Помоги проекту - поделись книгой:
— Рано, — ответила Ольга Андреевна.
Она поглядела сыну в глаза и поняла, что он спрашивает о другом.
Иногда даже мать не знает, что её маленький сын может понять гораздо больше, чем она думает.
Алёша с мамой ждут и ждут отца…
На следующий день Алёша опять ждал маму очень долго. Ждал и всё боялся, что заснёт и не дождётся.
Наконец открылась дверь, в комнату вошла мама. Она не стала зажигать света, чтобы не разбудить сына. Тихо подошла к столу, взяла хлеб, свою чашку и ушла к Тимохиным пить чай.
Алёша не спал. Он редко засыпает, когда мамы нет дома, но она про это не знает.
Мама опять ездила за город. Алёше она сказала, что едет по делу, которое ей поручили на работе.
Нет, мама ездила не по делу, которое ей поручили, нет. Алёше было слышно, что на кухне собрались все соседи, они тоже её ждали. Он не мог расслышать, о чём они разговаривали.
Тогда Алёша тихо сполз с кровати и так осторожно, что даже сам не слыхал своих шагов, подошёл к двери. Теперь до него явственно доносились голоса.
Татьяна Лукинична — жена учёного Гуркина — говорила:
— Зачем вы поехали, Ольга Андреевна, в госпиталь? Смотрите, на вас лица нет.
— Съездила — и хорошо, а то всё думала бы да думала, — заступалась за маму тётя Маша Тимохина.
Алёша не видел, но догадывался, что тётя Маша вытирала фартуком слёзы. Ну конечно, было даже слышно, как она всхлипывала. Мама молчала.
— Думать… что же думать? — продолжала Татьяна Лукинична Гуркина. — Вас бы известили, а так себя мучить напрасно.
— Ты, Таня, в данном случае советовать не должна. Ольга Андреевна может решать, как ей поступить, только сама, — сказал Анатолий Павлович Гуркин.
«Он добрый, он не хотел, чтобы мама заплакала», — думал Алёша.
А мама молчала. Алёша и через закрытую дверь всё равно видел её лицо. Видел, как мама потирает пальцами виски. У неё болит голова, она устала, и, если её будут сейчас жалеть, она заплачет.
Алёше хотелось распахнуть дверь и закричать:
«Мамик! Мамик! Я не сплю, иди домой!»
Но в кухне замолчали, и Алёша услыхал мамин голос.
— Алёша давно уснул?
— Давно, — ответила тётя Маша. — Набегался, пришёл, поел и уснул.
Алёша на цыпочках вернулся к кровати и забрался под одеяло.
На кухне стало шумно.
— Кипит, кипит! — кричала тётя Маша.
Это закипел чайник.
— Ничего, я сниму, — сказал Гуркин.
Он, наверное, схватил с чайника горячую крышку и бросил её, потому что крышка забренчала, покатилась по полу.
В передней зазвонил звонок, и тётя Маша побежала открывать. Алёша знает, как она бегает: шмыг-шмыг в своих шлёпанцах.
Пришёл с завода Степан Егорович. Он о чём-то тихо говорил с тётей Машей.
Татьяна Лукинична пробирала Гуркина:
— Ты когда-нибудь обваришься, непременно обваришься! Не успеешь за тобой углядеть, как ты хватаешься за всё, что тебя не касается.
— Таня! Таня! — пытался возражать Анатолий Павлович, но Татьяна Лукинична его не слушала.
Наконец стал слышен голос Степана Егоровича:
— Ну-с-с! Как тут насчёт чайку? Оленька вернулась! — Это он увидел Алёшину маму. — Ну, съездила, и хорошо, что съездила. Теперь ненужная дума из головы вон. Я тебя не отговаривал.
Степан Егорович говорил с мамой как с маленькой. Он ей объяснял:
— Чтобы Серёжа не подал о себе вести — это на него не похоже. Подождём ещё немного.
Серёжа — это Алёшин отец. Мама опять ездила его искать и не нашла. Война кончилась, был День Победы. Они всё ждут отца. А его всё нет и нет.
За окном осень…
На следующий день после работы мама пришла домой. Вечером Алёша всё время старался быть с ней рядышком. Мама мыла посуду — Алёша вытирал ложки. Мама штопала носки — он вдевал ей в иголку нитки.
А когда она легла на диван отдохнуть, Алёша укрыл ей ноги большой тёплой шалью, а сам уселся рядом.
— Я буду учить стихи, — сказал Алёша. — Нам задали учить стихи про осень. Я буду учить, а ты слушай, хорошо?
— Хорошо, — ответила мама.
За окном тоже была осень, слышно, как в стекло бьют холодные дождевые капли. А им тепло.
Алёша читал и по нескольку раз повторял громко одни и те же строчки:
Мама закрыла глаза.
— Ты спишь? — спросил Алёша.
— Нет. Ты читай, я слушаю.
— «Ласточки пропали, — опять повторял Алёша. — А вчера зарёй…»
— Очень грустные стихи, — сказала мама, когда Алёша дочитал стихотворение до конца, и повторила за ним:
Унылая осень. А вот у Пушкина осень, как праздник — красивая, торжественная, — сказала мама и начала читать стихи:
И правда, эти стихи были совсем другие. Они рассказывали про осень, как сказку.
А мама продолжала:
Мама замолчала. Алёша прижался к ней и тоже молчал. А потом спросил:
— Какие, по-твоему, лучше: про ласточек или у Пушкина?
— Чудачок, — ответила мама. — Каждое по-своему хорошо. Фет писал своё, а Пушкин — своё.
— Нет, всё-таки, какое тебе больше нравится? — настаивал Алёша.
— Я очень люблю Пушкина, — ответила мама, — но это не значит…
— Значит, значит! — закричал Алёша. — Мне тоже больше нравится про коня. А про ласточек я завтра выучу. — И Алёша, натянув на себя шаль, лёг на бочок.
Мама стала почёсывать ему за ухом. Алёша свернулся калачиком и задремал.
В выходной день рано утром мама и Алёша поехали с Тимохиными копать картошку. В грузовике было тесно. Когда машину потряхивало, сидевшие в середине только охали, а вот те, кто был поближе к борту, поднимали такой крик, что в ушах звенело.
— Ой, сейчас вывалюсь! Ой, держите меня! — кричала Настенька и принималась хохотать.
Другие девчата тоже визжали и смеялись.
Один раз так тряхнуло, что Настенька язык прикусила.
Степан Егорович постучал в кабину водителю:
— Эй! Друг-товарищ! Небось живых везёшь. Слышь, орёл!..
Шофёр затормозил и вышел из кабины:
— На таком граммофоне сам чёрт не тряхнёт! Ты вот сядь на моё место и веди!
Шофёр был молодой и, наверное, бывалый. На затылке у него лихо держалась шапка-кубаночка, а брюки спускались на сапоги с короткими голенищами, как запорожские шаровары. Подмигнув девчатам, он полез обратно в кабину.
Дальше машину только легко встряхивало на поворотах, а когда переезжали через мост, шофёр приостановил и, высунувшись из окошка, крикнул:
— Держись крепче! За мостом подъём буду брать!
За мостом дорога действительно пошла в гору.
Утро было холодное и ясное. Машина въехала в лес, запахло сырым листом.
— Гриб! Гриб! — закричал Алёша.
В лесу на солнце проглядывались трепетные осинки, жёлтые кусты увядшего папоротника. И даже уцелевшие ветки бересклета, будто забытые нитки бус, пестрели среди тёмных и мохнатых елей.
Машина остановилась. Прямо от дороги начиналось картофельное поле, большое и бурое. После первых морозов тёмная картофельная ботва лежала на земле.
Генка Тимохин выпрыгнул из машины первым и протянул руки Алёше:
— Прыгай! Ну! Опля!
— Осторожно, осторожно! — закричала мама.
Алёша спустился на землю благополучно.
Генка помог сойти Алёшиной маме.
Тимохины забрали лопаты, мешки и пошли на свою делянку. Мама и Алёша пошли за ними: у них своей делянки не было, потому что Алёшина мама работала не на заводе, — Тимохины их приняли в свой пай.
Степан Егорович вонзил лопату в землю, приподнял картофельный куст и перевернул его вместе с тяжёлым пластом земли. В лунке остались крупные картофелины, а маленькие закачались на корнях откинутой плети.
Степан Егорович присел, взял самую крупную картофелину и подал тёте Маше. Та взвесила её на ладони, колупнула пальцем шершавую кожуру и сказала:
— Ну вот, слава богу, и уродилась.
Она передала картофелину Ольге Андреевне. И Алёша тоже подержал тяжёлую картофелину в руках.
Вскопаем ещё деляночку!.
Степан Егорович, Геннадий и Миша стали копать. Настя, Ольга Андреевна и Алёша шли за ними и выбирали картошку из земли. Алёша бросал картошку то маме в ведро, то Насте.
— Что же ты только крупную берёшь? — сказала Настя. — Смотри, сколько за тобой осталось. — Настя поворошила в раскопанной лунке, из которой Алёша только что выбрал, как ему казалось, всю картошку, и из земли выкатились ещё целых три картошки. — Видишь, какие попрятались!
К маме и Насте подбегал Макар, он забирал у них полные вёдра и относил их тёте Маше, которая ссыпала картошку в мешки.
По всему полю копали, собирали, и в бороздах вырастали столбики полных и тугих мешков.
Всем стало жарко, заныли спина и руки, а работы было ещё много.
Когда у Тимохиных восемь мешков были завязаны под горлышко, Степан Егорович разрешил «перекур», завернул цигарку и пошёл за водой. Алёша побежал за ним, бренча пустым ведёрком.
Поделиться книгой: