Патриарх Сергий

Опытному Тучкову достаточно было одного взгляда, чтобы понять душевное состояние собеседника. Он уже знал, как поведет беседу.

— Присаживайтесь поближе к столу, — не поднимая головы и не отрывая взгляда от бумаг, промолвил хозяин кабинета.

Приглашенный сел, затравленно озираясь по сторонам: казенные стол и стулья, серые стены, плотно зашторенное окно, в углу стенографист и часовой.

Выдержав долгую паузу, неспешно перелистывая страницы пухлого дела, Тучков наконец обратил внимание на вошедшего.

— Ну что же, будем знакомиться, я — Тучков Евгений Александрович. А вы?

— Архиепископ Екатеринбургский Григорий, в миру Яцковский Григорий Иулианович.

— Вот и ладненько. — Тучков стал что-то записывать в лежавший перед ним документ. — Да не волнуйтесь вы так, — не отрываясь от бумаг, проговорил он, — не приговор пишу, а анкетку на вас выправляю… для формальности.

Мягкость обхождения следователя немного успокоила арестованного. Подумалось, что все обойдется, если объяснить сейчас все сразу.

— Зачем я тут? Срок мой заканчивается через два месяца. Мне надо домой…

— Отвечу, отвечу… Однако анкету заполним. Ваша национальность?

— Русский.

— Образование?

— Высшее духовное.

— Где служили?

— В Баку, Екатеринбурге.

— Когда, где и кем арестованы?

— 2 августа 1922 года, по ордеру ГПУ, в городе Екатеринбурге, в своей квартире.

— По какой статье обвинялись? Каким было решение Ревтрибунала?

— По делу о сопротивлении декрету об изъятии церковных ценностей… Три года тюрьмы.

С чувством исполненного долга Тучков захлопнул дело и отодвинул от себя, как бы показывая: все неприятное уже позади, сейчас просто побеседуем. Благожелательно улыбаясь, он откинулся на спинку стула, потянулся и совершенно не к месту произнес:

— Вот и лето наступило. Шел на работу — солнышко, птички, теплынь… Эх, к речке бы сейчас, на природу… А вам как погодка?

Допрашиваемый, явно обескураженный настроением и словами «начальника», нерешительно протянул:

— Д-а-а-к… я и не видел всего этого. Знаете ли, тюрьма, вагон… Но… Бог даст, еще по теплу и мне посчастливится выйти.

— А вот этого: «Бог даст» да «Боже мой» — при мне не надо! Не люблю. Разговор у нас с вами предстоит серьезный. Вскрылись новые обстоятельства, указывающие на вашу антисоветскую деятельность.

Опешивший епископ промолвил:

— Да помилуйте, я три года в исправдоме. В одиночке мыши и вши мне соседи, какая там антисоветская деятельность?!

— Милый мой, — когда Тучков «заводился», он переходил на фамильярный тон, — не держите нас за дураков. Имеется в виду то, о чем вы на допросах не сказали, — о делишках ваших в двадцать втором году.

— Не знаю, о чем вы. — Голос у старика задрожал. — Срок-то мне дали… И разве за один и тот же проступок дважды наказывают?

— Во дает! Он со своими нас к стенке в голодный год припирал, бунт подымал, а мы ему ничего припомнить не моги! Отсидел за одно, а теперь, глядишь, посидишь и за другое — за то, что скрыл от нас.

С последними словами Тучков резко встал. Епископу Григорию, затравленно глядевшему на своего собеседника, невольно подумалось: «У-у-у, здоровый мужик, отъелся на казенных харчах». Тучков прошел к окну — на столике рядом стоял графин с водой, налил себе полный стакан и, повернувшись в сторону архиепископа, крупными глотками выпил. Архиепископу при этом чудилось, что через стекло стакана его буравил колючий взгляд показавшегося поначалу столь милым человека в форме. Тучков подошел к нему и, глядя в глаза, проговорил:

— Слово мое такое: скажешь, с кем, где и когда против власти советской смуту готовил, прошу. Не скажешь — дам три года ссылки в Нарым. А сейчас… — Тучков повернулся к часовому и поманил его пальцем. — В Бутырку его, в одиночку, на нары!

Сникший, сбитый с толку, уходил из кабинета «гражданин Яцковский». В висках стучало, лицо горело, подкатывалась тошнота. «Укрепи, Господь, — призывал он, — дай силы, чтобы не пасть перед сатрапом… Да за что же это? Думал, со мной о свободе приближающейся говорить будут, а тут…»

Часовой, крепко взяв его за локоть, вывел за двери.

Тучков стоял в глубине кабинета, молча наблюдая за происходившим. В душе он торжествовал — первый акт задуманного им действа удался на славу. Старик сломлен и дезориентирован. Ожиданию близкой свободы нанесен удар. Оторвал его от размышлений резкий телефонный звонок.

— Женя, ты? — раздался в трубке голос начальника отдела Тараса Дерибаса. — Договорились же о встрече…

Спустя пять минут Тучков был уже в кабинете начальника.

— Что старик? — сразу же начал Дерибас.

— Думаю, плохо ему, вряд ли оправится.

— Обожди, обожди… он нам живой нужен.

— Да я фигурально.

— Фигурально? Любишь ты, Евгений, резкие формы. Сколько я тебя ни учу, что мягкостью брать надо, ты все свое гнешь. Вот и меня пугаешь. Зачти медсправку, что доктора о нашем клиенте пишут.

Тучков пребывал после утренней «разминки» в хорошем настроении и не обращал внимания на ворчание шефа. Знал, что все равно будет так, как он задумал. Достав из захваченного с собой дела медсвидетельство Григория Яцковского, стал читать: «При обследовании груди найдено расширение сердца, а вправо на два пальца тоны сердца чисты, но глуховаты. Умеренно развитой артериосклероз, ослабление зрения, отеки и хроническая худосочная сыпь на ногах…»

— Хватит, ясно — жить будет! Теперь о деле. Читал я твои предложения. В целом согласен. Сделаем так: «папашу» держим в Бутырках пару недель, ты к нему шептуна подошли, пусть ненавязчиво чернит Петра, развивает мысль, что скинуть надо несговорчивого местоблюстителя, от которого всем в церкви плохо, а для того, дескать, надо объединяться умным епископам. Да, пусть намекает на то, что ему и следует их возглавить.

— Когда повторно допрашиваем?

— Повременим. Пусть ждет и мучается: зачем да за что держат? И пусть боится, что ты копаешь под него, новое политическое дело шьешь.

— Может, пока время есть, еще кого подобрать из архиереев?

— Не надо, ставим на «папашу». Через две недели — на допрос. И предлагай, предлагай: легализацию, Собор, патриаршество…

— А как с Введенским и его компанией?

— Держи на поводке, пусть ждет. Тоже Собор обещай, но с условием, что на нем они продолжат свои разоблачения Петра.

— Да не найдут они нужного…

— Не найдут они — найди ты!

Через две недели Григорий Яцковский вновь был вызван на допрос. К тому моменту он уже понял, чего от него хотят. Встреча была недолгой. Получив от архиепископа согласие возглавить оппозицию «контрреволюционному» местоблюстителю, Тучков сообщил, что по распоряжению председателя ОГПУ В. Р. Менжинского Григорию дали семь дней свободы, чтобы найти себе сторонников в заговоре против Петра.

В условленный срок архиепископ исполнил поручение и принес список, в который кроме него вошли архиепископ Константин (Булычев), епископ Борис (Рукин)… всего семь человек, которые готовы были выступить против местоблюстителя. Список взяли, а архиепископа отправили во Владимир досиживать оставшиеся пару месяцев, чтобы не вызвать подозрения в церковной среде. Наказано было явиться в Москву в начале осени и ожидать вызова. Так начинался «григорианский раскол» в православной церкви.

Между тем обновленцы все лето 1925 года интенсивно готовились к своему III Поместному собору. Его открытие в присутствии представителя патриарха Константинопольского архимандрита Василия (Димопуло) состоялось 1 октября в храме Христа Спасителя. Рабочие заседания проходили в III Доме советов на Делегатской улице, где в 1923 году проходил и «разбойничий» обновленческий собор, низложивший патриарха Тихона, в них принимало участие более трехсот человек, среди них — более ста архиереев. Избран был Синод из тридцати пяти человек, а в его составе — президиум из пяти членов во главе с митрополитом Вениамином (Муратовским).

Но реальным главой обновленчества стал А. Введенский, принявший к тому времени титул митрополита. Он же выступил и с основным докладом «О современном положении в православии», в котором не было ничего нового, да и к манере публичных выступлений митрополита попривыкли. Но на этот раз «изюминка» докладчиком была припасена на конец выступления. Когда все уже готовились к ставшим обязательными бурным аплодисментам после доклада лидера обновленчества, он огорошил соборян сенсационным заявлением, зачитав письмо обновленческого епископа Николая Соловейчика, более года назад посланного в Уругвай с титулом епископа Южной Америки. Тот признавался, что перед отъездом, в мае 1924 года, тайно встречался с патриархом Тихоном и митрополитом Петром и получил от патриарха им собственноручно подписанное послание в адрес карловацкого духовенства. В нем Тихон писал, что церковь «не может благословить великого князя Николая Николаевича, раз есть законный и прямой наследник престола — великий князь Кирилл». Тем самым выходило, что патриарх поддерживал негласную связь с зарубежным духовенством, а значит, поддерживал его антисоветскую позицию вопреки своим же неоднократным публичным заявлениям о лояльности советской власти.

Нет никаких сомнений, что это была заранее заготовленная политическая провокация, точно рассчитанный циничный удар «ниже пояса» по руководству Патриаршей церкви. То был постыдный эпизод в жизни Александра Введенского, добровольно исполнявшего задуманный Лубянкой ход, призванный придать видимость обоснованности подготавливаемых репрессий против митрополита Петра и его сторонников, а заодно и припугнуть наиболее несговорчивых «тихоновцев» и тем подтолкнуть их к примирению с обновленцами.

Собор взорвался. В специальной резолюции было записано: «Собор констатирует непрекращающуюся связь тихоновщины с монархистами, грозящую Церкви грозными последствиями, и отказывается от мира с верхушкой тихоновщины».

Со стороны обновленцев начинается травля митрополита Петра. В «Известиях» публикуется уничижительная характеристика, которую дал ему митрополит Александр Введенский: «Застарелый бюрократ саблеровского издания, который не забыл старых методов церковного управления. Он опирается на людей, органически связанных со старым строем, недовольных революцией, бывших домовладельцев и купцов, думающих еще посчитаться с современной властью».

Было очевидно, что действия обновленцев не спонтанны, а являются частью плана, направленного на удаление митрополита Петра и внесение раскола и дезорганизации в «тихоновскую» церковь.

Выждав для приличия некоторое время, репрессивные органы приняли сообщенные Введенским сведения к проверке. 11 ноября Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП(б) заслушала доклад Тучкова о положении в Патриаршей церкви и дала ему поручение «ускорить проведение наметившегося раскола среди тихоновцев. В целях поддержки группы, стоящей в оппозиции к Петру, поместить в „Известиях“ ряд статей, компрометирующих Петра, воспользовавшись для этого материалами недавно закончившегося обновленческого Собора. Просмотр статей поручить тт. Стеклову И. И., Красикову П. А. и Тучкову. Им же поручить просмотреть готовящиеся оппозиционной группой декларации против Петра. Одновременно с опубликованием статей поручить ОГПУ начать против Петра следствие».

К концу октября практически все наиболее авторитетные иерархи, проживавшие в Москве и ближайшем Подмосковье, были арестованы. Становилось очевидным, что кольцо вокруг местоблюстителя сжимается. Опасаясь и предвидя худшее, митрополит Петр 5 декабря пишет завещание, в котором на случай своей кончины распоряжается о временном предоставлении прав и обязанностей местоблюстителя. Вновь, как и в распоряжении патриарха Тихона, указываются митрополит Казанский Кирилл, митрополит Ярославский Агафангел, но добавляется и третья кандидатура — митрополит Новгородский Арсений (Стадницкий). Вместе с тем Петр указывает еще одного возможного кандидата на заместительство, в случае если никто из прежде указанных архиереев не сможет вступить в отправление прав местоблюстителя. Это — митрополит Нижегородский Сергий (Страгородский).

На следующий день Петр составляет еще одно распоряжение. В нем предусматривается, что в случае невозможности для него отправлять обязанности местоблюстителя их временное исполнение поручается последовательно митрополиту Нижегородскому Сергию (Страгородскому), митрополиту Киевскому Михаилу (Ермакову) и архиепископу Ростовскому Иосифу (Петровых).

Судьба Петра была решена на заседании Антирелигиозной комиссии 9 декабря 1925 года. Проводимая Петром церковная политика была признана «явно враждебной Соввласти», а собранные ОГПУ улики были определены как достаточные для ареста и начала следствия.

На следующий день патриарший местоблюститель митрополит Крутицкий Петр (Полянский) был арестован по подозрению в «политической неблагонадежности», доставлен на Лубянку, а спустя несколько дней начались его интенсивные допросы. Его слова о том, что он противником советской власти никогда не был, советскую власть признает и ее распоряжениям подчиняется, в расчет не брались, и он был выслан в Сибирь.

«Временно поручаю исполнение обязанностей местоблюстителя…»

В связи с арестом митрополита Петра вступало в силу его распоряжение о возложении временных обязанностей заместителя Местоблюстителя Патриаршего престола. В тот момент из указанных лиц это мог сделать лишь митрополит Сергий (Страгородский), находившийся в Нижнем Новгороде.

14 декабря ему был доставлен обычный почтовый конверт. Развернув его и увидав знакомый почерк митрополита Петра, Сергий понял, что произошло что-то важное. Читая, он дошел до слов: «В случае невозможности по каким-либо обстоятельствам отправлять мне обязанности патриаршего местоблюстителя, временно поручаю исполнение таковых обязанностей Высокопреосвященнейшему Сергию (Страгородскому), митрополиту Нижегородскому» — и осознал, что для него начинается время новых тяжких испытаний.

В тот же день на имя епископа Клинского Гавриила (Красновского), временно управлявшего Московской епархией, он отправляет письмо, в котором сообщает о своем вступлении в должность временного (заместителя) местоблюстителя и просит уведомить о том епископов, проживающих в Москве и, по возможности, вне Москвы. До своего приезда в Москву он просит направлять в Нижний Новгород дела и материалы, относящиеся к ведению местоблюстителя.

Понимая, что от его действий многое зависит в жизни церкви, Сергий рвется в Москву, испрашивая разрешения на выезд у соответствующих гражданских властей. Но его усилия наталкиваются на невидимое и неведомое для него препятствие — разрешение на поездку в Москву не дают.

Вскоре причина прояснилась. Органы НКВД РСФСР и ОГПУ изолировали Сергия под «домашним арестом» в Крестовоздвиженском монастыре в Нижнем Новгороде, чтобы дать возможность группе иерархов во главе с архиепископом Екатеринбургским Григорием (Яцковским) заявить о правах на власть. Тот, во исполнение договоренности с Е. Тучковым, прибыл в Москву еще в начале осени, вел неприметный образ жизни и одновременно тайно продолжал сколачивать группу заговорщиков. Как только митрополит Петр оказался в изоляции, Григорий выступил из тени, испросив разрешение у властей на созыв епископов в связи с чрезвычайными обстоятельствами в церкви.

22 декабря группа епископов во главе с Григорием Яцковским собралась в бывших покоях патриарха Тихона в Донском монастыре. Обсудив создавшееся положение: арест местоблюстителя, отсутствие публично объявленного его преемника, разброд и шатания среди духовенства и верующих, они заявили о создании коллегиального органа по управлению церковью в столь критическое для нее время. Им стал Высший временный церковный совет (ВВЦС) во главе с архиепископом Екатеринбургским Григорием (Яцковским).

В подготовленных документах члены совета резко отмежевались от обновленцев и от обновленчества «во всех его видах», а также и от митрополита Петра, при единоличном правлении которого, по их мнению, «нестроения и бедствия Святой Церкви лишь усугубились».

За легализацией вновь образованного церковного органа участники совещания обратились со специальным посланием к властям. В нем были и такие слова: «Мы считаем своим долгом засвидетельствовать нашу совершенную законопослушность предержащей власти Правительства СССР и веру в Его добрую волю и в чистоту Его намерений в служении благу народа. Взаимно мы просим верить нашей лояльности и готовности служить на благо того же народа в меру наших сил, разумения и возможности»[98].

2 января 1926 года ВВЦС получает от НКВД РСФСР уведомление о регистрации совета в качестве единственного официально действующего церковного органа «тихоновцев». Спустя несколько дней о свершившемся перевороте в «тихоновской» церкви сообщила газета «Известия». Из этого же источника узнает о событиях и митрополит Сергий. 14 января он спешно пишет письмо архиепископу Григорию с просьбой объясниться. В двадцатых числах января Сергий получает ответ. По мере чтения письма Сергий все более убеждался, что «не благо Церкви и забота о чистоте православия» двигали «григорианами», а жажда церковной власти. Раскольники в открытую не признавали прав заместителя местоблюстителя. Более того, отвергали как не соответствующий канонам порядок передачи церковного управления и церковной власти «по единоличному письму». Иными словами, распоряжение митрополита Петра было, по их мнению, незаконным и необязательным к исполнению. Одновременно члены ВВЦС, «ценя мудрость и опытность в церковных делах» митрополита Сергия, предложили ему присоединиться к совету.

У Сергия немного было возможностей бороться с вновь открывшимся расколом. Он направляет различным архиереям письма и обращения, в которых излагает свою позицию в отношении «григориан». Несколько верных Сергию человек были направлены в епархии для информирования епископов о ситуации в церкви. Удалось вызвать к себе в Нижний Новгород тех епископов, которые не лишены были возможности передвигаться по стране. Более двух десятков собравшихся архиереев подтвердили законность прав Сергия в отсутствие местоблюстителя. Особым постановлением Сергий запретил в священнослужении всех тех, кто пошел за Григорием, и отстранил от управления епархиями и викариатствами как самого архиепископа, так и его сторонников, одновременно признав все их действия (рукоположения, награды, назначения и т. п.) недействительными.

Но «григориане» не сдавались. В феврале 1926 года, пользуясь особыми отношениями с ОГПУ, архиепископ Григорий встретился с митрополитом Петром в месте его заключения — внутренней тюрьме на Лубянке. Раскольник осознанно ввел Петра в заблуждение относительно «несвободы» Сергия в Нижнем Новгороде и в результате добился от Петра резолюции (правда, составленной в условной форме) об отстранении Сергия и передаче власти «тройке» (коллегии): архиепископу Григорию, а также архиепископу Владимирскому Николаю (Добронравову) и архиепископу Томскому Димитрию (Беликову). Добавим: Григорий скрыл, что предложенные им кандидаты томились в тюрьме, и, в сущности, узурпировал власть в церкви.

Ознакомившись с резолюцией, Сергий не признал ее, указав, что митрополит Петр не осведомлен о действительной ситуации в церкви. Сергий перед ОГПУ настаивал на личной встрече с местоблюстителем для разрешения назревших вопросов внутрицерковной жизни. В марте власти обещали устроить эту встречу. Однако, хотя Сергий приехал в Москву, а в церковных кругах ходили слухи, что там же, в Москве, находится и Петр, встретиться им так и не было суждено. Разрешено было лишь обменяться письмами. Сергий извещает митрополита об обманных действиях и неблаговидных поступках Григория. В ответном письме Петр осудил действия Григория, признал свою резолюцию об образовании «коллегии» недействительной и вновь подтвердил полномочия митрополита Сергия как своего заместителя.

Вскоре и самим «григорианам» стало ясно, что им не удастся склонить на свою сторону ни Сергия Страгородского, ни других авторитетных иерархов, несмотря на все их посулы, вплоть до обещаний об освобождении из тюрем и ссылок. По мере того как информация о действиях Григория распространялась в церковном мире, ширился и протест против них. Григорианский раскол медленно агонизировал.

Казалось, митрополиту Сергию удалось добиться некоторого успокоения в церкви, о принятии стороны заместителя заявили не менее сорока архиереев. Но неожиданно для него в апреле 1926 года о своих претензиях на церковную власть заявил вышедший на свободу митрополит Агафангел. Возвращаясь из ссылки в свою Ярославскую епархию, он сделал остановку в Перми. Здесь с ним встречался Е. А. Тучков, который сообщил о причинах ареста митрополита Петра, подозреваемого, по его словам, в политических преступлениях. Вместе с тем высказана была мысль, что, собственно, Агафангел, к которому «власти относятся с доверием», имеет больше прав возглавить церковь, нежели митрополит Сергий, который к тому же находится под подозрением у властей.

Агафангел внял «советам» Тучкова и 18 апреля обнародовал послание к пастве, извещая о своем вступлении в должность патриаршего местоблюстителя на основании завещания патриарха Тихона.

Митрополит Петр, 22 апреля поставленный митрополитом Сергием в известность о решении Агафангела, в письме последнему указал: «Передаю права Патриаршего Местоблюстителя Вашему Высокопреосвященству, а от митрополита Сергия права я отнимаю с тем, чтобы он выдал немедленно советской власти свой письменный отказ от прав Патриаршего Местоблюстителя».

Тучков мог ликовать: его план децентрализации церкви был полностью воплощен в жизнь. Законный глава церкви — митрополит Петр — в застенках. Права митрополита Сергия оспаривают митрополит Григорий и митрополит Агафангел. Вдобавок церковный корабль, раскачиваемый этими иерархами, готовятся взять на абордаж обновленцы.

Тучков стремился придать своим инициативам «по разложению» церкви видимость одобренных и утвержденных «верхами» директив. С этой целью он попросил Ем. Ярославского включить в повестку дня апрельского заседания (24-го) Антирелигиозной комиссии вопрос об одобрении линии ОГПУ в отношении «тихоновцев». Направленность постановления сам Тучков и определил: «Проводимую ОГПУ линию по разложению тихоновской части церковников признать правильной и целесообразной. Вести линию на раскол между митрополитом Сергием (назначенным Петром временным местоблюстителем) и митрополитом Агафангелом, претендующим на патриаршее местоблюстительство, укрепляя одновременно третью тихоновскую иерархию — Временный высший церковный совет во главе с архиепископом Григорием как самостоятельную единицу. Выступление Агафангела с воззванием к верующим о принятии на себя обязанности местоблюстителя признать своевременным и целесообразным»[99].

Поначалу Сергий согласился с решением митрополита Петра. Но вскоре убедился в том, что многие епископы посчитали действия Агафангела необоснованными, а его послание расценили как сговор, возможно и вынужденный, с органами ОГПУ. Опираясь на эти мнения, Сергий вступил в переписку с Агафангелом, доказывая неверность сделанного им шага. Постепенно переписка стала известна епископату, большая его часть посчитала действия Агафангела неправильными и встала на сторону Сергия.

Еще одной попыткой ОГПУ сохранить противостояние между Агафангелом и Сергием стала встреча двух иерархов в стенах Лубянки в середине мая 1926 года, которая, правда, не привела к какому-либо однозначному решению и согласию. Продолжавшаяся между иерархами переписка убедительно показывала, что аргументы Агафангела на церковную власть несостоятельны.

Круг сторонников митрополита Сергия среди епископата расширялся. Любопытное тому признание можно найти и в обзоре ОГПУ о ситуации в стране за апрель 1926 года: «Агафангел не признан ВВЦС. Его выступление вызвало смущение рядового духовенства Москвы, у черносотенного — возмущение. Положение Сергия в Москве крепко. Нелегальная коллегия епископов-сергиевцев продолжает управлять Московской епархией, развивая деятельность. Сергия поддерживают даниловцы, предпочитающие его находящемуся в заключении Петру, и черносотенный митрополит Серафим Чичагов»[100].

Вполне очевидно, что содержание именно этого секретного источника транслировалось в широкие православные массы через официальные издания, окончательно запутывая их. К примеру, газета «Известия» в заметке под заголовком «Борьба за власть» сообщала о появлении трех кандидатов на Патриарший престол: архиепископ Григорий (Яцковский), митрополит Сергий (Страгородский) и митрополит Агафангел (Преображенский).

Ситуация еще более запутывается и одновременно обостряется, когда 3 июня ВВЦС открывает свой первый съезд и неожиданно объявляет о признании прав Агафангела на первенство в церкви и приглашает его возглавить ВВЦС.

«Тихоновской» церкви, лидером которой для большинства епископата и духовенства, безусловно, оставался митрополит Сергий, трудно было бороться с григорианством и обновленчеством — они были официально признаны государством. Демонстрируя свою лояльность, проклиная врагов государства (в том числе и «церковных контрреволюционеров»), они могли действовать, укрепляя свои церковно-административные структуры, получая поддержку со стороны верующих и, что немаловажно, пользуясь их финансовой помощью.

Ничего подобного у Сергия и верных ему не было, они находились вне закона. Опираясь на существовавшее тогда законодательство, власть в любой момент могла разорить их церковные органы, приходы и храмы.

Фактически у митрополита Сергия оставался единственный шанс сохранить свой приоритет в церковной среде и притом выбить главный козырь из рук оппонентов, обвинявших его в «незаконности». Форма его также была предопределена обстоятельствами эпохи и характером взаимоотношения государства и церкви — вступить в контакт с ОГПУ по вопросу о формировании легального высшего органа церковного управления.

Наркомат внутренних дел РСФСР, ведавший этими вопросами, выставил Сергию те же условия легализации, что в свое время и патриарху Тихону: осуждение контрреволюционного прошлого церкви; отказ от участия в «политике»; провозглашение курса лояльности и признание государственных актов, регулирующих деятельность религиозных организаций; осуждение «карловацкого раскола».

10 июня 1926 года митрополит Сергий передает в НКВД в предварительном порядке, для ознакомления, два документа. Первый — программа предполагаемой организационной деятельности «староцерковников», второй — проект послания к пастве. Основное содержание документов сводилось к следующему: просьба о юридическом признании местных и центральных органов церковного управления, подтверждение преемственности курса лояльности патриарха Тихона, призыв ко всем верующим быть законопослушными гражданами; осуждение политиканства «карловацкого раскола»[101].

Одновременно документы распространяются и среди епископата. По мере того как с содержащимися в них идеями знакомятся архиереи, духовенство и церковный актив, растет число сторонников Сергия. Это дает ему основание 13 июня обратиться с пространным письмом к Агафангелу, ставя точку в затянувшемся между ними споре за власть. Сергий не знал в тот момент, что сам Агафангел уже признал себя «побежденным», направив письма с отказом от претензий на должность патриаршего местоблюстителя как во власть, так и митрополиту Петру. 17 июня аналогичное письмо со ссылками на «преклонность лет и крайне расстроенное здоровье» направлено было и митрополиту Сергию.

Сам того не ведая, Агафангел нанес серьезный удар по планам Тучкова. Тот, пытаясь хоть как-то их спасти, стремится разжечь конфликт между митрополитом Петром и митрополитом Сергием, устранить последнего от церковных дел и тем обеспечить реванш архиепископа Григория.

Тучков посетил Петра, находившегося в Суздальском политическом изоляторе, и предложил ему принять ряд мер по церковному устройству. В частности, речь зашла об учреждении в качестве высшего органа церковной власти православного Синода с обязательным включением в его состав архиепископа Григория. В отношении же митрополита Сергия предлагались следующие меры: лишить его прав заместителя местоблюстителя и переместить в Красноярскую епархию, то есть фактически отправить в «почетную ссылку».

Тучков всячески настраивал Петра против Сергия, рассказывая о нем небылицы, передавая слухи и сплетни, обвиняя в интригах и политиканстве. Однако Петр не поддался на уговоры и запугивания, заявив: «По отношению к митрополиту Сергию, одному из заслуженных, просвещенных и авторитетнейших архиереев, пользующемуся уважением иерархов и паствы, подобная мера была бы несправедливой и стала бы посягательством на его достоинство и неслыханным оскорблением». Касаясь же возможности включения архиепископа Григория в состав Синода, Петр заявил, что архиерей, лишенный кафедры и подверженный запрещению, не может быть членом Синода. Так ни с чем и отбыл Тучков в Москву.

Декларация митрополита Сергия и Временного патриаршего синода. 29 июля 1927 года

Проекты документов, которые в июне 1926 года митрополит Сергий подал в НКВД РСФСР, оживленно обсуждались в церковной среде, и их принципиальные положения получили поддержку. Знаменательно, что созвучные идеи независимо от митрополита Сергия были изложены иерархами, находившимися в Соловецком концлагере, в Памятной записке «К правительству СССР» (7 июня 1926 года). В ней признавалась необходимость «положить конец прискорбным недоразумениям между Церковью и Советской властью»; строить их взаимоотношения на принципах, изложенных в декрете об отделении церкви от государства, лояльности как духовенства, так и верующих к гражданской власти. Одновременно указывалось на сохранение «глубоких расхождений в самых основах миросозерцания между коммунистическим государством и Православной церковью»[102].

Оба документа стали известны и пастве Зарубежной православной церкви. В целом они были восприняты положительно, а первенство митрополита Сергия в церкви никем не оспаривалось. В заключение Архиерейского собора от 9 сентября 1926 года по поводу проекта Послания к пастве указывалось: «В послании митрополита Сергия мы имеем совершенно свободное (едва ли не первое за пять лет) письменное выражение воли высшей церковной власти, для нас вполне обязательной». Именно поэтому послание Сергия предлагалось «принять к руководству и исполнению, не прекращая духовной связи и возношения имени патриаршего местоблюстителя»[103].