Журналисты не отдыхают

Девушка ярко покраснела. Блин, надо фильтровать базар. Конечно, я типа дикий американец из Техаса, но не стоит нарываться на неприятности на пустом месте.

— Вторая дверь налево, — пролепетала машинистка.

Я пошел по указанному маршруту. Открыл дверь… И ощутил, что попал к своим. Это была редакция газеты. Да, тут не имелось компов на столах, но я ведь тоже начинал свою журналистскую деятельность, когда их не было. А вот аура ежедневной газеты просто-таки чувствовалась.

В комнате находилось пять человек. Четверо сидело за столами и что-то писали. Один стоял за чем-то вроде университетской кафедры и тоже чего-то строчил. Внимания на меня никто не обратил. Тоже дело знакомое. Пришел человек — сам скажет зачем.

Нужного мне человека я вычислил сразу. Это был полноватый очкастый парень лет тридцати или чуть больше, что называется, вызывающе еврейской наружности. Ну вот просто готовая карикатура для какого-нибудь антисемитского издания. Одет он был в потрепанный синий костюм. Я подошел к нему.

— Простите, вы господин Михаил Финкельштейн?

— Да, это я.

А ничего парень! Он тут же «обрисовал» меня не хуже чем комитетчик.

— У меня письма от вашего двоюродного брата.

Михаил пробежал глазами открытое письмо, второе сунул в карман пиджака.

— Господин Блэк…

— Можно Сергей Алексеевич Коньков.

Я решил представляться своим собственном именем.

— У вас есть время? Так разрешите, я сейчас допишу и сдам статью про сегодняшнее заседание Временного правительства. А то редактор меня скушает без соли. Это займет не больше пятнадцати минут. А потом мы спокойно поговорим. Вот, если хотите, почитайте наш новый номер.

Я кивнул в знак согласия, а журналист тут же начал строчить на листе химическим карандашом. Писал он очень быстро, почти не задумываясь. Наш человек. На все ушло десять минут. После этого Михаил рванул на выход.

А я с интересом поглядел на газетную технику этого времени. Журналист писал на листах, примерно А4, но разорванных вдоль пополам. Поглядев на других газетных работников, я увидел, что они работают так же. А на фига? Потом я сообразил. Сейчас ведь в ходу высокая печать. То есть, ручной набор литер или линотип,[8] что, в общем одно и то же. А там текст не подожмешь, как в Пагемакере или Кварке.[9] Да, точно, в это время объем материала измеряется не в знаках, а в строках. То есть, если напишешь больше, чем лезет в полосу, редактор сократит. А я знаю, как сокращают — всегда выкидывают самое интересное. Так что при умении можно навостриться писать в пятьдесят знаков на строку — как это получается в газетной колонке.

Михаил быстро вернулся.

— Вы завтракали? — Спросил он.

— Не успел.

— Так давайте позавтракаем, а то тут от меня не отстанут.

И в самом деле, уже в коридоре к нему подскочил какой-то мужик.

— Михаил Соломонович…

— Слушайте, я таки имею право покушать?

Мужик отвалил.

— Вот так всегда. Вчера я как гой работал в субботу. А сегодня, как еврей, работаю в воскресенье.

— Журналисты не отдыхают.

— А вы тоже из наших?

— Если вы про евреев, то нет, я русский. Если про журналистов, то да.

— Да какой я еврей. Меня любой раввин проклянет. А вы ведь не политический эмигрант?

— Нет, я Америку попал в детстве, и уже там присоединился к анархистам.

— Так я и понял. А, вот и наше заведение.

Над дверью заведения красовалась надпись «Трактир Семенова».

Слово «трактир» у меня всегда вызывало ассоциации с чем-то разгульным. Так что подсознательно я ожидал увидеть тут пьяных хулиганов и девиц соответствующей профессии. Однако всё было очень чинно — белые скатерти на столах и немногочисленная приличная публика, которая явно не бухала, а культурно кушала. Мы уселись за столик, к нам подскочил халдей в белом фартуке.

— Здравствуйте, Михаил Соломонович, что кушать будете?

— Здравствуй, Андрей. Вот мой друг из Америки приехал, так что сообрази нам закуску и чайку покрепче.

— Понял. Мигом сделаю.

Я не очень понимал, зачем начинать завтрак с чая. Между тем официант ставил на стол ветчину, язык, какое-то заливное и рюмки. Потом он притащил чайник емкостью примерно в поллитра.

Михаил наблюдал за мной, явно прикалываясь. И тут до меня дошло.

— Сухой закон?

— Именно он. Теперь я вижу, вы точно наш, быстро всё поняли. Да только какой он сухой? В Дононе или в «Вилле Родэ»[10] можно что угодно получить. Да только там такие цены, а я не Ротшильд. Можно самогон или денатурат купить вон там, на углу Кузнечного и Коломенской. Да и по рецепту в аптеке можно спирт купить.

— А рецепт можно подделать.

— Можно. Но не обязательно. Ведь доктора тоже люди и тоже хотят кушать. Ну, давайте за знакомство.

Между тем я офигевал. Дело в том, что я конце восьмидесятых год жил год у своей подружки в этом районе, на улице Достоевского. А тогда, если кто помнит, была «горбачевщина» — фактически «сухой закон». И вот как раз на углу Кузнечного и Коломенской был «пьяный угол», где в любое время суток можно было купить спиртное. Интересно жизнь складывается.

Мы приняли по второй.

Скажите, Михаил Соломонович…

— Давайте по имени, как у журналистов принято?

— Давайте, я так тоже в Америке привык.

Мы накатили по третьей.

— Что тут вообще происходит? Конечно, газеты я читал, но вы сами понимаете…

— Что происходит? Бордель, извините за выражение! Правительство ни черта не может, кроме того, как болтать. Все интеллигенты визжат от восторга от наступившей свободы. А народ хочет мира и земли. Причем ни того не другого ему дать не смогут, даже если захотят.

— С миром понятно, за займы надо расплачиваться.

— Дело не только в этом. Понимаете, наши политики — западники до мозга костей. Для них поссориться с Англией и Францией — это крушение всех жизненных представлений.

— А с землей? Неужели в России так сильно влияние латифундистов?

— Помещиков? Да нет. Но львиная доля имений заложена! А кому заложена — банкам. Так что если землю отдать крестьянам — банки вылетят в трубу. А выкупить обязательства помещиков у правительства денег нет. Так что это закончится плохо. В итоге придут к власти кто-нибудь вроде вас, или большевики. Слыхали про таких?

— Это последователи Ленина? Так, насколько я знаю, они не слишком влиятельны.

— Пока. Но я бы на них поставил скорее, чем на вас. У вас с дисциплиной плохо. Но если вы её наладите….

Я внимательно поглядел на собеседника. Неужели тоже попаданец? Насколько я читал, весной семнадцатого все были в восторге от Временного правительства. А большевиков вообще всерьез никто не воспринимал. Хотя… Во все времена были умные люди. В «перестройку» тоже были те, кто понимал, чем всё закончится. Просто от них отмахивались.

Между тем Михаил продолжал.

— А если придете к власти, так не забудете, что вам помогал бедный еврей… Так, Сергей, вы хотите познакомиться с местными анархистами?

— Да, хотел бы.

— Ну, это легко можно сделать. Только вот такой вопрос. Я могу отвести вас на дачу Дурново, где у них что-то вроде клуба. А могу познакомить с одной группой рабочих, тоже с Выборгской стороны.

Блин! А я вот и забыл про дачу Дурново, которую анархисты захватили после Февраля. Но нам туда не надо. Вдруг попадется человек, побывавший в Америке. Да и во всяких клбух всегда любят поговорить об «измах». А если я войду в эту среду через, так сказать, низовую организацию, то никто мне предъяву кинуть не посмеет.

— Ну эти клубы. Видал я салонных революционеров. Лучше уж с рабочими познакомиться.

— Тогда это можно сейчас сделать. У них как раз скоро начинается собрание.

Мы допили и доели — и вышли на Владимирский, где поймали извозчика. Он и повез нас на Выборгскую. Я с интересом глазел вокруг. В общем, Литейный проспект не сильно и отличался от того, что я видел в своем времени. Ну, реклама была иная, а дома те же. Только вот Большого Дома[11] не было. Вместо него находились какие-то обгорелые останки.

— Окружной суд, — пояснил Михаил — Сожгли во время революции.

— Гы. Умные люди вели народные массы. Там ведь наверняка было множество уголовных дел.

А вот Выборгская сторона выглядела совсем не так, как я привык. Понятно, что не было коробки гостинцы «Санкт-Петербург». Да и крейсер «Аврора» ещё не стоял на знакомом месте. Но главным было другое. Многочисленные заводские трубы чадили черным дымом. Так а что делать — угольком топят.

За мостом местность поменялась. Это явно был другой мир. Тут по улицам двигались мужчины в сапогах, дешевых пиджаках и картузах и женщины в ситцевых платьях и платочках. И чем дальше мы ехали — тем больше в глаза бросалась вопиющая бедность. А ведь большевики и анархисты были в чем-то правы…

Но места всё же были знакомые. Мы свернули на Нобельский переулок и пролетка остановилась у заведения, на котором была надпись «Чайная». Я ухмыльнулся. В СССР в заведениях с таким названием пили совсем не чай. Михаил по-своему понял мою ухмылку — ведь мы тоже недавно вылакали поллитру «чая».

— Это и в самом деле чайная. Тут никогда спиртного не подавали, даже до войны. Её открыл один купец-благотворитель. Думал, что рабочие будут сидеть за самоваром и отрешатся от крамольных мыслей. Вот они и сидят…

Мы прошли через большой зал и свернули куда-то в коридор. Михаил открыл одну дверь и кивнул мне.

Я общался с современными мне анархистами, а также знал историю. Так что не ожидал увидеть пьяную оргию. Но цивильность обстановки поразила даже меня. В большой комнате под керосиновой лампой сидело человек пятнадцать. На столе кипело два самовара, стояли стаканы, лежали баранки. Разве что, было очень накурено. Но в это время ещё не боролись за «здоровый образ жизни». Боролись за иное.

— О! Миша, здорово! А это кто с тобой?

— Разрешите представить, Сергей Алексеевич Коньков, анархист из Америки.

Дальше все пошло легко. Тут собрались, в основном, молодые парни, имелось четверо девушек. Судя по их виду, они были рабочими. Только один парень светился в фуражке и в какой-то униформе. Как я узнал позже — он учился в Лесотехнической академии.

Меня они встретили душевно. Что меня изумило — они не так, чтобы очень расспрашивали про Америку. Нет, я им рассказал, что помнил, об американских анархистах. Они это приняли к сведению. Но явно было видно — ребята полагают, как пел Цой, «дальше действовать будем мы». У них были более важные интересы, чем какая-то там Америка. Вопрос шел об организации агитации на окрестных заводах.

Михаил откланялся и исчез, а я включился в обсуждение насущных анархистских дел.

— Вот ты, американец, во вторник будет митинг на заводе Нобеля. Ты там сможешь выступить?

— Конечно.

— Тогда подходи к проходной к обеду.

Как-то так вышло, что с этого сборища я вышел в компании девушки по имени Светлана. Она сказала, что живет в центре — вот и вызвался её проводить. Мы шли по улице и болтали о всякой всячине, когда из какого-то закоулка вышло трое парней. В том, что это местные гопники, я понял сразу. Выглядели они забавно — на начищенных сапогах у них были резиновые галоши.

— А вот господинчик с нашими девками гуляет, — произнес один, в его руке сверкнул нож.

Тут снова заработали реакции моего реципиента. Я так быстро не успел бы выхватить пистолет. Единственное, что сделал я — так направил ствол перед ногами лидера. Мой реципиент явно стрелял сразу на поражение.

Грохнул выстрел.

Гопники поняли, что не с тем связались, но деваться им было некуда. Они бы драпанули — но сами себя загнали в угол.

— Лечь на землю, суки! Ножи кидаем в сторону. Второй выстрел будет в лоб!

Я сам себе удивлялся. Все-таки я был простым парнем, а тут прямо киногерой.

Гопники, увидев, что на них приветливо смотрит произведение мистера Кольта, улеглись, двое выкинули ножи.

И тут Светлана заговорила отборным многоэтажным матом. Скосив глаза, я увидел, что она держит пистолет, вроде браунинг. Закончив высказывать разные светлые мысли о парнях, она перешла к делу.

— Вы, гнойные твари, на анархистов напали? Вы знаете, что теперь с вами будет?

— Извините, ну не опознали… — прохрипел лидер.

— Ещё раз увижу — п…ц вам будет. А сейчас лежите, мрази, пока мы до угла не дойдем.

Мы пошли дальше.

— А что, анархистов на Выборгской стороне так уважают?

— Конечно. Наших кого тронь, все поднимутся. А вот в Америке сразу так стреляют? Я ведь видела, что ты его хотел убить.

— Да, в общем, жизнь там непростая.

— Да… Я про Америку читала. А вот скажи, Джек Лондон наш человек?

— Не совсем, он радикальный социалист, скорее ближе к большевикам. Но, в общем и целом — революционер.

Я ответил и задумался. Что-то здесь не так. Рабочая девушка этого времени, если хорошо в школе училась, могла из американских писателей читать Фенимора Купера или Майн Рида. А если уж очень продвинутая — то Брет Гарта или Марка Твена. Но Джек Лондон в это время в России был совершенно неизвестен. Его раскрутили большевики, потому что этого автора любил Ленин.[12] Время, когда появился массовый спрос на героизм, пока ещё не настало.