Помоги проекту - поделись книгой:
— Так, — решительно произнес он. — Ты сейчас сидишь спокойно дома, пьешь валерьянку. У тебя есть?
— Сам пей свою валерьянку, — огрызнулась я. — Я от нее только плакать начинаю.
— Тогда выпей водки, — логично присоветовал мой босс. — В общем, выпей что-нибудь. Я сейчас попробую тебе помочь. Возможно даже, смогу подъехать. Главное, успокойся. Ничего страшного еще не случилось. Если, конечно, твой Пенс и правда не пытался его убить!
— Пенс не мог, — уверенно отпарировала я. — Я его знаю с младенчества.
— Мало ли какие причины могли у него быть… — сомневаясь, протянул Андрей.
Я всхлипнула, но постаралась удержать потоки слез. В конце концов, Данич, именно в твоих руках судьба Пенса. Найдешь настоящего убийцу, теперь и повод для поисков родился. Сам собой.
Кажется, эта мысль меня немного успокоила. Я повесила трубку и прошла в свою комнату.
Включив магнитофон, я села на краешек кровати и, чтобы окончательно привести в норму расшатавшиеся нервы, начала тихонько декламировать:
Спокойная мудрость, грусть и мерный ритм стихотворения заставили меня окончательно успокоиться. Моцарт, звучащий из усилителя, помог мне прийти в себя. Теперь мои мысли текли ровно, и я уже почти знала, как мне помочь моему бедному другу детства, умудрившемуся попасть в этакий переплет.
Он почувствовал, что тьма вокруг него рассеивается. Приятное женское лицо появилось перед ним, и, хотя туман еще не окончательно отступил и очертания этого лица были немного размытыми, у Тарантула почему-то родилось ощущение, что он уже где-то видел эту женщину. Правда, вспомнить где, он не мог.
Она смотрела на него очень пристально. В ее серых глазах не было никаких эмоций, взгляд был холоден.
Радость переполняла его — он вернулся из темных глубин смерти, и ему хотелось поделиться этой радостью с ней, казавшейся ему невыразимо прекрасной.
— Я вернулся, — пробормотал он.
Она кивнула. Ни тени улыбки не появилось в ее глазах.
— Зачем? — тихо спросила она. — Теперь вы будете обузой для окружающих. Вы все равно никогда не сможете жить полноценной жизнью. Будете вспоминать, что могли умереть и не захотели тогда. Но будет уже поздно. Хотите, я расскажу вам, как живут люди, у которых прострелено легкое? Вас ждет операция, после которой вы никогда не сможете дышать полной грудью. У вас есть родные? Жизнь вашей жены превратится в кошмар. Она будет вас ненавидеть. Вы этого хотите?
Он чувствовал, что эти слова хлещут его по щекам, как розги. Ему показалось, что он сам когда-то говорил это, внутренне радуясь причиненной тогда боли, но сейчас он сам испытывал боль.
— Зачем вы это говорите? — пробормотал он. — Мне больно… Мне невыносимо больно!
Она ничего не ответила. Только улыбнулась одними губами, испытывая странное удовлетворение от причиненных ему страданий — он был готов поклясться, что уловил это!
— Кто вы? — прохрипел он, пытаясь все-таки понять, где он ее видел.
Он видел когда-то это классически правильное лицо, и ему казалось, что очень важно вспомнить — где именно, как если бы от этого зависело его будущее. Будет он жить или…
Ее лицо склонилось к нему так близко, что он видел немного расширившиеся зрачки ее темных глаз.
— Знаешь, как тяжело осознавать, что ты гниешь изнутри? — прошептала она, смотря на него взглядом, который казался ему нежным, если бы не этот зловещий шепот…
— Что вы хотите? — прохрипел он, потому что воздуха в легких почти не было.
— Да ничего, — передернула она плечом. — Совершенно ничего. Просто хочу, чтобы ты знал, что тебя ожидает. Это мой врачебный долг.
И эти слова показались ему до странной жути знакомыми. Как если бы…
— Стойте! — прошептал он, не сводя с ее лица взгляда. — Где я мог вас видеть?
Как если бы Тарантул когда-то произносил эти слова. Но — когда? Кому? Почему это важно? И какое отношение ко всему происходящему сейчас с ним имеет эта женщина?
Она молчала, продолжая смотреть на него своими бездонными глазами. Он понял, что сейчас он ответа не получит. И ему показалось, что, если удастся найти этот проклятый ответ, беды закончатся. Он найдет того, кто охотится на него, Тарантула.
Она встала, легко взмахнула рукой на прощание и сказала:
— Оставайся же с этой болью наедине. Почувствуй, как бывает плохо. Ведь раньше ты предпочитал делать больно другим!
И ушла, оставив его в слезах, беспомощного, никому не нужного и бесконечно одинокого в этом море страданий.
Глава 6
В моей голове царил полный хаос. Мысли разбегались, отказываясь выстроиться в логические ряды, дабы бедная Сашенька могла хоть что-то понять.
Самым загадочным были для меня взаимоотношения Пенса и Тарантула. Даже в самых страшных снах я не могла такого придумать. Что, черт побери, могло их связывать? Почему в ментуре так уверены, что Пенс имел отношение к покушению на Тарантула?
Пока моя голова силилась хоть что-то сформулировать, в дверь позвонили.
Мама, до этого несколько раз возникавшая на пороге с крайне озабоченным видом, теперь выглядывала из-за спины Ларчикова, благоговейно смотря снизу вверх на его исполинский рост.
— Ну? — вскочила я с кровати, бросаясь к нему. — Что ты выяснил?
Он остановил меня жестом руки, и в его глазах я прочла всю безнадежность ситуации.
— То есть? — упавшим голосом проговорила я, отшатываясь. — Он действительно…
— Понимаешь, Морковка, получается, что у него были все основания желать смерти Тарантулу. И он сам это подтвердил.
Он смотрел на меня, как на смертельно больного человека, которому приходится сказать правду. Черт, до чего же я ненавижу жалость к себе! Но — сама виновата, раз так растерялась!
— Не надо на меня так смотреть, — буркнула я. — Я не верю, что Пенс виновен. Он просто не может быть причастным к убийству! Даже такой мрази, как Тарантул!
— Саша, ну почему ты в этом уверена? И к тому же — конечно, Кретов не самая прекрасная личность на свете, но я не стал бы называть его мразью…
— Прости, — сказала я. — Больше не буду. Но Пенс ни в чем не может быть виноват. Можешь поверить мне. Я знаю Пенса почти всю свою жизнь и могу ручаться за это на все сто процентов!
— На сто процентов сказать ничего нельзя, — назидательно изрек мой босс. — Если ты действительно хочешь обучиться сыскному делу — сразу запомни: уверены на все сто только люди, которые не умеют сомневаться. А нам с тобой надо сомневаться во всем. Как в виновности, так и в невиновности.
Он встал, подошел к окну и, обернувшись, сказал:
— К тому же у него, Саша, был мотив.
— Ларчик, — нежно спросила я, — ты всерьез считаешь, что мотив для убийства — уже на сто процентов убийство?
— Ну, — задумался Лариков, созерцая потолок, — я думаю, что на восемьдесят процентов. Согласись сама, у Пенса твоего этот мотив был.
— Если разобраться, у меня тоже был мотив убить Тарантула, — призналась я в благородном стремлении облегчить Ларикову жизнь. — И в отличие от Пенса, я умею стрелять.
— А Пенс? Ему трудно научиться? — фыркнул Андрей.
— Видишь ли, милый Ларчик, — вздохнула я, — как говорят японские поэты… Ну, не надо так морщиться, лапочка… Я не буду на этот раз терзать твои уши цитатами. Мысль, в общем, не новая. Учиться могут все, а вот научиться, любезный мой дружок Андрюша, может далеко не каждый… В то время, как Александра Сергеевна палила из ружья в тире по движущимся мишеням, Пенс торчал возле своего байка и о выстрелах не помышлял.
— И что ты этим хочешь мне доказать? — спросил Лариков.
— Если бы ему пришла в голову идея убить Тарантула — кстати, не такая уж она и плохая, — он бы воспользовался скорее рулем от мотоцикла, чем пистолетом Макарова. Вот и все, что я имею вам сообщить, милорд.
И я демонстративно начала разбирать одежду в шкафу. Я так надеялась на помощь, а вместо этого меня пытаются убедить, что мой друг Пенс убийца?!
— Кстати, о мотивах, — нарушил мое молчание Андрей. — Я говорил с ведущей. Во время прямого эфира Тарантулу многие звонили в студию. И два звонка были неприятные для него. Один парень сказал, что своими выступлениями он напрашивается на наказание по статье уголовного кодекса о межнациональной розни. А второй она даже не стала выводить в эфир. Девушка спросила у Тарантула, правда ли он такой кретин или у него просто дешевый имидж.
— Ну и что, — сказала я. — Она входит в число подозреваемых?
— Да нет, просто интересно, кто это мог быть… Может, она тоже имеет ко всему этому отношение.
— Имеет. Она сейчас сидит перед тобой и разбирает тряпки, — объявила я, глядя ему прямо в глаза. — И, кстати, у меня нет алиби и есть мотив. Сбегаешь за наручниками?
Он разозлился. В принципе, это хорошо, подумала я. Когда он злится, у него начинается приток мыслей к голове. Может быть, он все-таки поймет, что Сережка никак не мог убить этого чертова Тарантула?
— Послушай, Александра. Сейчас половина одиннадцатого вечера. Я мотаюсь по предвариловке, чтобы узнать хоть что-то о твоем друге детства, пытаюсь помочь тебе, а ты… Ты изображаешь из себя разьяренную фурию…
Я молчала. Признавать свои ошибки всегда трудно. А исправлять положение нужно. Что я без него смогу?
— Извини.
Я пробормотала это почти неслышно, но он поднял на меня глаза и легким жестом руки дотронулся до моих волос.
— Ничего. Можешь еще разок. В принципе, я тебя понимаю, малыш. Пограничная ситуация. Но мы выкрутимся, ты мне веришь?
Я кивнула.
На пороге опять возникла моя сверхтактичная мама, которая проговорила:
— Андрюшенька, вы будете окрошку?
Ларчик зачарованно кивнул.
— Тогда пошли, — предложила мамочка, с безошибочным чутьем увидевшая в Ларчике свой идеал. Интеллигентен, умен, красив… И как было бы хорошо, если бы ее неразумная дочурка увлеклась этим положительным красавцем! Ох, мамочка, мамочка…
Я вздохнула.
— Пойдем, — сказала я, поднимаясь с пола. — Потом подумаем…
«Потом» началось сразу, стоило только нам войти в кухню.
— У нас с тобой единственный выход, — сказала я, глядя на мирно плавающие в квасе мелко нарезанные овощи. — Найти настоящего преступника. Надеюсь, что это местная разборка, и он окажется таким же несимпатичным, как жертва.
— Мне кажется, Саша, что ты начиталась детективов, — сообщил Лариков, восторженно вкушающий окрошку. — Кстати, о мотивах… Знаешь, кому был должен большую сумму денег твой Сережа? Именно господину Кретову, который по совместительству является частным предпринимателем. Должен был он ему такую, скажу я тебе, сумму, что просто непонятно, как он собирался ее отдавать. То ли в его планы входило ограбить банк, то ли он действительно хотел потом его убить…
— А эти хмыри — они от Тарантула?
— Скорее всего, нет. Слишком несерьезные ребята. Думаю, у Тарантула настоящие гоблины… А из этого вытекает, что твой Пенс находился в опасности. Деньги достать он вряд ли мог… Вот тебе и мотив, не так ли?
— Я тебе уже говорила, что наличие мотива еще не есть убийство!
— Постойте, Андрей, — сказала доселе молчавшая мама, я Сережу знаю очень хорошо. Они же с Александрой как брат с сестрой, понимаете? Вот Саша у него остается на ночь, мне все соседки потом: «Как вы можете?», а я спокойна. Потому что ничего в этом нет плохого, я уверена. Сережа мухи не обидит. Конечно, он мог влипнуть в грязную историю — тем более сейчас время такое, сами видите… Люди нечистоплотные богатеют, а честным все с трудом дается… Могли черти и Сережку попутать с этой минералкой, например, но убийство… Нет!
Мама от избытка чувств даже хлопнула ладонью по столу.
— Я все понимаю, но… У Пенса нашли револьвер. И выстрел был произведен из аналогичного, — тихо сказал Лариков.
Господи, час от часу не легче!
Все тучи на свете, казалось, сгущаются над моим несчастным приятелем!
— Значит, у нас с тобой действительно один-единственный выход — найти того, кто это сделал. Потому что, даже если сам Пенс скажет, что это он пытался убить Тарантула, — я и тогда в это не поверю. Почему — не спрашивай. Я привела тебе достаточно аргументов.
С этими словами я решила, что больше ничего не скажу.
Погрузившись в праведное, негодующее молчание, я вполуха слушала маму, которая объясняла Ларчику, как делается окрошка, и обдумывала, где я могла бы узнать побольше о врагах Тарантула.
Место было, но вот чтобы туда идти одной — надо набраться либо глупости, либо храбрости. А может быть, и того, и другого.
Но — завтра я намеревалась посетить это злачное место. Бар «Камелот» служил по вечерам пристанищем для «Ангелов Ада».
Хотя какое они могли иметь отношение к светлому образу короля Артура, ума не приложу!
В больнице было так тихо, что у Тарантула начались слуховые галлюцинации. Скорее всего, проклятая ведьма заронила в его душу плевелы страха, и теперь Тарантулу казалось, что он слышит звуки шагов, будто подкрадывающихся к двери. Тарантулу было невмоготу. Все это усугублялось тем, что он, увы, был неподвижен — его члены еще отказывались повиноваться ему. Слава богу, что пуля не задела жизненно важных органов. Хотя что там несла эта его зловещая посетительница? Завтра надо будет выяснить, кто она такая и по какому праву она деморализует больных? Он сам был когда-то врачом, он знает, что так вести себя…
«Вы деморализуете больного…»
Откуда пришли эти слова?
Тарантул почувствовал, как внутри него зашевелились липкие щупальца страха, погружаясь все дальше, заполняя сознание.
«Вы деморализуете…»
Он был готов поклясться, что с этой фразой в его жизни было что-то связано. Кто произносил ее? Голос был женский.
Впрочем, призраки постоянно являлись, но лишь теперь они начали отравлять Тарантулу жизнь — когда он сам стал беспомощным!
Поделиться книгой: