Сказки с крыш

Шли годы, малыш рос, хозяйка и её муж много-много работали, Муфф мурчала и поднимала всей семье настроение. Однажды хозяева вернулась домой усталые, но счастливые — они собрались переезжать в новый красивый дом.

— Кра-ха-ха! — сказала ворона, услышав эту новость. — Кра-ха-ха, теперь выгонят обязательно! Зачем в новом доме старая кошка?!

— Уффф… — сказала терпеливая Муфф. Ворона ей, наконец, надоела. Пока хозяева суетились и собирали вещи, она тихонько выбралась из квартиры, прокралась на чердак, отыскала гнездо вороны, и, подождав, пока старая скандалистка улетит с кем-то ссориться, тихонько туда написала. Потом вернулась домой и подождала, пока хозяйка не позовет её в розовый домик.

Они переезжали целой кавалькадой — большой грузовик с мебелью, маленький микроавтобус с книжками и домашней утварью и малюсенький автомобиль, в котором кое-как уместилась семья. Хозяин вел машину, хозяйка держала розу, малыш смеялся на заднем сиденье, а Муфф сидела в домике и смотрела оттуда довольными глазищами. Она была чья-то кошка и намеревалась оставаться чьей-то до скончания дней.

…Вороны знают правду — но не ту…

Пятая сказка

На крыше жила-была еще одна кошка. Звали её просто «Кошка» — никаких других имен она не признавала. Жила в персональном затрубье, куда натащила мягких тряпочек, кирпичей и прочего барахла, соорудив себе уютный кошкин дом на одну некрупную кошку. Она была очень красивой, редкостной масти — пепельно-серая с рыжеватыми и черными пятнами, острыми ушками и зелеными светящимися глазами. Её пушистый мех всегда блестел и лоснился. Но о красоте кошки все очень быстро забывали — у неё был невозможно скверный характер.

Давным-давно, целых два года назад, когда Кошка была котенком, она жила у доброй хозяйки, которая обожала свою красавицу, украшала её бантами и ошейниками, кормила мясом с рынка и всячески баловала. Но однажды хозяйка не вернулась домой. А чужие люди, которые пришли в квартиру, безжалостно выставили Кошку за дверь. Она успела помыкаться и хлебнуть горя, пока не поселилась на крыше. С тех пор Кошка никому не доверяла, со всеми ссорилась и всем была недовольна. Дождь по её мнению слишком громко стучал по крыше, феечки пели глупые песенки и ничего не понимали в жизни, кошки хамили и разводили блох, крысы с крыши чересчур много читали, чтобы годиться в пищу. Кошка ни с кем не дружила, не ласкалась к людям и феечкам, а на попытки поиграть с ней выгибала спину и мерзко шипела. Со временем её оставили в покое — у обитателей крыши хватало своих дел.

Однажды был чудесный февральский день — в меру морозный и очень ясный. Солнце так и лупило по крыше, отражаясь от жести, покрытой тоненькой корочкой льда. Наша Кошка вытащила из домика аккуратную картонку, вылизалась и улеглась принимать солнечную ванну. Засыпая, она широко-широко зевнула и не заметила, как что-то теплое проскочило ей в пасть.

Когда Кошка проснулась, она сначала не поняла, что происходит. Вся её шерсть светилась, словно её окунули в золото. И в теле разливалась какая-то необыкновенная легкость. Кошка подпрыгнула — полететь у неё не получилось, но она подскочила высоко-высоко, словно надутая воздухом. Вот чудеса! Кошка собралась рассердиться, но сразу же передумала — ей понравилось. Так понравилось, что она улыбнулась — в первый раз с того дня, как поселилась на крыше. Феечка черной лестницы, пролетавшая мимо, не поверила своим глазам. Она тут же полетела к подружкам, рассказать новость. И вскоре на крыше было светлым-светло от феечек. Наша Кошка собралась было нашипеть на них, показать зубы, когти или пушистую попу, но вместо этого тихонечко замурлыкала. Феечки оказались такими красивыми в своих разноцветных кружевных платьицах и шубках из лебяжьего пуха. Они хлопали в ладоши, танцевали вокруг Кошки и называли её тысячей ласковых глупых имен. Потом принесли ей красивую ленту и золотой бубенчик на шею. Кошка скривилась, но стерпела — ей почему-то расхотелось шипеть и вредничать. Когда феечки затеяли танцы, она тихонько улизнула от веселой компании и отправилась бродить сама по себе.

Каким же чудесным показался ей мир! Счастливая Кошка валялась в нетронутом снегу и любовалась цепочками своих же следов, пряталась сама от себя за трубами, пугала воробьев и крысят и даже (только чур никому не слова!) ловила собственный хвост. Ей нравилось решительно все — тающий в воздухе сладкий запах выпечки и шоколада с соседней фабрики, перекличка синиц на березе и даже воронье карканье. Спустившись с крыши к подвальной двери, она отведала вареной мойвы из общей миски и решила, что в жизни не ела ничего вкуснее. Кот Пират, одноухий сердцеед всея двора, решил воспользоваться моментом, дабы очаровать красавицу — и Кошка всего лишь два раза его побила. А полюбовавшись, как небезызвестные Мяфть и Миу на два голоса репетируют большой Мартовский Концерт, впервые задумалась — может кот, который гуляет поблизости, это не так уж и плохо?

Когда Девочка со второго этажа решила погладить Кошку, та не успела ни увернуться, ни показать зубы. И, почувствовав, как маленькие пальчики касаются шерсти, вдруг вспомнила — до чего же приятно, когда человек ласкает кошку. Можно потягиваться и перекатываться, доверчиво подставлять мягкое пузо, тыкаться лбом в ладонь, трогать носом смешное голое личико. Можно чувствовать себя любимой.

Они очень понравились друг другу — Девочка и Кошка. Но когда Девочка открыла дверь в квартиру и стала заманивать новую подружку, обещая, что мама не будет ругаться ну ни чуточки, Кошка всё-таки не пошла. Свобода дороже. На ушко (с маленькими детьми говорить можно) она пообещала малышке как-нибудь вернуться и ещё поиграть, мурркнула на прощание и убежала к себе на крышу.

Она сидела на самом краю и долго-долго смотрела на огромный город, в котором кипела жизнь. Ползали крохотные машины и похожие на жуков троллейбусы, спешили по своим делам люди и бродячие псы, летали самолеты, вертолеты и снежные духи. Невидимая для всех, кроме кошек, бродила Смерть, незваной заходя в двери. Ожидая ночной поры, играли в снежки ангелы рождества и попискивали в забытых котомках души младенцев — двуногих, крылатых и четверногих — затемно их разнесут к будущим матерям. Мир жил своей жизнью, дышал полной грудью, никто не хотел обижать Кошку или дергать за пушистый хвост. На город наступал вечер, суля тишину, обещая новый рассвет…

Молодой воробей пролетая мимо крыши чирикнул:

— Привет!

— Муррр! — ответила ему Кошка. И закашлялась. Стоило ей заговорить, как на язык упала большая снежинка. Напуганная Кошка кашляла, кашляла, кашляла — и вдруг у неё из пасти выскочило что-то желтое и светящееся. Это был Солнечный Зайчик, которого наша Кошка случайно проглотила, когда засыпала. По счастью солнце ещё не зашло. Кошка посмотрела, как мчится по облакам желтое пятнышко, перевела взгляд на свою шерсть, снова ставшую серой, и задумчиво муркнула. Наверное, следовало рассердиться или обидеться, но Кошке понравилось улыбаться. Мир неожиданно оказался милее, чем она думала. Хотя золотой бубенчик был явно лишним…

Кошка до сих пор живет у себя на крыше. Нельзя сказать, что она стала веселой и ласковой кошкой и друзей у неё немного, но они есть. Она изредка ходит на крышные праздники и на второй этаж поиграть с Девочкой и почти ни с кем не ссорится (кроме старой вороны и свиты Крысиного короля). Одна незадача — Кошка больше не спит на улице, а собираясь подремать, крепко-крепко закрывает рот. В остальном она вполне счастлива.

…Чтобы стало светлей, ночью можно мечтать о солнце…

Шестая сказка

Крысиная королевна появилась на крыше случайно. Крысы вообще не уважают свет и простор, а крысиные короли почти всю свою жизнь проводят в подземельях, редко-редко вылезая наружу. Их дело — пыльная темнота, вязкая сырость, шорох, скрипы и шепот Нижнего города, они рождаются и умирают, порой ни разу не выйдя на середину комнаты.

Королевна появилась на свет хилой, плохо ела и почти не росла. Неудивительно — большинство трехголовых крысят рождалось слабыми и не переживало первого дня. Королевна оказалась особенной, она не спешила умирать, но и не выздоравливала. Испытав все домашние средства, няньки опустили лапы. Отчаявшись, они отправились к самому Королю — пусть он решает, как поступить с наследницей. Чуткими пальцами Король долго ощупывал дряблое тельце, обнюхал его тремя холодными носами, вылизал редкую шерстку и сказал одно слово: солнце. Королевне был нужен свет — много света и свежего воздуха.

Что поделаешь? Первый советник Короля, презрев опасности, отправился на переговоры с феечками. Уступив крылатым скупердяйкам банку лунного сияния, кокон стираной паутины и жабий камень он получил во владение уголок мансарды. Там и сделали светлый дворец для маленькой королевны. Выстелили гнездышко нежным пухом, вставили в окна разноцветные бутылочные стекла, накрыли пол лоскутом настоящей тигровой шкуры и натащили кучу странных вещичек, чтобы наследница в играх оттачивала нюх, вкус и чуткость лапок. Две умелые крысы-няньки лелеяли королевну днем и ночью, четыре острозубых бойца караулили домик снаружи. Каждый день (кроме дождливых и снежных) её выносили на солнышко и разрешали кататься по крыше. Как только малышка начала бегать, к ней явились учителя — долгожители-старики, опытные целительницы, хитроумные разведчики. У крыс нет ни книг, ни сказок, только огромная общая память каждой семьи — и чтобы объять всё, нужны три мудрых головы разом. Королевну учили быть внимательной, различать, что она нюхает, трогает, видит, слышит — и она оказалась старательной ученицей. Иногда малышку приглашали к старому Королю, и они молчали вдвоём в темном зале.

Королевна стала быстро расти. Не так быстро, как простые крысята — те к трем месяцам уже жили сами. Но на вторую весну своей жизни она впервые проявила характер, заявив, что желает гулять одна. Никто её не отпустил, но Король обрадовался, и наставники был довольны. Королевна покрылась блестящей шерсткой с благородной проседью на хребте, отрастила три длинных хвоста и легкие коготки на проворных лапках. Золотые короны, браслеты и кольца удивительно шли к ней. Шустрые язычки королевны моментально определяли вкус каждой пищи и всякого яда, острые носики ловили самые слабые запахи, три пары острых глаз подмечали любое движение. Разум научился проникать в суть вещей, находить имена так же легко, как крыса находит пшеничное зернышко в куче песка. Королевна стала взрослой, и это иногда огорчало её.

Она любила стоять у окна, наблюдая, как движутся звезды, ползут облака, носится ветер. Каждой шерстинкой она ощущала перемену погоды и смену сезонов — как осень стирает следы летней жары, а великая сушь вытягивает воду из усталых корней. Королевне нравилось искать в вещи прикосновения человеческих рук, фейного волшебства или звериной силы.

Духи облетали наследницу стороной — мало кто из бесплотных соглашался находиться поблизости от Королей. Кошки и птицы тревожно шарахались, едва завидев хвостатое чудище. Сородичи тоже чурались, зная, какую власть трехголовые имеют над жизнью и смертью любого из племени. Даже няньки никогда не любили её, королевна всасывала их страх с молоком. Зато солнечный свет и вправду давал силу. В один из январских дней, на прогулке, королевна поняла, какую ошибку сделал старый Король, чтобы сохранить ей жизнь — золотые лучи день за днем очищали кровь от крысиного яда и очистили, наконец. Оцарапав лапку об острую льдинку, она увидела, что на снегу остаются красные капли вместо чёрной, дымящейся жижи.

Это был ясный день, солнце пронизывало прозрачный воздух, окружало сияющим ореолом каждый столбик сосульки, каждый маленький след. Королевна вдруг поняла, что не сможет вернуться в глухие подвалы и не желает власти. Она представила, как в её мысли вторгаются тысячи беспокойных сородичей, как она ощущает землю под их ногами, смотрит их глазками, подыхает вместе с ними, всякий раз как глупому крысенку взбредет в голову отведать отравы или попасться в зубы коту. Ни за что! Королевну затрясло как от холода, волоча хвосты, она вернулась во дворец, сказала нянькам, что заболела, и забилась в свое гнездо. Знакомый затхлый аромат пуха успокаивал, как материнская ласка. Наверное, стоило поговорить с дряхлеющим Королем, но той же ночью королевна проснулась от тяжкой боли в груди и поняла, что молчаливый старик навсегда ускакал в Бесконечные Норы.

Перед рассветом преданные слуги с поклоном подали новой властительнице короны. К ужасу случайных прохожих бесчисленные крысы семьи выстроились цепочкой на черной лестнице, чтобы на руках перенести королевну из девичьего дворца до нового обиталища. Она покорно висела в услужливых лапах, вдыхала запах мохнатых шкурок, чихала, морщилась — надо было собраться с силами и победить.

Советники старого монарха сперва и слушать её не захотели. Не бывало такого, чтобы крысиные Короли уходили от своего народа.

— Тебя убьёт первый же бродячий вояка, — твердили ей седоусые пасюки. — Тебя сожрет кошка или сова, разберет на кусочки колдун — знаешь, как высоко ценятся хвосты, зубы и сердце крысиного короля? Подумай, о долге перед своим народом!!!

— Я королева? — спросила у них наследница.

— Да, — склонилось двенадцать голов.

— Тогда я приказываю — передать короны и власть первому рожденному трехголовому детенышу. До того — пусть правит совет. А я — ухожу.

Советники размышляли недолго — без Короля семье придётся непросто, но новый наследник скоро найдется, а разъяренная отказом Королева начнет мстить и первыми падут их неразумные головы. Они с поклонами приняли золотые короны, опасливо обкусили ей кончики хвостов — как всем изгнанникам из семьи — и отпустили с миром.

Королевна ускакала вверх по лестнице — в свой опустелый дворец. В первый раз в жизни она осталась совсем одна, могла идти, куда вздумается и делать, что заблагорассудится. Осталось понять — что. Дождавшись ночи, королевна выбралась на первую экспедицию. Она помнила, как тяжело подниматься по лестнице, поэтому ограничилась крышей и чердаком. И сколько же там нашлось интересного! Чуткий нос королевны и раньше подсказывал ей породы и норов соседей, но теперь она в точности знала, сколько крыс, кошек, феечек, голубей, воробьев, ворон, мелкой нечисти и странных созданий живет поблизости, чем они занимаются и что ели на ужин. Из вещей ей попались медный бубенчик, старинная монета с кисловатым привкусом патины и толстый желудь с замершим внутри ростком. Льдинку со слезой ангела внутри донести до дворца не удалось — неосторожная королевна взяла её в лапы и льдинка растаяла. Зато удалось познакомиться с домовым-сапожником, который чинил феечкам башмачки, тачал туфельки и подбивал подметки. У старичка не ладился клей, домовой бранился как сапожник, а королевна сразу почуяла, в чем дело — вместо птичьего молока для обувного клея кто-то продал подслеповатому чудаку коровье. В благодарность за совет домовой пообещал чудные башмачки — жаль, крысы бегают босиком. Но начало соседству было положено.

Вернувшись, королевна внимательно обнюхала свой дворец. Она понимала, что вскоре жилище станет ей тесно — крысиные короли растут всю жизнь. К тому же ей нужно было место для экспериментов. Пришлось выкинуть кучу ненужного барахла, ковер, пледы, попонки для прохладной погоды и зонтики от жары — все это тотчас растащили местные крысы. А затем — да, это был не самый приятный труд — выгрызть в прогнившей деревянной балке стены хранилище.

Со следующей ночи королевна развила бурную деятельность. В благодарность за рухлядь крысы натащили ей банок, баночек, черепков и прочей мелкой посуды. Самой ценной была фарфоровая ступка — она не собирала запахи. Пузырьки с плотными крышечками пришлось заказать в фейной лавочке — за них королевна отдала последние драгоценности. Ей очень многого не хватало — зимой свойства предметов скрыты. Приходилось довольствоваться перьями снежных гусей и вынутыми следами, ловить свежий иней и замерзающее дыхание. К весне на прилавке появились первые снадобья и эликсиры для феечек и не только. Декокт для варения шоколада — выпил ложку и ни за что не забудешь снять лакомство с плиты в срок. Средство «дождевая вода №2» — одной капли хватало, чтобы превратить простую жидкость, текущую из ржавых труб в свежайший дождь апрельского полнолуния. Фиал «Улыбка» — согрев его в ладонях получалось безошибочно вычислить всех зануд в радиусе трех километров. И ещё, и ещё.

Дотошным посетителям королевна говорила, улыбаясь в три мордочки — никакого волшебства, никакого мошенства. Всего лишь понимание сути вещей, сочетание тайных имен и явных признаков. Посетители моргали глазами и удивлялись. Со временем королевна начала составлять и лекарства — обнюхав больного, она по наитию подбирала вкусы и запахи, могущие помочь. Её эликсиры справлялись там, где опускали руки целители.

Нельзя сказать, что королевну полюбили на крыше. Её не обносили приглашениями на праздники, с ней здоровались, интересовались погодой, самочувствием и состоянием дел. Но королевна чувствовала едкий запах страха, исходящий от собеседников. И пожимала плечами — их дело. Если ей хотелось поговорить (что случалось редко) она шла в Лавку Ненужных Вещей или стучалась к домовому-сапожнику, выпить чаю из настоящего самовара. Чванным феечкам, королевна, потупив глазки, показывала медальон с портретом прекрасного принца. Бедолага совершал подвиг в честь дамы сердца и явился убивать крысиного короля. Но сперва не смог поднять руку на женщину, потом разговорился с «чудовищем». И оказался прирожденным нюхачом, понимавшим, как видит мир королевна. Он потом даже нашел настоящую взрослую Фею, которая бралась превратить трехголового уродца в девушку, и явился делать предложение. Но королевна отказалась — если б принц в самом деле любил её, мог бы сам превратиться в крысу. Увы, увы.

…Королевна до сих пор живет на крыше в своем чудном дворце, она выросла и поседела почти целиком. Её декокты и эликсиры славятся на весь город. Она все ещё любит погреться на солнышке, принять дождевую ванну и искупаться в снегу. Она научилась ездить на лифте и катается вниз во дворы — пособирать опавшие яблоки и рябину, гладкие и шершавые камешки, забытые перышки, шерстинки и всякие странности. Почуяв перемену ветров, она скачет по крыше и ловит в стеклянные баночки воздух из дальних стран. Собираясь в осенний полет или летнее путешествие, феечки стучатся к ней спросить о погоде и получают краткий, но верный ответ. Кошки обходят её стороной, крысы слушаются беспрекословно, колдунов на крышу отродясь не влезало. И никто не мешает жить так, как хочется.

В полнолуние королевна залезает на самую высокую трубу, садится на самый край, и, задрав к небу три мордочки, тихонько пищит непонятые песни. Феечки говорят, что крысиному писку подыгрывает тихая флейта, но это, наверное, уже сказки.

…Знаешь, чем пахнет солнечный свет?...

Седьмая сказка для Вввиточки

Феечка-цыганка удивляла всех жителей крыши. Во-первых, цыгане народ бродячий и на крыше им жить незачем, а во-вторых цыганок-феечек вообще не бывает. Есть феечки водосточных труб, мансард, лестниц, оконных рам и ещё много разных. Все они не прочь поплясать и одеться нарядно, но ни одной порядочной феечке не взбредет в голову рядиться в пестрые юбки с заплатами и приставать к прохожим. Поговаривали, что хитроглазую цыганку с крылышками нарисовала одна девочка из десятой квартиры, а поскольку характер художницы передался картине, то наша феечка попросту сбежала с листа и даже ленты на память девочке не оставила.

Кочевала цыганка-феечка с крыши на крышу, жила и зимою и летом в настоящем шатре, шитом из черного платка с розами, никто и никогда не видел её унылой. Её гадания оказывались правдивы, танцы — огненны, а если она, разозлясь, начинала браниться, даже вороны прятали головы под крыло. Кое-кто опасался меткости предсказаний цыганки, кое-кто ужасался сомнительной чистоте её юбок и вечно босым ногам, но, в общем, относились к ней хорошо. Даже принцы влюблялись не реже, чем в других феечек.

Гадала цыганка красиво — расстилала цветком юбку, метала на нее карты и начинала жонглировать королями и дамами. Рушились дворцы, игрались свадьбы, открывались решетки казенного дома и под конец — «позолоти ручку». Денег на крыше не водилось, но подарками феечку никто не обижал. До одной неприятной истории.

…Чёрного господина на крыше никто раньше не встречал. Он был высок ростом, почти как человек, и отличался вкрадчивыми манерами. Кошки и крысы шарахались от одного звука его четких шагов, феечки дружно решили, что лучше остаться дома, домовой-сапожник запер свою будку, повесив на дверь корявую вывеску «не работаетъ». Нашей цыганке тоже было бы лучше просидеть это утро в шатре, но нелегкая вынесла её прямо под ноги нежданному гостю.

— Ай, давай погадаю, красивый-яхонтовый, — выпалила феечка, вместо того, чтобы улететь быстро-быстро. Не в её норове было кого-то пугаться.

— Буду счастлив узнать, что сулит мне судьба, — с поклоном ответствовал господин и улыбнулся так сладко, что у цыганки свело скулы. — Гадай, сивилла!

По щелчку черного из воздуха возникло роскошное кресло, господин опустился туда и вытянул длинные ноги. Цыганка споро раскинула юбки и одним движением разбросала колоду.

— Ой, беда тебе будет красивый-яхонтовый, большая беда грядет. Высоко залез, далеко забрался. Ищешь сокровище ненаглядное, а на тебя враги целятся. Вот пиковый король, вот бубновый король, а вот и трефовая дама волчицей смотрит. Берегись, молодой-ласковый, берегись высоты, уходи с простора, под землей прячься, горький хлеб ешь, чтобы напасти отвести! А не то придет червовый король с булатным мечом, не сносить тебе головы, рубиновый… Позолоти ручку!

На крыше аж потемнело, так изменился в лице черный господин. Феечка грешным делом подумала, что тот на месте лопнет от злости. Но обошлось. Поднялся черный, улыбку на лицо натянул.

— Спасибо за правду, сивилла, спасибо за доброту. Награжу тебя щедро.

Поклонился ещё раз феечке, поцеловал ей ручки — сперва правую, потом левую — и исчез с крыши, как не бывало. А цыганка глянула на свои ладони — и в плач. До плеча правая рука золотой стала, до локтя левая — и ни пальчиком не пошевелить.

Феечки тотчас повыскакивали на шум из своих домиков, крысы с кошками из щелей повылезали — и давай наперебой хвалить и жалеть цыганку. Какая она молодец, прогнала с крыши черное чудище (чтоб он споткнулся на банановой корке посреди бальной залы). Её, бедняжку, теперь ни за что не оставят, вылечат и помогут. Пустяки, дело житейское, как говаривал один карлсон.

Цыганке пришлось подчиниться — ей теперь было не раздеться самой, не поесть и даже не погадать. Она рассердилась, когда из родного шатра её переселили в волшебный домик, не желала надевать кружевные платьица и хрустальные башмачки, отказывалась кушать суфле, консоме и другие фейные лакомства. Феечки-спасительницы вздыхали — и поступали по-своему. Им понравилось ухаживать за бедной цыганкой, утирать её слезы кружевными платочками, развлекать миленькой музыкой и светской болтовней. Когда цыганка бранилась — феечки затыкали ушки. Когда плакала от злости — сочувственно плакали следом.

Ей приносили самые вкусные вещи и лучшие игрушки, принцы наперебой приглашали её танцевать и делали вид, что не замечают искалеченных рук, но бедняжка чахла день ото дня. Говорили, что золото вытягивает из неё жизнь. Приходили, конечно же, и целители, и ворожеи и даже настоящая Фея, но ни снадобья ни заклинания не помогали. А после того как особо ретивая феечка-терапевт покрылась золотыми прыщами, желающие связываться с болезнью куда-то пропали.

Старая Кошка оказалась умнее других. Красивыми серьгами со звездочками она заманила на крышу девчонку-цыганку из заезжего табора, привела её к феечке и хвостом на пыльной крыше написала «Гадай!». Семь раз плюхались старые карты на пеструю юбку, и семь раз выпадало «вниз» — внизу, мол, твое счастье. Вниз так вниз. Феечка-цыганка дождалась, пока её спасительницы соберутся на бал, попросилась отдохнуть в тишине, и когда за последней сиделкой хлопнула дверь, кое-как натянула цыганскую юбку поверх дурацкого платьица и сбежала.

На первый этаж она пробралась на лифте, дорогу в подвал ей указала Кошка, но в затрубные щели не полезла — нечего кошкам делать на глубине. Феечке было страшно, в трубе она ободрала себе коленки, в гадких лужах намочила юбки, и если бы не желание избавиться от золотой напасти, давно бы повернула назад. А так — её вело упрямство. Цыганка сбилась со счёту, сколько коридоров, щелей и ям ей пришлось преодолеть. Когда впереди словно бы зашевелился пол, она решила, что от усталости у неё двоится в глазах. Но это оказались крысы — много-много серых крыс. Цыганка дралась отчаянно — в кои-то веки золотые руки принесли пользу. Но нападающих было больше — вскоре цыганку связали её же юбкой и понесли.

Когда феечка кое-как разглядела, куда её доставили, она чуть не умерла со страху. В огромном зале возвышался костяной трон, а на нем, оскалив три свирепые морды восседал крысиный Король. Он обнюхал принесенную подданными добычу, с интересом попробовал на зуб золотую руку феечки и тотчас сплюнул. Феечка тоже хотела плюнуть в него, но от страха во рту пересохло. Король тоненько свистнул. Спустя небольшое время в залу внесли что-то пищащее в свертке из грязных тряпок. Цыганка вгляделась пристальнее — это был трехголовый, паршивый, вонючий и гадкий крысиный младенец. «Вылечишь, — раздались у феечки в голове слова. — Получишь руки». Цыганка поморщилась, глядя, как из свертка что-то закапало, но кивнула — хуже уже не будет.

Их поместили в сухую нору с прочной дверью, у которой всегда стояли два больших крыса-стража. Натащили тряпок, соломы, бутылочек с крысиным молоком, разной еды (большей частью, увы, объедков) и оставили в покое. Феечка затребовала воды — много воды — крысы неохотно, но выполнили просьбу. Первым делом цыганка искупала младенца, невзирая на его писк, хныканье и острые зубы. Удерживала двумя неловкими руками, брала в зубы мочалку и драила до тех пор, пока не смыла всю грязь, гной и струпья. Болячки она по цыганскому рецепту засыпала свежей золой, замешанной на слезах, благо слез ей было не занимать. Кормить крысенка оказалось не так уж трудно — смышленый звереныш уже умел придерживать бутылочки лапками. А вот укачать оказалось непросто — крысенок верещал и вырывался, а удержать его непослушными руками не удавалось. В конце концов феечка, помогая себе зубами, сделала колыбель из какого-то лоскута и уселась баюкать маленькое чудовище. Она пела все песни какие знала, а когда песни кончились — стала придумывать всякую ерунду. А крысенок хныкал и хныкал — то ли у него что-то болело, то ли он хотел к своей крысиной маме. Наконец феечка собрала тряпки в кучу и уснула там в обнимку со своим хвостатым воспитанником — пригревшись, он вдруг умолк. Поутру вредный крысенок разбудил свою нянюшку, цопнув её за палец — мало чему на свете так радовалась цыганка, как двум красным пятнышкам на сияющем золоте.

Возни оказалось много. Феечка носила на руках воспитанника, делала ему массаж, обрабатывала болячки, уговаривала поесть и побегать, выгребала мусор и стирала тряпьё. Чем больше она шевелила пальцами, тем лучше те двигались. Крысенок болел часто и тяжело, характер у него был не ангельский, ранки от острых зубов заживали долго. Впрочем, звереныш оказался привязчив и со временем почти приручился — насколько могут привязываться к живым крысиные короли с черной кровью. Он был доверчиво-теплым, как любое дитя, но иногда феечке снились его сны и, когда она просыпалась, то плакала от страха.

Наверху успел выпасть и стаять снег. Руки у феечки ожили. И крысенок превратился, наконец, в поджарого подростка с седой полосой по хребту. Он стал огрызаться, избегать нежностей и учиться управлять хвостатыми подданными. Необыкновенное облегчение испытала феечка, увидав однажды, что тюрьма её опустела и дверь открыта. В обратный путь её провожали хмурые крысы — вывели своей короткой дорогой до самого подвала. От свежего воздуха у феечки закружилась голова. Она увидела свое отражение в оконном стекле и задумалась — уж больно неказистой, тощей и грязной она выглядела. Посторонний взгляд бы и не заподозрил в ней феечку. Какой шанс — прикинуться настоящей цыганкой да сбежать по майской траве в кочевье… Но вдруг невыносимо захотелось консоме с пирожком, кружения вальса и веселых бабочек над головой. Она была цыганской, но все-таки феечкой — так что встряхнулась, расправила крылышки и полетела, надеясь, что никто её не увидит.

На крыше поднялся полный переполох. Оказывается, старая ворона на хвосте принесла весть, будто страшный черный господин превратил беглую цыганку в ночную вазу и сдал в музей, где ваза в первую же ночь разбилась на тысячу мелких кусочков. Поплакав вволю, феечки сделали из её шатра музей, куда пускали всех желающих посмотреть. И вдруг — такой конфуз. Поплакав ещё раз — от счастья — феечки немедленно учинили огромный праздник с балом, фейерверком и большим тортом в честь счастливого избавления феечки-цыганки. И, вздохнув, разрешили героине праздника явиться на бал босиком и в огромной пестрой юбке с заплатами.

…Цыганка-феечка до сих пор кочует по крышам, позвякивает браслетами и серьгами, танцует, гадает и сочиняет сказки для малышей. Об одном прошу вас, уважаемые читатели, — встретив её где-нибудь — НИКОГДА не предлагайте за гадание позолотить ручку.

…Ловишь счастье — не угоди в ловушку…

Восьмая сказка

Феечка чердачной двери была худенькой, неприметной и уже начала седеть. Только в стране феечек царит вечная юность, а на крышах им случается уставать и стареть. А наша феечка была хлопотлива на редкость. Содержать в порядке чердачную дверь, смазывать петли и замочную скважину, подкрашивать, следить, чтобы никого лишнего с чердака на крышу не просочилось и те, кому не положено, в пыльный сумрак не лазали, не занимало много времени. Поэтому все свободные часы феечка тратила на полезные, добрые и совершенно необходимые дела. Она вычесывала блох и клещей у ничейных кошек и крыс, кормила червяками осиротевших воробьят, варила суп старичку домовому, чистила козырек крыши от снега (если бы волшебством — лопатой, простой лопатой). Она даже ворон умудрялась усовестить, чтобы пернатые скандалистки разносили назад по домам случайно прихваченные вещицы. Неказистая феечка в такие минуты просто преображалась — её огромные глаза сияли, бледные щечки покрывались румянцем, и все, кто успевал заглянуть ей в лицо, ахали «какая красавица». Но сама феечка об этом не знала.

В своих хлопотах и бесконечных делах она чётко усвоила очень грустную мысль — ей, черствому и бесчувственному созданию, не дана способность любить. Её сердце навеки окаменело (как давным-давно заявила подружка-феечка, которой наша феечка не дала поносить любимую шляпку с розами) и покрылось льдом (как сказала другая феечка, чью историю о разрыве с очередным принцем наша феечка отказалась слушать в тридцать второй раз). Она порочит честное имя прелестных созданий с крылышками, таких розовых и аккуратных, когда машет своей лопатой, возится со всякими оборванцами и разгребает грязь. Ей следовало бы совершать все полезные дела эфемерно, не пачкая туфелек, улыбаясь, а не ругаясь такими словами, каких феечке и знать-то не подобает. И вообще суп для дедушки позавчера подгорел, у блохастой кошки лишай и снегу опять нападало…

От своих грустных мыслей феечка казалась нелюдимой и неразговорчивой, мало кто разбирался, что она просто стесняется. Младенцы — и двуногие и четвероногие и крылатые — затихали у неё на руках моментально, и вместо ора начинали агукать и улыбаться. А вот феечки её даже капельку сторонились — что это за феечка, которая не танцует, не печет вкусные тортики, не играет хоть бы на флейточке и работает руками там, где надо бы творить чудеса? И принцы пожимали плечами — можно же хоть немножко следить за собой, вовремя наколдовывать новые платьица, красить волосы и убирать морщинки?

Хлопотами феечка занималась обычно одна. Иногда ей помогали крышные кошки и седохвостые крысы, иногда — из благодарности — бывшие воспитанники и подопечные, изредка веселой компании феечек попадала под крылышки мысль заняться благотворительностью — но суеты от них было больше, чем помощи. Понимать феечковые заботы понимала только хозяйка Лавки ненужных вещей, но и она пожимала плечами — к чему суетиться? Все пройдет своим чередом, всё получится, как попало. Но феечка так не могла. Если она не умеет любить, должна же она хоть что-нибудь делать?

Она выхаживала, чистила, скребла, помогала, наставляла, вытаскивала из щелей, ям и прочих неприятностей. Но однажды и у неё опустились руки. Одна феечка собралась замуж. Она была очень тихая феечка, совсем недавно прилетела на крышу, подружек у неё не завелось, а когда остальные феечки узнали, что эта доморощенная золушка отхватила самого лучшего принца, они почему-то не стали помогать невесте с нарядом. Фату удалось сделать из обрывка от облачка, зацепившегося за флюгер, хрустальные башмачки по знакомству сотворил домовой-сапожник. Платье наша феечка вместе с невестой сшила вручную из старой-престарой простыни одной настоящей княгини, пролежавшей на чердаке лет сто (лежала, естественно, простыня, а не княгиня). А вот отделывать это платье было решительно нечем. Уложив невесту отдохнуть до утра, наша феечка вышла на крышу, и сев под луной, горько-горько заплакала, какая она никчемная и как у них ничего не выйдет. Она бы плакала так до утра, но вдруг у неё за спиной, что-то сперва захлопало и зашуршало, а потом весомо стукнуло о жесть. Феечка обернулась и увидела ангела — усталого, маленького, но до ужаса настоящего ангела с большим мешком.

— Утомила ты меня, подруга, своими хлопотами, — сказал ангел и сев рядом с феечкой, тяжело повел крыльями.

— Ты кто?

— Кто-кто? Твой ангел-хранитель, конечно! У феечек они тоже есть. Другим вон повезло, работа легкая, знай себе из маленьких неприятностей вытаскивай своих пташек, а ты меня как извозчичью клячу гоняешь. Ну ладно, ладно, шучу, — тотчас спохватился ангел, увидев, как огромные глаза феечки снова наполняются слезами. — Я тебе тут подарок принес. Полезный.

Удивленная феечка заглянула в протянутый ей мешок и обомлела. Он был полон чудесного жемчуга — белого, розового, желтоватого, лилового и даже зеленого.

— Каждый раз, как в твоем сердце шевелилась любовь, подруга, любовь, в которую ты не верила, в этом мешке появлялась жемчужина. Чем больше ты хлопотала, чем искренней сострадала, тем больше получался шарик. С каждым днем тяжелел твой мешочек. А таскал его — я, — сварливо сказал ангел.

— Ой! — сказала феечка и сильно-сильно покраснела.

— Вот только не надо меня благодарить, — ангел прикрылся крылом, ему тоже было неловко. — Хватит этой мишуры на платье?

— Да! Да!!! — тихонько, чтобы не разбудить невесту, закричала феечка. Поцеловала смущенного ангела в теплую щеку и тут же побежала за иголками, нитками и волшебной палочкой, которую наша феечка пускала в ход только в самых-самых крайних случаях.

Платье получилось просто невероятным, жемчужные цветы на нем сияли и переливались. Феечки, пришедшие на свадьбу только ахали и разводили крылышками, принцы любовались невестой и белой завистью завидовали жениху. На нашу феечку тотчас посыпались заказы, но она взяла только несколько — у тех феечек, которым чудесные платья были нужны больше всего на свете. Но главное было в другом — пока наша феечка, светящаяся от радости, стояла рядом с невестой и смотрела на мир широко распахнутыми глазами, её увидел один ланселот. Из тех ланселотов, которым вечно не дают покоя черные книги и человеческие несправедливости. Он сражался много лет, был ранен пять раз тяжело и два раз смертельно, влюблялся и в феечек и в принцесс и в спасенных девиц, но таких глаз не видел никогда и ни у кого.

Деревья не успели сменить наряд с зеленого на золотой, как на крыше играли ещё одну свадьбу. Наряды у жениха и невесты были скромными, но счастье украшало их лучше жемчуга и кружев. Нельзя сказать, что дни их оказались безоблачны — слишком много хлопот и подвигов требовалось совершить и устроить, но феечка не сердилась на мужа, когда тот уезжал на битву с очередным драконом, и ланселот покорно терпел осиротевших котят и птенцов в их маленьком домике. А в те редкие минуты, когда они просто оставались вдвоем, окошки их домика начинали светиться сами собой — от любви. Не знаю, живы ли они посейчас — слишком много снегу скопилось на козырьке крыши в этом году, но хочется верить, что да…

…Не знаешь, что делать, — делай хоть что-нибудь…

Девятая сказка

Мусорная феечка жила на крыше давным-давно. И совсем не менялась — невысокая, сухонькая, с маленькими, внимательными глазками, серыми как мышиная шерсть волосами, собранными в пучок, и какими-то куцыми, тусклыми крылышками. Она двигалась очень быстро, мелькала повсюду и всегда была занята. Слишком много всякого сора и барахла заносило ветром на крышу, слишком много шерсти и перьев сбрасывали звери, птицы и ангелы, да и феечки, будем честны, не отличались аккуратностью.

А какой интерес жить на захламленной крыше? Захламленным подобает быть сумрачному, обросшему паутиной чердаку — тем интересней искать в пыли и барахле всякие смешные, интересные, полезные, а то и драгоценные вещи. Романтический беспорядок может царить в жилище у эфемерного и беспомощного существа, вроде феечки (только не нашей). Про вороньи гнезда нечего и говорить — призвать к порядку их скандальных хозяев в принципе невозможно. Вот мусорная феечка и трудилась, не покладая крылышек.

На рассвете она просыпалась, в любую погоду обливалась из ведерка дождевой или талой водой, колдовала себе завтрак, кушала овсянку, надевала комбинезончик, брала мешки и отправлялась работать. День-деньской шустрой стрекозой она шныряла по крыше, подбирала лишние перышки, фантики от конфет, сухие листья и прочую ерунду. Все подобранное она тщательно проверяла — не оказалось ли в мусоре что-нибудь полезное или нужное. Ничейные штучки обычно так и хранились у феечки в домике, пока за ними не приходила хозяйка Лавки ненужных вещей. А потерянные и забытые рано или поздно находили своих владельцев. Никчемушный же мусор феечка паковала в мешки и специальным колдовством де-ма-те-ри-а-ли-зо-вы-ва-ла, короче исчезала его отсюда неизвестно куда.

По вечерам феечка сидела у себя в домике, сортировала находки, ужинала овсяным пудингом и слушала вальсы старенького сверчка. На сон грядущий принимала ванну и читала по одной главе из романа в толстой розовой обложке — целый ящик этих романов оказался на чердаке, и феечка перетаскала их в свое жилище. Изредка она соглашалась сходить на какой-нибудь не очень шумный бал, убегала оттуда с середины — и правильно делала. Потому что мусорной феечки все сторонились. Нет, её не обижали, не обносили пирожными, как старейшая жительница этой крыши она четырежды в год открывала балы сезона, но негласное «фи» висело вокруг. Тем паче, что наша феечка никогда не придавала особого внимания своей внешности, и случалось, даже стирала платьица вместо того, чтобы наколдовать новые. И крылышки штопала сама — не хуже фейного мастера. И туфельки починяла как заправский сапожник. И… в общем остальные феечки считали её безнадежной чудачкой. По счастью мусорная феечка была выше чужих взглядов, гримасок и безразличия. Она делала свою работу, ей нравилось её ремесло и приносить пользу тоже нравилось. Всякий раз как исчезал в никуда очередной мешок или какая-нибудь счастливая феечка чмокала воздух около её щеки и убегала с отыскавшейся пропажей, наша феечка тихонько собой гордилась.

Если б не снежная-снежная зима, однажды накрывшая город огромным белым крылом, наша феечка и посейчас бы оставалась мусорной феечкой. Но однажды ночью выпало столько снега, что двери домика не получилось открыть поутру. Вышибать их колдовством феечка побоялась — мало ли кто пробежит снаружи, крыша все-таки. Оставалось ждать, пока ветер, тепло или дворник человечьей породы (зимой они заглядывали на крышу) освободит её из плена. Первый раз за много-премного лет феечка целый день пролежала в постели с книжкой. На второй — отогрела окошко и устроилась в кресле-качалке напротив. Она зажгла свечи по всему дому — получилось очень романтично. На ужин наколдовала жульен, кусочек фуа-гра в свежей бриоши, золотистый абрикос, полный сока, и графинчик воды из апрельского ручья в яблоневом саду. А друг-сверчок играл ей самые чудные свои вальсы.

Мусорная феечка забыла как это приятно — просто так отдыхать, и ей это вдруг очень понравилось. Оказывается в жизни столько удивительных удовольствий — ванна с пеной из пыльцы миндаля, шелковые пижамы, мягкие тапочки с розовыми помпонами, одеяльце из нежного пуха, сладкий сон без необходимости просыпаться к определенному часу. И книжки про любовь — ласковые и глупые, словно хорошие колыбельные. И чудесные лакомства (все феечки обожают вкусные вещи) можно просто наколдовать или взять и приготовить своими ручками — варенье из розовых лепестков, фиалковое мороженое, меренги и профитроли. Феечке так понравилось отдыхать, что когда спустя три дня снег растаял, она не пошла на работу, а нарядилась в красивое домашнее платьице и весь день просидела в креслице, полируя отросшие ноготки.

Феечки, кошки, крысы и прочие жители крыши сперва не заметили, что случилось. Снега на крыше было много, он милосердно прятал мусор и хлам. Но вскоре зима закончилась — и все схватились за головы. По крыше стало невозможно пройти, не перепачкав туфелек или лапок, всякие неприятные вещи путались под ногами и отвратительно пахли. То, что слишком мешалось, феечки колдовали прочь, крысы грызли в труху, а кошки тихонько сбрасывали вниз, но откуда-то тут же брался новый бардак. Пока мусорная феечка убирала за всеми, жители крыши совсем разучились заниматься хозяйством. Вскоре принцы перестали ходить на балы этой крыши, жалея начищенные туфли и элегантные брюки. Феечки начали было присматривать новые жилища, но их никуда не пускали, опасаясь, что вслед за эмигрантками переберется вездесущий беспорядок. И только вороны были счастливы.

Наконец кто-то вспомнил о мусорной феечке — вдруг бедняжка замерзла зимой, заболела или впала в поиски смысла жизни. Феечки схватились за головы — она же совсем старенькая, бедняжка, а мы про неё забыли! Пестрой толпой они побежали к домику и заколотили в дверь.

— Войдите! — сказала мусорная феечка.

Феечки протиснулись внутрь и ахнули. Домик мусорной феечки вдруг стал уютным-уютным, на полу появился ковер, на кровати расшитое розами покрывало. И сама феечка преобразилась — мышиные волосы стали пепельными, тусклые крылышки — серебристыми. В своём атласном сером платьице она смотрелась почти так же величественно как Фея Печали на осеннем балу.

— Что вам угодно, милочки? — вежливо улыбнулась мусорная феечка.

— Мы… нам… — залепетали феечки. — Мы пришли проведать, как ты тут поживаешь!

Мусорная феечка покачала головой.