Ярче солнца

Почему сейчас?

3. Старший

Я пялюсь на Марай с разинутым ртом. — В ка-каком смысле? — выдавливаю я наконец.

Марай отводит назад плечи, выпрямляет спину и начинает казаться еще выше. Мой взгляд перебегает на других корабельщиков, а ее — нет. Она и без них уверена в том, кто она такая и во что верит.

— Ты должен понимать, Ста… Старший, — начинает она. — Наша основная обязанность как корабельщиков не в том, чтобы чинить двигатель.

От гнева и возмущения срываюсь на крик:

— Космос побери, конечно, в этом! Двигатель — самая важная часть корабля!

Марай качает головой.

— Но только часть. А нам нужно думать о «Годспиде» целиком.

Я жду продолжения, а позади громко жужжит двигатель, сердце корабля.

— На «Годспиде» много проблем, уверена, ты заметил. — Она снова хмурится. — Корабль не очень-то новый. Ты знаешь о законах движения, а об энтропии тебе известно?

— Я… э-э-э… — Окидываю взглядом остальных корабельщиков. Все смотрят на меня в ожидании, но у меня нет ответа, который они хотят услышать.

— Все постоянно движется к более хаотическому состоянию. Состоянию беспорядка, разрушения, распада. Старший, — говорит Марай, и на этот раз она не спотыкается о то имя, что я себе выбрал. — «Годспид» очень стар. Он разваливается.

Мне хочется возразить, но я не могу. «бам, жжж» двигателя, отталкиваясь от стен, дрожит, словно предсмертный хрип. Закрывая глаза, я не слышу скрежета шестеренок и не чувствую запаха горячей смазки. Я слышу, как задыхаются две тысячи двести девяносто восемь человек. Вонь двух тысяч двухсот девяноста восьми гниющих тел заполняет мне ноздри.

Вот как хрупка жизнь на корабле, на котором живут поколениями: тяжесть всего нашего существования давит на сломанный двигатель.

Три месяца назад Старейшина сказал мне: «Твоя обязанность — заботиться о людях, а не о корабле». Но… заботиться о корабле и значит заботиться о людях. За спинами корабельщиков расположены главные панели управления, которые отвечают за энергию, распределенную на поддержание функционирования корабля. Если я разобью пульт за спиной Марай, на корабле больше не будет воздуха. Если разобью другой пульт — не будет воды. Третий — света. Четвертый — выключатся датчики силы тяжести. Сердце корабля — это не только двигатель. Это вся эта комната и все, что внутри нее, — здесь бьется пульс жизни всех двух тысяч двухсот девяноста восьми человек на этом уровне и на том, что ниже.

Марай протягивает руку, и второй корабельщик Шелби машинально вручает ей уже включенную пленку. Марай проводит по ней пальцами, проматывая вниз, а потом передает мне.

— Только за одну эту неделю нам пришлось дважды проводить масштабные ремонтные работы в отсеке реактора солнечной лампы. Качество почвы опустилось значительно ниже среднего уровня, а система орошения продолжает протекать. Производство пищи уже больше года едва покрывает нужды, и вскоре начнется дефицит. Производительность труда за последние два месяца значительно снизилась. Поддерживать жизнь на корабле непросто.

— Но двигатель… — начинаю я, уставясь на экран, полный графиков с ползущими вниз показателями.

— Да пошел он в космос, этот двигатель! — рычит Марай. Даже с остальных корабельщиков на мгновение слетают неподвижные маски, выдавая изумление от ее вспышки. Она делает глубокий, дрожащий вздох и сжимает пальцами переносицу. — Прости, командир.

— Ничего, — бормочу я, потому что знаю, она не станет продолжать, пока я не скажу.

— Наш долг, Старший, ясен, — продолжает Марай резко, сдерживая себя. — Корабль важнее планеты. Если есть выбор между тем, чтобы улучшать жизнь на борту корабля, и тем, чтобы работать над двигателем, чтобы очутиться ближе к Центавра-Земле, мы должны всегда выбирать корабль.

Не зная, что сказать, сжимаю пленку в руках. Марай редко показывает свои чувства и никогда не теряет над собой контроль. Я не привык видеть на ее лице ничего, кроме хладнокровного спокойствия.

— Но мы же можем пойти хоть на какие-нибудь жертвы, чтобы исправить двигатель…

— Корабль важнее планеты, — повторяет Марай. — Это было нашим правилом с самой Чумы, с тех пор, как появились корабельщики.

Но я не собираюсь сдаваться.

— Прошло… — Пытаюсь посчитать, но нашу историю слишком замарали ложь и фидус, так что неизвестно, сколько времени прошло. — Со времен «Чумы» минули многие поколения. Даже если корабль важнее всего, за такое долгое время должны же мы были хоть что-то придумать, чтобы подлатать двигатель и добраться до планеты.

Марай молчит, и в ее молчании мне чудится что-то темное.

— Чего вы мне не рассказываете? — требовательно спрашиваю я.

И тут впервые Марай оборачивается к остальным корабельщикам в поисках одобрения. Шелби едва заметно кивает.

— Еще до меня, до того, как ты родился, первым корабельщиком был человек по имени Девин. — Глаза Марай снова на мгновение перебегают на Шелби. — Информация о двигателе всегда… распространялась выборочно.

Ясно. Чтобы правду знало как можно меньше народу.

— Я еще только училась, — продолжает Марай, — но мне вспоминается, что Старший… другой Старший, тот, что был до тебя…

— Орион.

Она кивает.

— Старейшина послал его на какие-то ремонтные работы, а тот, когда вернулся, не стал докладываться Старейшине. А пошел прямо к Девину. То, что он сказал… повлияло на Девина. После этого на некоторое время прекратились все исследования.

— Корабельщики объявили забастовку? — в изумлении вытягиваю шею. Из всех жителей «Годспида» корабельщики — самые верные подчиненные. Не знаю почему: то ли потому, что мы доверяли им и без фидуса, то ли потому, что верность заложена в их модифицированных генах, то ли просто потому, что их, как Дока и еще горстку людей, реально устраивает система правления Старейшины. Так или иначе, верность корабельщиков непоколебима.

— Не совсем забастовку — не такую, как ткачи на прошлой неделе. Выполняли все свои обязанности как обычно. Все, кроме работы над двигателем.

— И что заставило их снова начать разбираться в проблеме двигателя?

Я смутно помню об остальных корабельщиках, чувствую глубокое молчание, то, как им неуютно тут стоять, но мое внимание полностью сосредоточено на Марай.

— Старший умер, — просто отвечает она.

Старший, в смысле Орион. Он инсценировал собственную смерть, чтобы избежать настоящей — от рук Старейшины.

— После этого, — продолжает Марай, — первый корабельщик Девин возобновил работу над двигателем. Но… теперь информацию скрывали еще более тщательно. Уменьшилось число корабельщиков, у которых был доступ к двигателю, и Девин был не совсем, так сказать, откровенен со Старейшиной. Заняв его место, я продолжала действовать, как он меня учил. Но… я начала замечать… несостыковки.

— Несостыковки?

— Разные странности, — кивает Марай. — Некоторые поломки в двигателе казались новыми — как будто намеренными и сделанными недавно. Пропали все записи о прошлых работах — поскольку нам так и не удалось их восстановить, мы предполагаем, что их уничтожили.

Получается, Девин обманул свою же ученицу. Что бы ни сказал ему Орион, это изменило все, заставило его скрывать информацию от собственных подчиненных и от Старейшины. Когда-то Орион сказал мне, что «Годспид» летит на автопилоте, что может добраться до Центавра-Земли и без нас. Зачем он это сказал, если знал, что двигатель в еще худшем состоянии, чем считалось?

— И Старейшина тоже начал догадываться, так? — спрашиваю я.

Марай опускает взгляд на свои руки.

— Обязанность Старейшины — заботиться о людях. А о корабле заботятся корабельщики. Но незадолго до… до смерти он, думаю, действительно понял, что что-то не так.

Обеими руками тру лицо, вспоминая, как впервые услышал об этом. Как Старейшина все больше и больше времени проводил на уровне корабельщиков в последние недели перед тем, как Орион убил его.

Как долго это уже продолжается? Старейшина говорил, что я должен прежде всего думать о людях, но не может быть, чтобы мы единственные из Старейшин догадались, что и о двигателе тоже нужно задуматься. А что остальные? Все нити ведут к так называемой Чуме, к зарождению лжи, к изобретению фидуса. В какой-то момент между Чумой и сегодняшним днем правда потерялась, и мы — все мы, и я, и Старейшина, и корабельщики, и остальные, одурманенные фидусом или нет, — позволили себе слепо верить в то, что нам говорили другие.

— Достало, — говорю я, роняя руки. — Достало меня все это вранье, все, что творилось до меня. Так что в итоге конкретно не так с двигателем? Если проблема не в производительности топлива, то в чем? Мы двигаемся слишком быстро? Или слишком медленно? Что?

Марай сутулится.

— Не слишком быстро, не слишком медленно. — Глаза ее выдают грусть и тревогу. — Мы вообще не двигаемся.

4. Эми

Вернувшись в свою комнату в Больнице, я проверяю часы на пленке. Черт. Не думала, что уже так поздно. Каждое утро я провожу на криоуровне все больше и больше времени. Сначала я в это время бегала. Потом перестала. Теперь просто спускаюсь вниз и заставляю себя вспоминать в день по одной земной вещи, которой мне не хватает. Во всех мельчайших подробностях. А потом, в конце концов, заставляю себя попрощаться с родителями. Снова.

Солнечная лампа, включаясь, освещает весь уровень фермеров. Хоть на окне у меня опущен железный экран, пол разрезает серебристая полоса света.

Утро официально началось. Отлично.

Хлопаю ладонью по кнопке на стене у двери. Бип! Через несколько секунд маленькая железная дверка в стене открывается, и в комнату врывается пар.

— И все? — спрашиваю я у небольшой булочки, что лежит внутри. Вынимаю ее. Еда из стены никогда не бывает особенно аппетитной, но сегодня впервые можно сказать, что ее еще и мало. Булочка ложится мне в ладонь целиком, донельзя печальная и сплющенная.

Пара укусов, и завтрак окончен.

Кто-то стучит в дверь. Хоть она и заперта, меня охватывает беспричинная паника.

— Эми?

— Док? — спрашиваю, открывая дверь. Меня встречает его серьезное лицо.

— Хотел проверить, как ты, — объясняет он, заходя.

— У меня все хорошо, — торопливо отвечаю я. Док уже не раз предлагал мне светло-голубые медпластыри. Он говорит, что они «от нервов», но мне не хочется проверять. Я не доверяю пластырям, которые он раздает вместо таблеток, не доверяю никаким лекарствам на корабле, где так долго производили фидус.

— Нет. — Док успокаивающе машет рукой. — Я имел в виду… Гм… Я беспокоился… о твоей безопасности.

— Безопасности? — плюхаюсь на незаправленную кровать. Док бросает взгляд на стоящий у стола стул — единственный стул в моей комнате, — но не садится. На спинке стула висит куртка, а на столе навалены пленки и книги, которые я стащила из Регистратеки. Он, наверное, в жизни не согласился сесть там без антибактериальных салфеток и бутылки «Мистера Пропера».

В любом случае уж «Мистера Пропера» тут точно нет.

Док стоит как-то странно: спина напряженно прямая, руки прижаты к телу. Однако лицо полно серьезности.

— Я уверен, ты заметила увеличение… То есть видно, что в организме людей не осталось никаких следов фидуса. И получилось так, что… На корабле сейчас не слишком безопасно, особенно для человека, который…

— Который выглядит, как я? — Откидываю с плеча рыжую прядь.

Док морщится; для него мои волосы оскорбительны, словно чертыхание в церкви.

— Да.

Он не сказал мне ничего нового. Я — единственный человек на этом корабле, кто не родился здесь. Жители «Годспида» доскрещивались до полной потери различий, они моноэтничны, а мои очень бледная кожа, ярко-зеленые глаза и рыжие волосы отличают меня от них абсолютно во всем. Прежний командир корабля, Старейшина, тоже не очень-то меня жаловал: он сказал всем, что я — результат неудачного генетического эксперимента. В лучшем случае люди считают меня уродцем.

В худшем — винят меня в том, что все начало разваливаться.

Три недели назад я собралась на ежедневную пробежку и остановилась возле птицефермы, чтобы посмотреть на цыплят. На улицу вышел фермер с кормом, огромный детина с руками едва ли не толще, чем мои ноги. Он поставил ведро корма на землю и просто… уставился на меня. А потом подошел к воротам и взял лопату. Подкинул ее в ладони, проверяя вес, и провел пальцем по острому и блестящему лезвию. Тогда я побежала, оглядываясь через плечо. Он провожал меня взглядом, не выпуская лопаты из рук, пока я не скрылась из виду.

С тех пор я не бегаю.

— Я не тормоз, — говорю Доку, вставая. — Понимаю, что дела тут идут неважно.

Открываю шкаф и вынимаю длинный кусок материи темно-бордового, почти коричневого цвета. Она тонкая и немного тянется. Начиная от левого уха, оборачиваю свои рыжие волосы так, чтобы они нигде не выглядывали из-под темного платка. Потом скручиваю в узел и завязываю концы. Беру со стула куртку и накидываю на плечи, поднимаю капюшон. Последним штрихом я прячу крестик под рубашку, чтобы его не было видно.

— Не идеально, — говорю я, пока Док изучает мой маскировочный костюм. — Но если не поднимать головы и держать руки в карманах, никто не увидит отличий, разве только окажется совсем близко. — А приближаться я ни к кому и не собираюсь.

Док кивает.

— Рад, что ты подумала над этой проблемой, — говорит он. — Я… что ж, я впечатлен.

Закатываю глаза.

— Но я не думаю, что этого достаточно, — добавляет он.

Сдвигаю капюшон с лица и со значением смотрю ему в глаза.

— Я. Не. Собираюсь. Сидеть взаперти все время. Я понимаю, вам кажется, что это опасно, но я отказываюсь сидеть еще в одной клетке. Вы меня тут не удержите.

Док качает головой.

— Нет, ты права. Я не буду пытаться. Но мне кажется, тебе нужен…

Его рука касается моей шеи в том месте, где под кожу вживлен беспроводной коммуникатор.

— Нет!

Об этом мы тоже спорили уже тысячу раз. Док — и Старший тоже — не в состоянии понять, почему я отказываюсь от вай-кома. Конечно, Старший уговаривает, потому что беспокоится — волнуется за меня. И, само собой, было бы неплохо иметь возможность в любой момент поговорить с ним. Только нажать кнопку — и можно подняться по гравтрубе на уровень Старшего, вызвать его или просто посмотреть на карте, в какой части корабля он находится.

Вай-ком — результат эволюции мобильного телефона, его владелец всегда подключен к сети.

Всегда связан с кораблем — кораблем, который мне чужой. Я не хочу заводить вай-ком, так же как не хочу сидеть взаперти в этой комнате. Вай-комы просто слишком… слишком… слишком внеземные. Я не могу согласиться подключить себя к кораблю. Согласиться, чтобы меня разрезали и засунули что-то внеземное внутрь, под кожу, чтобы оно ковырялось у меня в голове. Не могу.

Док лезет в карман и что-то достает оттуда мягким движением, которое до странности не похоже на его обычную чопорность. Протягивает мне.

— Это… — он медлит, — это специальный вай-ком.

С трудом заставляю себя посмотреть на предмет. В общем, это просто крошечная кнопка, не крупнее мелкой монетки, и от нее отходят по три провода с каждой стороны. Кнопка обычного вай-кома спрятана под кожу за левым ухом, а провода вживлены в тело. Но Док заплел их в кольцо, и получился браслет. По красному проводку идут мелкие буковки, но я их с трудом вижу.

— Дай руку.

Покорно вытягиваю руку, потом, колеблясь, опускаю. Но прежде чем я успеваю возразить, Док хватает меня за запястье и надевает браслет. Быстро затягивает — так, чтобы не мешало кровотоку, но и не соскользнуло, — и закрепляет провода металлической заклепкой.

— Чтобы говорить, нужно будет подносить ко рту, — объясняет он. — А потом — к уху, чтобы слушать. Усилитель вот тут. — Он указывает на крошечную черную сетку по окружности кнопочки. Все устройство целиком меньше, чем наушники, с которыми я бегала по утрам перед школой, но ясно, что оно намного мощнее. Док для проверки посылает мне вызов, и кнопка пищит так громко, что слышно даже от запястья. Охваченная любопытством, я поднимаю руку к уху и слышу, как электронный голос вай-кома говорит: