Ярче солнца

Старший решает не напоминать ему, чтобы его не звали Старейшиной.

— Где остальные работники?

Мужчины нервно переглядываются. Первый снова поворачивается к корове, которую разделывал, и вгрызается ей в ляжку пилой. Другой так и стоит у стойки, не зная, что делать.

— Они… это… они сегодня не пришли.

— Почему?

Он пожимает плечами.

— Мы вчера им говорили, что они понадобятся, что Бронсен доставит как минимум три туши, но…

— Но они так и не пришли.

Мясник кивает.

— Почему же вы ничего не сделали?

Тот все продолжает вытирать руки о фартук, но чище их об эту грязную тряпку уже не вытрешь.

— Это… это, гм… это не наше дело.

— Что не ваше дело?

— Приказывать другим работать.

Старший, стиснув зубы, выходит, и вместо него прощается колокольчик над дверью.

Оказавшись на улице, он бросается прочь, и его угрюмый вид гасит приветственные улыбки встречных фермеров.

— У Старейшины никогда не было таких проблем, — тихо рычит он мне. — Люди просто не работают. Ленятся. Он никогда с этим не сталкивался. Люди слушались его, не смели отлынивать. Старейшина всегда делал все, чтобы корабль работал как часы.

— Ничего подобного, — говорю, и мои слова настолько изумляют Старшего, что он останавливается. — Ничего он не делал, — добавляю уверенно. — Все делал фидус.

Старший ухмыляется, и его злость немного бледнеет. Мы проходим мимо группки прядильщиков, которые сидят на тротуаре и беззаботно болтают, а нить скользит сквозь их пальцы. Но в следующем квартале, там, где стоят ткацкие станки, темно и тихо, ткачей в поле зрения нет. Старший обводит его тяжелым взглядом и ведет меня к железной лестнице, вьющейся по нагромождению ярко окрашенных трейлеров над рабочей зоной.

— Желтый, — говорит Старший, указывая на трейлер через три лестничных пролета. — Там Харли раньше жил.

Следую за ним вверх по лестнице. Чем дальше, тем больше пестрых пятен встречается нам на ступенях и перилах. Даже здесь Харли оставил свой след.

Старший колеблется, занеся кулак над высохшим мазком голубой краски, но потом все же стучит.

Никакого ответа.

Он стучит снова.

— Может, их дома нет? — спрашиваю я. — Сейчас разгар дня.

Когда и на третий раз никто не отвечает, Старший толкает дверь.

23. Старший

Внутри темно и воняет чем-то прокисшим. Вокруг видны следы пребывания Харли — изнутри трейлер выкрашен в белый цвет с желтыми завитками по верху. В центре комнаты стоит стол, но все стулья, кроме одного, собраны в кучу в углу, а поверхность стола захламлена обрезками ткани, ножницами и бутылочками краски — атрибутами ткацкой профессии.

— Эй? — зовет Эми. — Мне кажется, там кто-то есть, — добавляет она, кивая на занавеску, которая завешивает проход в глубь трейлера.

Делаю шаг вперед и отвожу занавес рукой. В этой комнате еще темнее, пахнет мускусом и потом. Это большая спальня, а за ней (я помню) находятся еще ванная и маленькая спальня.

Посреди кровати, свернувшись в тугой клубок, лежит Лил, мама Харли. Волосы у нее в беспорядке, но она полностью одета, хоть одежда и покрыта пятнами.

— Что вы тут делаете? — спрашивает Лил тихим, разбитым голосом.

— Где… — спотыкаюсь на имени отца Харли. — Где Стиви?

Лил, не вставая, пожимает плечами.

Эми шагает вперед, колеблется, потом садится на край кровати.

— Все нормально? — Она тянется к Лил, но та отстраняется, напуганная ее светлой кожей. Эми роняет руку на колени. Через пару секунд она поднимается и становится позади меня.

— Где Стиви? — спрашиваю еще раз.

— Ушел.

— Надолго?

Лил снова пожимает плечами.

Под одеялом у нее начинает урчать в животе.

— Давай-ка найдем тебе что-нибудь поесть, — говорю я и тянусь к ее руке. Она не пытается отстраниться, но и не реагирует на мои слова.

— Нет смысла, — говорит она. — Нет еды.

— Нет еды? — спрашиваю я и машинально бросаю взгляд на занавеску — за ней, в большой комнате, находится распределитель питания. — Он сломался? Я вызову ремонтника, пусть проверит.

— Нет смысла, — повторяет она тихо. Не обращая внимания, я связываюсь с уровнем корабельщиков и прошу выслать кого-нибудь как можно скорее.

Закончив разговор, снова поворачиваюсь к Лил.

— Что случилось? Почему ты не работаешь? Мне позвать Дока?

Она лежит, уставившись в потолок.

— Не могу работать. Краски напоминают о нем. Цвета. Везде цвета.

— Лил, — начинаю я, пообещав себе попозже все-таки вызвать Дока, — ты брала из Регистратеки какие-нибудь картины Харли?

Тут она подскакивает и садится прямо.

— Нет!

Но взгляд устремляется на одну из занавесок.

Она замечает, что я смотрю в ту же сторону.

— Они мои. Он мой сын. Был моим сыном. Это все, что мне от него осталось.

— Мы просто хотим посмотреть, — тихонько доносится из-за моей спины голос Эми.

Лил снова откидывается на подушку.

— Какой смысл? Его не вернуть. Никого из них не вернуть.

Больше она не поднимает взгляд, и мы с Эми потихоньку пробираемся к занавеске на дальней стене. Я поднимаю ее, и Эми вслед за мной проскальзывает в проем.

Это ванная. В туалете не смыто, раковина в пятнах. Мы торопливо следуем к другой занавеске.

Вот и комната Харли — точнее, это была его комната до того, как он переехал в Больницу. Следы его пребывания видны повсюду — у стены стоит кровать с тонким матрасом, на тумбочке рядом примостились часы, — но по всему видно, что в прошедшие годы эта комната служила скорее чуланом. Протиснувшись между коробками, я наконец нахожу то, ради чего мы пришли, — картину Харли «Зазеркалье».

— Какая красота, — выдыхает Эми. Наверное, и правда красиво, вот только я, глядя на нее, вижу лишь то, как было на самом деле, а не то, как изобразил все Харли.

Там сплошные яркие краски, а у меня в памяти все темное: вода, грязь, ее глаза. В верхней части картины, глядя в пруд, стоят пятеро человек: я, Харли, Виктрия, Барти и — позади нас — Орион. Для воды Харли использовал какую-то блестящую краску, а прямо под зеркальной поверхностью пруда виднеется девушка. Она плывет на спине, и ее смеющиеся глаза смотрят вперед, на поверхность. У ее пальцев резвятся золотые рыбки, а корни лотоса путаются в распущенных густых черных волосах.

— Да уж, он любил золотых рыбок, — говорит Эми.

— Их любила Кейли.

На языке появляется вкус мутной воды. Мне вспоминается, какой липкой была ее кожа. Как раздутое лицо сплющивалось под пальцами Харли.

— Давай искать подсказку, — мягко говорит Эми, оттаскивая меня от кромки воды. — Она, наверное, на обороте, как в тот раз.

Поднимаю картину к свету и переворачиваю.

— Смотри, — говорит Эми.

В центре очерченного легкими штрихами прямоугольника приклеена карта памяти. Подцепляю ее ногтем. Там же обнаруживается и новое послание, еле заметное, как и первое:

«1, 2, 3, 4. Сложи, чтобы отпереть дверь».

— Думаешь, он про ту дверь на четвертом этаже Больницы? Которая ведет к лифту на криоуровень?

— Вряд ли. Про ту он сам тебе сказал, он знает, что я за ней была. Раз подсказки оставлены для меня, думаю, он имел в виду другую запертую дверь.

— Но у нас больше нет… — начинаю я и сам себя обрываю. На корабле немного запертых дверей, притом большинство из них я могу открыть, используя биометрический сканер. Но есть целый отсек, полный дверей, заблокированных кодом, которого не знал даже Старейшина.

— Двери на криоуровне. Рядом со шлюзом.

Эми кивает.

— Скорее всего.

— Вид-экран у тебя с собой?

Она вытаскивает его из кармана, и я вставляю туда карточку. Эми проводит пальцем по окошку идентификатора. Экран оживает; на нем — лицо Ориона. Поколебавшись мгновение, Эми наклоняется ближе ко мне — так, чтобы видеть экран, но не настолько близко, чтобы нечаянно коснуться.

«запуск видеофайла»

Ориона едва можно различить в тени. Он сидит на четвертой ступеньке большой лестницы, которая исчезает из виду за ним. Его правая рука нервно, почти тревожно постукивает по колену.

— Где это он? — спрашивает Эми.

Качаю головой, сосредоточившись на видео.

Камера дрожит — Орион настраивает изображение. Голос его звучит мягко, почти ласково.

ОРИОН: Первым делом я хочу сказать, что мне очень жаль Кейли. Я не хотел ее смерти.

— Это он ее убил? — ахает Эми.

Я ничего не говорю, но в живот мне словно камень падает.

ОРИОН: Я ее не убивал. Но это почти целиком моя вина. Она догадалась. Узнала самую главную тайну Старейшины. То, что он не хотел никому раскрывать.

— Что это могла быть…

— Ш-ш-ш.

Орион, замолкнув, с трудом сглатывает, будто волнение мешает ему говорить.

ОРИОН: Эми, ты должна знать — если решишь продолжать поиски, — что убийство Кейли было предупреждением. Ее уже не вернуть, но кое-что я сделать могу. Поменять замки. Старый дурак их даже не проверил.

Орион резко умолкает. Взгляд его становится рассеянным.