Помоги проекту - поделись книгой:
Я неоднократно предлагал Маше развод, но она не соглашалась. Нас связывала дочка, да и сам развод мог поломать Машину карьеру и отразиться на служебном положении тестя.
Время шло, несколько раз меня отправляли на принудительное лечение, и после этого какое-то время я не выпивал. Но потом неизменно срывался, и всё начиналось по новой.
К знахарке Маша притащила меня едва не силой.
— Она творит чудеса, — уверяла Маша, — после неё люди не то, что пить бросают — от рака, бывает, излечиваются. Прошу тебя, Рома, вреда ведь от этого не будет. А если что будет, так только польза.
8. Левая ветка. Станция техобслуживания
Я сидел в глубоком кресле за столом в небольшой, но очень светлой комнате, и глядел на устроившуюся в таком же кресле знахарку. Идя к ней, я ожидал встретить страхолюдную бабку со злыми змеиными глазами. Теперь приходилось привыкать к тому, что вместо древнего анахронизма передо мной вполне современная, молодая и симпатичная женщина. Глаза, правда, у неё действительно оказались необычными, только не змеиными, а, скорее, кошачьими, большими, круглыми и зелёными. Какое-то время она, не поднимая их, сидела, опустив голову и предоставив мне изучать её. Потом внезапно вскинула их на меня, и я едва не отшатнулся: настолько резким, пронзительным и неприятным оказался её взгляд.
— Ко мне редко приходят такие, как ты, — тяжело вздохнув, сказала знахарка. — Последний раз, помнится, это произошло лет сто пятьдесят тому назад.
— Простите? — я решил, что ослышался. — Вы сказали — сто пятьдесят лет?
— Около того. Но я ещё не уверена, иногда и такие, как я, ошибаются. Будь так любезен, покажи ладони.
Я ошалело протянул вперёд руки. Она взяла их в свои, коротко осмотрела, отпустила и откинулась в кресле.
— Ошибки нет, — сказала она устало. — Тебе тридцать шесть лет. Из них первую половину ты прожил до разлома, а вторую — после.
— Извините, не понимаю, — признался я. — Да, мне тридцать шесть, ну и что? О каком разломе идёт речь?
— А вот это тебе виднее, о каком. Я лишь вижу, что разлом был. Тот, который твою жизнь надвое развалил.
— Теперь понятно, — сказал я. — У меня действительно случилась в жизни трагедия. По моей вине, восемнадцать лет назад. Но какое это имеет отношение к…
— А говоришь, что понимаешь, — прервала меня знахарка и усмехнулась кривовато. — Ничего ты не понимаешь. Жизнь у тебя не одна, как у всех прочих. А несколько, как лишь у немногих. Сейчас ты живёшь ту, что себе определил, когда случился разлом. Счастливую. Это тебе повезло, редко у кого из таких, как ты, первая жизнь оказывается счастливой. Значит, на разломе ты верное решение принял. И поэтому несчастная жизнь от тебя в стороне прошла.
Наступила пауза, я пытался переварить то, что услышал. Неожиданно я поймал себя на том, что отношусь к происходящему серьёзно, а не как к дурному спектаклю, на который всё это сильно смахивало.
— Вы мою жизнь считаете счастливой? — спросил я, прерывая паузу.
— Я не считаю, я вижу. Живёшь ты безбедно, дочь у тебя, жена красавица. На передок, правда, слабовата, ну, да таких много. По курортам ездишь, по заграницам. Ешь вкусно, с бабами спишь вволю, на работе не горбатишься. Выпиваешь, я гляжу, сильно, да кто сейчас не пьёт? Что, скажешь, несчастливо живёшь, а?
— Да пропади оно пропадом, такое счастье. «Вкусно, вволю, не горбатишься», — передразнил я знахарку. — Разве в этом дело?
— А в чём же? В этом, в этом. Или, может быть, ты поменять хочешь? На ту жизнь, другую, что после разлома в сторону откололась.
— Хочу, — сказал я, глядя ей в глаза. — Куда прикажете идти менять?
— Да ты уже, считай, пришёл. Я твой обменный пункт и есть, если не передумаешь. Что ж, действительно, что ли, рискнёшь, парень?
Не знаю, что на меня в этот момент накатило. Я встал и со всей силы грохнул кулаком по столу чуть ли не у неё перед носом, но знахарка даже не шелохнулась.
— Банкуй, — выдохнул я ей в лицо. — Я меняю.
9. Развилка
— Повторять не буду, — сказала Маша нарочито спокойным голосом. — Если ты пойдёшь туда, между нами всё кончено.
10. Правый поворот
Я смотрел на Машу с минуту, потом пожал плечами, прошёл на кухню и сел за стол. Налил себе из початой водочной бутылки и залпом выпил. Закусил коркой хлеба, отдышался. Меня не оставляло назойливое и гнетущее ощущение, что всё это однажды уже происходило со мной и закончилось скверно.
Мы быстро поужинали. Ощущение дежавю всё усиливалось и под конец стало почти невыносимым.
— Пойдём, пора спать — сказала Маша.
Я встал. Я чувствовал, что сейчас натворю нечто ужасное, и это нечто будет уже не исправить.
Я двинулся к входной двери.
— Рома, не ходи, — встала у меня на пути Маша. — Рома, прошу тебя, не ходи!
Я отстранил Машу и вышел наружу. В окнах Катиного дома горел свет. Я посмотрел на часы: прошёл час с тех пор, как мне привиделась человеческая фигура во дворе её дома.
Я выскочил на Финляндскую. Быстрым шагом преодолел расстояние между домами. Пригнувшись, добрался до освещённого окна и заглянул в него. То, что я там увидел, снится мне в ночных кошмарах и по сей день.
Отвратительная волосатая туша нависала над распростёртой на полу окровавленной Катей. Её лицо оказалось повёрнуто ко мне — боже мой, что я успел прочитать в Катиных глазах!
Я заорал, нет, не заорал, взревел и что было сил ударил обоими кулаками в стекло. Оно треснуло и раскололось, и я, отскочив назад, оттолкнулся от земли и прыгнул головой вперёд прямо в обрушившийся на меня дождь стеклянных осколков. Я перекатился через подоконник, упал на пол, а в следующий момент эта сволочь бросилась на меня. Я умудрился извернуться и из положения лёжа нанести встречный удар ногой в пах. Он согнулся от боли, а я откатился назад, вскочил на ноги и рванулся к нему. Кровь заливала моё изрезанное осколками лицо, сквозь кровавое марево я едва видел происходящее и лишь в последний момент разглядел у него в руке нож.
Я прыгнул на этого гада, и мы, сцепившись, рухнули на пол. Я оказался сверху и секунду спустя сомкнул руки на его горле. Я обезумел от ненависти, я душил его и бил головой об пол, и продолжал душить и бить даже после того, как он умер.
Потом в доме появились люди, я вскинулся им навстречу, и в этот момент меня пронзил кинжальный прострел жуткой боли. Я попытался встать, но боль взорвалась во мне и опрокинула на пол. Я потерял сознание.
11. Трасса. Правая ветка
Я провалялся в больнице почти полгода. Я стал инвалидом: один из нанесённых мне ножевых ударов достиг позвоночника и задел спиной мозг. В результате полностью потеряла подвижность левая нога. Врачи прятали глаза в ответ на вопрос, смогу ли я когда-либо передвигаться без костылей.
Первое время Маша не отходила от моей койки. Потом стала появляться реже, а месяц спустя приходить перестала. Промучившись несколько дней, я попросил телефон и позвонил ей. Трубку снял Машин отец. Он велел мне больше не звонить никогда. Что ж, я ожидал этого, я и сам знал, что теперь о женитьбе на Маше можно забыть.
Я лежал в двухместной палате, о выписке не могло быть и речи: наряду с травмой спинного мозга у меня оказались множественные повреждения организма, а один из ножевых ударов пробил лёгкое и задел аорту. Однажды врач сказал, что у меня было немного шансов выжить, и он сам удивляется, как это мне удалось.
Так я и валялся на койке, подумывая о том, как бы ловчее наложить на себя руки. Это продолжалось до тех пор, пока дверь в мою палату не открылась, и в неё не вошла Катя. Я знал, что она тоже в больнице с множественными повреждениями и травмами. Больше я не знал ничего и гнал от себя все мысли о Кате. Воспоминания о моменте, когда я увидел её распростёртой под тушей кровавого маньяка, вгоняли меня в бешенство, доводили до рвоты и нервных срывов.
Катя вошла и остановилась в дверях. Я смотрел на неё, сжав зубы, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Это была прежняя Катя, она ничуть не изменилась, разве что стала чуть бледнее, и из глаз исчезло то самое Катино выражение доброжелательной доверчивости. Сейчас это были просто Катины глаза, печальные, чистые и беззащитные.
А потом из глаз её брызнули слёзы.
— Рома, — сказала она сквозь них, — что же я наделала, Рома.
В этот миг во мне что-то сломалось. Я задохнулся перехватившим горло спазмом. Мир перевернулся у меня перед глазами, опрокинулся и, обрушившись, нанёс удар. Боже мой, она сказала, она… она… обвинила в том, что случилось, себя.
Мы с Катей поженились через месяц после того, как меня выписали из больницы. Тот гад, которого я убил, кровавый нелюдь, садист по кличке Муфлон, лишил Катю возможности иметь детей. Мы удочерили двухмесячную девочку-подкидыша. Её назвали Анечкой. Катя бросила университет и устроилась воспитательницей детского сада, чтобы быть поближе к дочке. Я пошёл работать сторожем на склад, на большее я стал неспособен. Помимо того, что левая нога так и не обрела подвижность, меня мучили постоянные недуги и головные боли — последствия так и не залеченной до конца травмы аорты.
Мы еле-еле сводили концы с концами. Дачу в Репино пришлось продать — у нас катастрофически не хватало денег. Я неоднократно просил Катю разойтись со мной, она наверняка нашла бы себе подходящего парня, достойного её и согласного взять вместе с ребёнком. Всякий раз после этого она плакала, а я просил прощения и говорил, что люблю её.
Близких друзей у нас не было. Так или иначе, люди, с которыми мы пытались общаться, с удивлением смотрели на Катю, живущую с инвалидом-мужем. И я, и она буквально чувствовали разговоры, ведущиеся за спиной. В результате мы превратились в старательно избегающих общества нелюдимов.
К знахарке Катя притащила меня едва не силой.
— Она творит чудеса, — уверяла Катя, — после неё люди не то, что на ноги встают — от рака, бывает, излечиваются. Прошу тебя, Рома, вреда ведь от этого не будет. А если что будет, так только польза.
12. Правая ветка. Станция техобслуживания
Я сидел в глубоком кресле за столом в небольшой, но очень светлой комнате и глядел на устроившуюся в таком же кресле знахарку. Вопреки ожиданиям, она оказалась вполне молодой, современно выглядящей миловидной женщиной.
— Ко мне редко приходят такие, как ты, — сказала знахарка. — Последний раз это произошло лет сто пятьдесят тому назад. Разумеется, я не беру в расчёт повторные визиты.
— Простите? — я решил, что ослышался. — Вы сказали — сто пятьдесят?
— Около того. Итак, тебе тридцать шесть лет. Из них первую половину ты прожил до разлома, а вторую — после.
— Извините, не понимаю, — признался я. — Да, мне тридцать шесть, ну и что? О каком разломе идёт речь?
— А вот это тебе виднее, о каком. Я лишь вижу, что разлом был. Тот, который твою жизнь надвое развалил.
— Теперь понятно, — сказал я. — У меня действительно случилась в жизни трагедия. Восемнадцать лет назад. Но какое это имеет отношение к…
— А говоришь, что понимаешь, — прервала меня знахарка и усмехнулась кривовато. — Ничего ты не понимаешь. Жизнь у тебя не одна, как у всех прочих. А несколько, как лишь у немногих. Сейчас ты живёшь ту, что себе определил, когда случился разлом. Несчастную. Это потому, что на разломе ты неверное решение принял. И поэтому счастливая жизнь от тебя в стороне прошла.
Наступила пауза, я пытался переварить то, что услышал. Неожиданно я поймал себя на том, что отношусь к происходящему серьёзно, а не как к дурному спектаклю, на который всё это сильно смахивало.
— Вы мою жизнь считаете несчастной? — спросил я, прерывая паузу.
— Я не считаю, я вижу. Живёшь ты гол как сокол, дочь у тебя не твоя, жена, правда, красавица. Мучается она с тобой, ей бы другого человека надо. Мучается потому, что любит. Но вот тебя ли или память о том, что ты когда-то сделал? Этого я не вижу. Живёте вы — каждую копейку считаете. Едите, что подешевле, носите, что попроще. Никуда не ходите, и к вам никто. Что, скажешь, счастливо ты живёшь, а?
— Да пропади оно пропадом, живу так, как живу. «Подешевле, попроще, не ходите», — передразнил я знахарку. — Разве в этом дело?
— А в чём же? В этом, в этом. Что ж, выходит, поменять ты не хочешь? На ту жизнь, другую, что после разлома в сторону откололась.
— Хочу, — сказал я, глядя ей в глаза. — Куда прикажете идти менять?
— Да ты уже, считай, пришёл. Я твой обменный пункт и есть, если не передумаешь. Что ж, ты заслужил. Ну, рискнёшь, что ли?
Не знаю, что на меня в этот момент накатило. Я, опёршись на костыли, поднялся и со всей силы грохнул кулаком по столу чуть ли не у неё перед носом, но знахарка даже не шелохнулась.
— Банкуй, — выдохнул я ей в лицо. — Я меняю.
13. Развилка
— Повторять не буду, — сказала Маша нарочито спокойным голосом. — Если ты пойдёшь туда, между нами всё кончено.
14. Последний поворот
Я смотрел на Машу с минуту, потом пожал плечами, прошёл на кухню и сел за стол. Налил себе из початой водочной бутылки и залпом выпил. Закусил коркой хлеба, отдышался. Я вдруг почувствовал, нет, не почувствовал — просто понял, что всё это происходит со мной не впервые. Внезапно мне стало жутко, я отчётливо осознал, что в опасности, что мне нельзя, ни в коем случае нельзя выходить из дома.
Маша накрыла на стол, но ни мне, ни ей кусок не шёл в горло. Сейчас она скажет «Пойдём, пора спать», — неожиданно понял я.
— Пойдём, пора спать — сказала Маша.
Я встал и двинулся к входной двери. «Не ходи, — забился во мне и рассыпался эхом отчаянно-пронзительный голос. — Не ходи, ты уже однажды прошёл через это. Снаружи несчастье, смерть!»
— Не ходи! — закричала вдруг Маша. — Рома, прошу, заклинаю тебя, не ходи! — Она бросилась ко мне и схватила сзади за локти. — Рома, не…
Что-то взорвалось во мне. И я вдруг увидел… Увидел отчётливо, как наяву. Это пронеслось передо мной за считанные секунды. Трасса, левая ветка, правая… Всё вместе. Всё то, о чём написал.
Рванувшись, я высвободил локти, обернулся и схватил Машу за предплечья. Она кричала что-то мне в лицо, я не слышал. Мир замер вокруг, и я застыл вместе с ним.
Наверное, прошло всего несколько секунд, а может, и больше — не знаю. Я начал приходить в себя, мир медленно сдвинулся с места, затем поплыл. Я отпустил Машины руки, и она хлестнула меня по лицу. Раз, другой, я не почувствовал боли.
Потом мир вокруг меня перестал плыть, дёрнулся и, набирая скорость, побежал, затем помчался. На ходу он обрёл краски и звуки — я снова стал способен воспринимать действительность. На меня обрушился Машин крик, пронзительный, истошный, напополам с визгом. Я отшвырнул её прочь, метнулся к двери и вылетел наружу.
В окнах Катиного дома горел свет. Я выскочил на Финляндскую. Бегом преодолел расстояние между домами. Пригнувшись, добрался до освещённого окна и заглянул в него. То, что я там увидел, снится мне в ночных кошмарах и по сей день.
Я заорал, нет, не заорал, взревел и что было сил ударил обоими кулаками в стекло.
Поделиться книгой: