мальчик после окончания школы тоже собирался учиться ремеслу, а шестилетняя девчушка вертелась около матери.

Итак, Сикора, к счастью, шил и управляющему, который посоветовал ему арендовать господский сад подле замка, и когда Сикора, послушавшись, заложил свой домик, чтобы получить нужную для этого сумму, помог apeндовать сад по сходной цене. Сикора был доволен, что ему повезло,—черешни уже созрели, казалось, что и другие фрукты тоже уродились. Можно было надеяться на хороший доход.

 Вставая и ложась, Сикора просил бога, чтобы он убеpeг фрукты от грозы и града. Он построил себе в саду около замка сторожку, и так как не был пока занят сбором и продажей фруктов, то мог еще шить. Жена или дочери приносили ему в сад поесть. На ночь приходил к нему сын и помогал сторожить.

От креста до сада было недалеко. Сидя на скамеечке около сторожки, Сикора видел, как Караскова расположилась с детьми, как убежал Войтех, и слышал радостные возгласы, когда он вернулся.

«Бедняги получили, наверное, щедрую милостыню; что бы им такое могли дать? Куча раков (это была любимая поговорка портного)!» — подумал он.

Когда он увидел, что, помолившись, Караскова с мальчиком начали есть, он запел божественный гимн и продолжал работать, не глядя по сторонам. Вдруг громкий плач и крик нарушили тишину. Испуганно подняв голову от работы, Сикора прежде всего увидел, что Катержина лежит на траве у креста и над ней рыдает Войтех.

«Нужно посмотреть, что с ней случилось; господи помилуй, она похожа на тень!» — подумал портной и побежал к кресту.

— Что случилось? — спросил он еще издали.

— Ах, господин Сикора, у нас умер Иозефек,— ответил сквозь слезы Войтех.

— Может быть, это показалось только?

— Нет, он холодный и не двигается.