Ярче солнца

Вряд ли мы с Барти понимаем под этим одно и то же: единственная причина, почему я был рожден, чтобы править, это то, что меня взяли из множества одинаковых генетически модифицированных эмбрионов, чью ДНК дополнили качествами идеального лидера.

— Но даже сам Платон говорит, что идеальная форма аристократии может прийти в упадок, — возражает Барти.

Слово «упадок» напоминает мне о том, что Марай говорила про энтропию: как все постепенно выходит из-под контроля, в том числе и корабль. И я.

— Старейшина как аристократ, — добавляет Барти и, позабыв о книге, заглядывает мне в глаза, как будто хочет, чтобы я разглядел в его словах скрытый смысл. Я стряхиваю мысли о сломанном двигателе и вранье Марай и возвращаюсь к разговору.

— Но система Старейшин не в упадке. Она работает. Все нормально.

— Ты не Старейшина, — отмечает Барти. — Ты все еще Старший.

Я качаю головой.

— Разница только в слове. Я могу править, не принимая его титула.

— Все эти термины меня путают. — Барти снова поднимает «Республику», закрывает и глядит на обложку. — Тут об аристократии и тирании рассказывается как о двух разных вещах, но я не вижу разницы. — Он подвигает ее мне. — Но там есть и про другие формы правления.

— Ты о чем? — настороженно спрашиваю я.

Барти встает, и я встаю тоже.

— Тебе не обязательно делать все в одиночку, — говорит он. — Посмотри на вещи реально. Даже если ты — аристократ, единственный подходящий лидер для корабля, тебе всего шестнадцать. Может, ты и станешь отличным командиром…

— Стану? — рычу я.

Он пожимает плечами.

— Люди тебя пока не уважают. Может, лет через пять — десять…

— Люди уважают меня за то, кто я есть!

Барти бросает книгу — ее стук эхом отдается от металлической поверхности стола — и, обойдя меня, направляется к двери.

— Ты дал нам всем возможность думать и выбирать, что мы хотим, — добавляет он тихо, почти шепотом. — Это я уважаю. Но ты должен понять, что, подумав хорошенько, мы, возможно, не захотим видеть лидером тебя.

Барти выбирает две книги — «Историю Великой французской революции» и другую, из зала естественных наук, «Техническая инструкция по системам коммуникации». Платона он оставляет на столе, а эти забирает с собой и молча уходит. Но когда дверь за ним закрывается, остается ощущение, что он оставил в зале тишину, полную невысказанных слов.

«Последняя причина разлада: Индивидуальное мышление».

Он понятия не имеет, что я за три месяца ни разу не выспался. Что я только и делаю, что пытаюсь разобраться, как удержать полный корабль озлобленных, сердитых, рефлексирующих людей от саморазрушения. Что теперь ко всем прочим моим неприятностям добавился сломанный двигатель. Он видит лишь, что я не справляюсь. Я не могу править без фидуса, и только это им и важно.

Мой провал.

Я отдал им их жизни, но не сумел спасти от себя самих.

Когда я снова выхожу на улицу, приходится несколько раз моргнуть, чтобы привыкнуть к свету. Тишина здесь кажется такой спокойной, мирной, почти что благоговейной. В Регистратеке вообще-то не шумно, но и не настолько тихо.

Что-то притягивает взгляд. Я медленно оборачиваюсь. Рядом со входом в Регистратеку на почетном месте висит картина — мой портрет. Это была одна из последних работ Харли.

И кто-то ее изрезал.

Выглядит так, будто по холсту прошлась гигантская когтистая лапа — пять длинных надрезов спускаются по моему лицу и груди, нитки и засохшая краска по краям делают их похожими на кровоточащие раны. Фон у меня за спиной — отражение полей и ферм «Годспида» — почти не пострадал. Тот, кто это сделал, постарался уничтожить только мое лицо, а остальную часть картины не тронул.

Когда я заходил, этого не было. Значит, этот человек подождал удобного случая, чтобы точно знать, что я замечу и пойму, что он сделал это, пока я был здесь.

Заставляю себя отвернуться. Глаза обыскивают поля и тропу. Никого. Преступник уже сбежал… или просто-напросто зашел в Регистратеку и, затерявшись в толпе, смотрел, как я прохожу мимо.

14. Эми

Вернувшись к себе, я не могу перестать мерить шагами комнату. Орион оставил подсказки… мне? Это что-то важное, похоже, вопрос жизни и смерти. Это касается гибели корабля? Остановившегося двигателя?

И… что он имел в виду, говоря, что уже дал мне первую подсказку?

Замираю и, уставившись в стену, замечаю таблицу, которую на ней нарисовала. Прошло три месяца с тех пор, как Старший помешал Ориону убить замороженных военных. Перед этим мы пытались вычислить убийцу, написав на моей стене список жертв. Провожу взглядом по неаккуратным строкам. Краска такая густая, что кое-где ее края отбрасывают на белую стену тоненькие тени. Полосы подтеков тянутся к полу, словно ведьмины костлявые пальцы. Одна из них толще и длиннее остальных — она прорезает пыльный плющ, который Харли когда-то давно нарисовал для своей девушки, которая жила в этой комнате до меня.

Черные каракули на грязной стене. Вот и все, что мне дал Орион — если не считать трупы.

Закрываю глаза и глубоко вдыхаю, вспоминая запах краски, в которую я окунала кисть.

Краска.

Харли.

Вот что Орион дал мне. Единственное, что он реально мне давал. Последнюю картину Харли. Когда Харли сидел на криоуровне и соединял вместе куски проводов, чтобы открыть шлюз изнутри и выброситься навстречу смерти в пустоту космоса, он отдал свою последнюю законченную картину Ориону, а тот передал мне. Мне было так грустно на нее смотреть, что я попросила Старшего отнести ее в комнату Харли.

Там она и должна быть до сих пор… Я выбегаю в коридор. Его комнату найти легко — пятна краски образуют радужный след, ведущий прямо к порогу.

В комнате, словно старыми ошибками, пахнет пылью и скипидаром. Искусственное солнце из-под жалюзи освещает самодельный горшок с растеньицем, которое давно уже погибло. В полосах света танцуют пылинки.

Я чувствую себя в этой комнате непрошеным гостем и никак не решаюсь отнять палец от биометрического сканера.

Медленно шагаю внутрь, все еще держась за дверной косяк одной рукой, боясь нырнуть с головой в бездну прошлого Харли. Пальцы скользят по стене к стоящему у нее комоду, оставляя на пыли, собравшейся сверху, четыре блестящие дорожки. Трехмесячный слой — или даже больше? Я ни разу не видела Харли в его комнате — только как он однажды оттуда выходил. Не могу представить его здесь. Она слишком маленькая и захламленная. Она больше похожа на кладовку, чем на дом.

Но Харли был художником, настоящим художником, и его кладовка ценнее любого из музеев, в которых мне приходилось бывать. У стены пачка картин. Я проглядываю их — все стоят лицом к комнате. На одной нет ничего, кроме пятен краски и черных чернил — видимо, неудавшийся опыт. Еще одна золотая рыбка, похожая на ту, что Харли нарисовал мне, но более мультяшная, не такая реалистичная. И светлее — тона можно было бы назвать пастельными, если бы они не контрастировали друг с другом.

Последняя картина обращена к стене, но еще до того, как повернуть ее, я вижу на холсте дыры, рваные края, из которых торчат нити.

Это портрет девушки. На губах у нее улыбка, но глубокие, влажные глаза печальны. Такое ощущение, что она только что из душа или бассейна: с волос капает вода, оставляя дорожки на лице.

Порезы резкие и рваные, явно сделанные в приступе гнева. Кто-то — Харли? — попытался восстановить полотно, но никому уже не удастся снова собрать это лицо.

Кейли. Кто же еще это может быть. Пробегаю пальцами по густо нарисованным волосам. Это девушка, которую Харли потерял и из-за которой потерял себя.

Я вдруг чувствую себя так, слово вторгаюсь в святая святых. Неважно, что Харли больше нет: эта комната по-прежнему принадлежит ему, и мне здесь не место.

Я пришла за картиной. Надо взять ее и уходить. Оглядываю комнату, ища то единственное полотно, которое было подарено мне. Вот, вот, под окном, это оно, черное небо. Бело-серебряная россыпь звезд. Золотисто-оранжевая рыбка у его лодыжки. Харли.

Бросившись через комнату к холсту, я случайно задеваю бедром линейку на краю стола, и она дергается, сметая с него все бумаги. Падаю на колени и стараюсь собрать как можно больше. Перед глазами мелькают эскизы — девушка плавает, девушка летит в воздухе, пустой пруд с мертвой рыбой, — но, хоть мне и хочется посмотреть, не торопясь, поразглядывать рисунки, я чувствую, что нельзя этого делать, нельзя их даже трогать.

— Ты что тут забыла? — раздается вдруг шипение со стороны двери, подтверждая мои страхи. В животе дергает от чувства вины.

Поднимаю взгляд. На пороге, освещенная лампами из коридора стоит Виктрия. Она делает шаг в комнату, и ее окутывает одеялом теней.

— А? — По сердитому нетерпению в ее голосе я понимаю, что то, что случилось в библиотеке, ничего не изменило. Ей важно только то, что я нарушила неприкосновенность комнаты ее друга.

Она так сильно стискивает кожаный переплет небольшой книжицы в руках, что костяшки белеют. Не могу я ее понять: она ненавидит меня за то, что я рассказала ей о небе, игнорирует, что я спасла ее от Лютора, злится, просто потому что я зашла в комнату Харли.

— Тебе здесь не место, — выплевывает она.

— Я знаю… я…

Виктрия проходит через комнату и вырывает рисунки у меня из рук, хватая их так резко, что мнет тонкую бумагу, и несколько листков рвется.

— Это не твое!

Я сощуриваюсь.

— Это мое. — Прижимаю к себе картину. Она и правда моя.

— Забирай. — Она начинает осторожно подбирать рассыпанные листы, и едва ли у нее получилось бы яснее показать, что мне пора выметаться.

Шагаю к выходу, унося с собой холст. У двери снова оборачиваюсь, но Виктрия не обращает на меня внимания. Она сложила рисунки обратно на стол и теперь разглаживает один из них. Из-за ее плеча я вижу — это тоже эскиз. Вроде бы Старший, но выглядит взрослым, и на угольных губах его играет усмешка, которую я ни разу у настоящего Старшего не замечала. Странно, обычно рисунки Харли похожи на оригинал как две капли воды.

Подхожу ближе, но Виктрия не реагирует. Никогда не видела у нее на лице такой тоски. Да и вообще ни у кого не видела — вот только у самого Харли, когда он рассказывал мне о Кейли.

— Виктрия? — зову я.

Подскочив на месте, она дергает рукой, и рисунок Старшего скользит на дальнюю сторону стола.

— Ты взяла, что хотела, уходи!

Смотрю ей в лицо. На секунду глаза ее снова обращаются на стол и угольный портрет, выдавая глубоко спрятанную любовь.

Не сказав больше ни слова, я ухожу.

И, только вернувшись к себе в комнату и окунув кисть в густую белую краску, осознаю, что на портрете был вовсе не Старший. Морщинки в уголках глаз, изогнутые в усмешке губы — это мог быть только Орион.

15. Старший

Стоит отойти от Регистратеки, как меня вызывает Док.

— Где ты? — спрашивает он.

— У Регистратеки.

— Отлично. Подойди к стене рядом с садом.

— Зачем?

— Трудно объяснить. Просто подойди.

— Но… я хотел поговорить с…

— Поговорить с Эми? — спрашивает он, чеканя каждое слово.

Да, именно. Вспышка Барти и изрезанный портрет только напомнили мне, что Эми — одна из немногих на всем этом долбаном корабле, кто не ждет, когда же я напортачу. Я должен извиниться — еще раз — за то, что обозвал ее. Мне хочется сказать: я сделаю все, что угодно, чтобы она почувствовала себя на «Годспиде» в безопасности.

Хочется сказать, что если единственное, что вернет свет улыбки в ее глаза, это ее родители — что ж, может, стоит их разбудить. И хоть я и знаю, что вот это последнее я ей сказать не могу, мне нужно заглянуть ей в глаза и убедиться, что она знает, я пошел бы на это, если бы мог.

Мое молчание достаточно красноречиво.

— Старший, это твоя обязанность. Ты не можешь то быть Старейшиной, то не быть. Ты. Все время. Старейшина. Даже если не хочешь так себя называть.

А вот и выволочка, которой я так ждал. Вздыхаю.

— Ладно. Сейчас буду.

В саду меня встречает Кит, помощница Дока. Док не хотел брать ученика, но он уже в возрасте, когда-нибудь ему потребуется замена, и я настоял. Из всех желающих Кит оказалась наиболее подходящей. Не лучшей с профессиональной точки зрения — Док постоянно жалуется на то, как медленно она все схватывает, — а самой заботливой с пациентами, и я подумал, что Доку нужен рядом кто-то более человечный. Доку мое решение было не по нраву, но он смирился.

— Спасибо, — говорит Кит. — Мы просто не знали, что делать.

— Что случилось? — спрашиваю я, следуя за ней по тропинке мимо гортензий и пруда к металлической стене за садом.

Док присел на землю, в кои-то веки не думая о том, что на брюках появятся пятна от земли и травы.

У стены на коленях стоит женщина. Она немного напоминает картинки, изображающие сол-земных людей во время молитвы: руки лежат на земле ладонями кверху, туловище наклонено вперед, лицо уперлось в металлическую стену.

— Не хочет вставать, — объясняет Док.

Кладу ладонь ей на спину. Она не вздрагивает — совсем не замечает меня. Перемещаю руку на плечо и мягко тяну. Наконец она сдвигается и подается назад, садясь на корточки.

Я ее знаю.

Я стараюсь помнить всех на корабле, но у меня не получается. Их слишком много, и, сколько я ни стараюсь, всех выучить не могу. Но эту женщину знаю.

Ее зовут Эвали, и она работает в Городе на продуктовом складе. Ребенком я жил у них в семье — не помню когда именно. В то время, кажется, она была нормальной, но потом, когда я навещал их перед переселением на уровень хранителей, ее уже точно дурманил фидус. Так или иначе, она всегда была ко мне добра. Однажды я обжегся, когда учился упаковывать в банки стручковую фасоль, и она мазала мне руку мазью и не смеялась над моими слезами, хоть я и был уже слишком большим, чтобы плакать из-за такой мелочи.

— Эви, — зову мягко. — Это я. Старший. Что случилось?

Она смотрит на меня, но взгляд у нее такой же мертвый, как если бы она по-прежнему была на наркотиках. Даже еще мертвее. Не отворачиваясь, Эви протягивает руку и скребет по стене перед собой.

— Не выбраться, — шепчет она.