Помоги проекту - поделись книгой:
— Ага, не нравится, желтопузый, получи еще в разлуку! — кричали в азарте артиллеристы, отскакивая от стреляющего орудия.
Японцы, не подпуская к себе русский броненосец, снова отбежали в сторону от него и продолжали обстрел.
От попадания осколка полетел механизм гидравлической горизонтальной наводки носовой башни.
— Что делать? — в запале кричал командир башни лейтенант Тыртов (сын бывшего морского министра России).
— Вращайте вручную! — крикнули ему с мостика. Вращая башню, артиллеристы вели огонь по неприятелю. Из воспоминаний бывшего офицера «Ушакова» А.А. Транзе: «Несколько раз был он (Андреевский флаг. —
Прямым попаданием разбило правое носовое 120-миллиметровое орудие, вспыхивали все новые и новые пожары. А затем сразу два попадания, и каких! Первое — под носовую башню, второе — под кают-компанию, разворотившее весь правый борт. Броненосец стал угрожающе заваливаться вправо. Крен рос с устрашающей быстротой. На исходе был боезапас Но «Адмирал Ушаков» не сдавался, достреливая последние снаряды.
Из воспоминаний капитана 1-го ранга Д. Тыртова: «Стало светать. Море пустынно, мы совершенно один. В шесть часов за нами показался крейсер "Митозе". Дали залп из кормовой башни. Хотя расстояние было большое, и снаряды легли крупным недолетом, японец скрылся. К полудню в разных местах горизонта стали показывался дымки. Как ни старались мы уйти от них, они появлялись вновь, преграждая нам путь. Мы были окружены. В последний раз собрались мы все вместе за обедом, в кают-компании. Адмирал Ушаков, как всегда, был среди нас. Его глаза на этот раз смотрели как никогда прежде — ласково и вместе с тем грустно. Около четырех часов дня справа показались силуэты двух мощных японских броненосных крейсеров — "Ивате" и "Якумо". Выхода для нас не было: 19 000 тонн против 4000, 34 орудия против восьми, 21 узел против семи. Они могут нас расстреливать, как на учении, без всякого для себя вреда На "Ивате" поднят по международному своду сигнал. Приподняли "ответный", стали разбирать: "Предлагаю вам сдаться, так как…"
— Спустить ответный, открыть огонь из десятидюймовых орудий и батарей, продолжение сигнала нам знать нечего, — крикнул командир.
Первые снаряды дали большие недолеты. Тщетно пытался "Ушаков" сблизиться с неприятелем: тот, пользуясь преимуществом в ходе и дальнобойностью своих орудий, держал выгодное для себя расстояние. В "Ушакова" начались попадания: взорвались три беседки 120-миллиметровых снарядов, начался пожар, остановились разбитые осколками обе машины. Падали убитые, раненые спешили перевязаться и вернуться на свои места. Отец Иона вместе с доктором и фельдшером делает перевязки. Гибель, все это понимали, неизбежна. Перебиты фалы и грот-стеньги. Капитан 1-го ранга Миклуха приказал поднять Андреевские флаги на ноках. Разрывом снаряда уничтожен гидравлический привод носовой башни, которой я командовал. Ее приходилось вращать вручную. Скоро она принуждена была прекратить огонь — ее больше нельзя направить на неприятеля. Несколько снарядов упало у ватерлинии. Вода устремляется в образовавшиеся пробоины».
— Переборки не держат! — докладывали механики. Вслед за носовой башней замолчала и кормовая башня
главного калибра, стволы ее орудий черпали воду. Огонь вела только последняя, 120-миллиметровая пушка, но и ее снаряды падали с большим недолетом.
«Все, — глухо сказал Миклуха самому себе. — Корабль погибает, теперь надо думать о людях».
Он обернулся к стоявшим рядом офицерам:
— Застопорить машины! Затопить бомбовые погреба! Подорвать циркуляционные помпы и открыть кингстоны!
Команде спасаться! Первыми грузить раненых! — Миклуха обвел взглядом находящихся в боевой рубке:
— Всех благодарю за службу. Прощайте!
Только сейчас все обратили внимание, как постарел и осунулся за последние два дня командир, как поседела голова, а по лицу пролегли глубокие и многочисленные морщины.
Для ускорения гибели трюмный механик Джелепов с хозяином трюмных отсеков Шагигалеевым затопил патронные и бомбовые погреба. Вода хлынула в машинное отделение через открытые кингстоны и подорванные циркуляционные насосы. «Ушаков» остановился и начал быстро крениться на правый борт. Японцы огня не прекращали.
— Ну, гады, держитесь! — обозлился выскочивший на ют мичман Дитлов. Вместе с комендорами Максимом Алексеевым и Матвеем Шишкиным он бросился к 120-мм пушке и выстрелил. «Адмирал Ушаков», погружаясь носом в воду, лег на правый борт.
Из воспоминаний капитана 2-го ранга А. Транзе: «Японские крейсеры, пользуясь своим огромным преимуществом в ходе и большей дальнобойностью своих орудий, отойдя за пределы досягаемости наших снарядов, открыли огонь по броненосцу. Так начался наш последний, неравный бой. Вскоре же начались попадания в броненосец, появились пробоины, вспыхнули пожары. Наши снаряды ложились безнадежно далеко от неприятеля. От пробоин образовался крен, выровнять который из-за перебитых труб отливкой системы не представлялось возможным. Крен на правую сторону все увеличивался, а из-за крена дальность полета наших снарядов все более и более уменьшалась. Этим обстоятельством пользовались японские крейсеры, подходя все ближе и ближе к броненосцу. Наконец, как следствие крена, заклинились обе башни. Одно из двух 120-миллиметровых орудий правого борта было разбито, загорелись снаряды в беседках на верхней палубе. Действовало только одно оставшееся 120-миллиметровов орудие для подбодрения команды и… "на страх врагам". Японские крейсеры, видя, что наш огонь почти совсем прекратился, подойдя почти вплотную, в упор расстреливали броненосец из всех орудий (на обоих крейсерах 8 — 8-дюймовых и 30 — 6-дюймовых). Тогда командир приказал открыть кингстоны и взорвать трубы циркуляционных помп и, не делая "отбоя", разрешил команде спасаться "по способности", бросаясь в море. Все шлюпки были разбиты или сгорели».
Пренебрегая собственными жизнями, члены экипажа без всяких раздумий шли на помощь друг другу. Вот крупнокалиберный японский снаряд разорвался о броню носовой башни. Стоявший неподалеку офицер был сброшен взрывной волной за борт. Увидев это, сигнальщик Агафонов, которому офицер незадолго перед этим отдал свой спасательный круг, не раздумывая, бросился за ним с высоты верхнего мостика. Минный офицер лейтенант Борис Жданов помогал судовому врачу Бодянскому за кормовой башней привязывать раненых к плотикам и койкам, спускать их в воду. Когда работа была окончена, Бодянский обратил внимание, что Жданов без спасательного пояса.
— Что же, Борис Константинович, у вас ничего нет? — спросил озабоченно.
— Я лее всегда говорил, что в плену никогда не буду! — махнул тот рукой и, сняв фуражку, направился по трапу на офицерскую палубу.
Из воспоминаний капитана 1-го ранга А. Гезехезуса: «После получасового боя становилась совершенно ясной бесполезность сопротивления, продолжение которого грозило бесполезной гибелью всего личного состава. Для спасения хотя бы части этого состава командир приступил к выполнению заранее принятого решения, то есть к потоплению корабля. Было приказано прекратить огонь, старшему механику открыть кингстоны, минному офицеру взорвать подрывные патроны, людям лее спасаться.
Через несколько минут броненосец сильно накренился на правый борт, люди стали бросаться в воду. Старший офицер, обегая последний раз низы, снял часового у денежного сундука, который, выполняя свой долг, не покидал поста без приказания. Минный офицер лейтенант Жданов, исполнив приказание командира, отказался спасаться и спокойно спустился вниз. Старший офицер капитан 2-го ранга Мусатов, пробегая по спардеку, был смят сорвавшимся с ростр баркасом Офицеры бросались в воду последними. Часовой у флага по боевому расписанию боцманмат Прокопович был разорван на части снарядом, и остатки его, в виде кровавой массы, лежали на посту. До этого он бессменно простоял все бои на своем посту. Спокойные распоряжения командира действовали на всех ободряюще, и не было никакой паники.
Приведу несколько примеров, доказывающих отсутствие какой бы то ни было паники. По моем выходе из башни в последний момент, когда крен броненосца стал уже критическим, я увидел, как из спардека осторожно выносили на шканцы тяжелораненого, положили на палубу и начали обвязывать его пробковыми матрацами. Когда все возможное было сделано, мы его перекрестили и бросили за борт. Впоследствии этот раненый был спасен и, кажется, даже выжил
На баке произошла трогательная сцена. Стоял наш батюшка отец Иона с юным фельдшером, почти мальчиком. Этот последний почему-то мешкал и не решался броситься в воду. На вопрос батюшки, отчего он медлит, он ответил, что забыл в каюте образок — благословение матери — и не знает, как ему быть. Раздумывать было некогда, но батюшка все-таки ему сказал: "Если благословение матери, то попытайся достать, Бог поможет". Быстро фельдшер исчез, слова батюшки побороли в нем колебания, и через весьма короткий промежуток времени он с сияющим, счастливым лицом появляется на верхней палубе с образком в руках. У меня же в башне произошел комичный эпизод. Еще до Цусимского боя я по совету судового врача взял в башню бутылку коньяку, на случай поддержать силы раненых. Бутылку эту я сдал башенному артиллерийскому унтер-офицеру с приказанием хранить се до моего распоряжения. Во время дневного Цусимского боя, ночных атак и последнего нашего боя я и все в башне совершенно забыли об этой бутылке. В последний момент, когда часть прислуги уже выскочила из башни, артиллерийский квартирмейстер обратился ко мне с вопросом: "Ваше высокоблагородие, а как же быть с коньяком?" Ошеломленный таким неуместным вопросом, я ответил: "Какой там коньяк, брось его к черту, нельзя терять ни минуты". "Никак нет, разрешите прикончить?" "Ну, быстро, всякая задержка может стоить нам жизни". В момент вылетела пробка, появились кружки. Оставшиеся в башне "прикончили" бутылку, и все благополучно выскочили на палубу и выбросились за борт. Я думаю, что этот глоток коньяку оказал впоследствии даже некоторую пользу, ибо я сравнительно легко перенес трехчасовое плавание в 11-градусной воде».
СМЕРТЬ ГЕРОЯ
…Неторопливо раскурив сигарету, командир поднялся на ходовой мостик. Невдалеке маневрировали, ведя огонь, «Ивате» и «Якумо», но на них уже никто не обращал внимания. Палуба «Ушакова» быстро заполнялась людьми. В воду бросали все, что могло держаться на плаву: пробковые матрасы и спасательные пояса, доски от разбитых снарядами шлюпок и круги. Следом прыгали матросы и офицеры. Паники не было, все делалось быстро, но организованно. Внимательно следя за оставлением корабля, Миклуха отдавал распоряжения по спасению команды.
— Владимир Николаевич, — подошел к командиру Мусатов, — раненых выносят наверх. Начали грузиться в уцелевшие шлюпки и на спасательные крути. Я пойду, гляну, чтобы в спешке кого не забыли. Прощайте!
— Прощайте, Александр Александрович! — пожал ему руку Миклуха.
У ног командира матросы положили спасательный пояс, но он его будто и не замечал. В голове билась единственная мысль: все ли он сделал как надо, не ошибся ли в чем? Командир ждал, пока корабль оставит последний матрос. И только когда это случилось, он не спеша надел пояс, докурил последнюю сигарету и прыгнул в воду.
Из воспоминаний капитана 2-го ранга А. Транзе: «Минный офицер лейтенант Борис Константинович Жданов помогал судовому врачу доктору Бодянскому за кормовой башней привязывать раненых к плотикам и койкам и спускать их в море. Когда доктор спросил его: "А что же у вас самого нет ни пояса, ни круга?" — Жданов ответил: "Я же всегда говорил всем, что я в плену никогда не буду!" Сняв фуражку, как бы прощаясь со всеми, вблизи находящимися, он спустился вниз. После рассказывали, что стоявший у денежного ящика часовой, чуть ли не в последний момент снятый со своего поста, слышал револьверный выстрел из каюты Жданова.
Когда за несколько минут до гибели в броненосец попало одновременно несколько снарядов, один из которых взорвался об носовую башню, часть матросов, стоявших за башней, бросилась за борт и нечаянно столкнула в море стоявшего у борта офицера (автора воспоминаний. —
"Адмирал Ушаков", перевернувшись, шел ко дну. Кто-то из плавающих матросов крикнул: "Ура "Ушакову!" — с флагом ко дну идет!" Все бывшие в воде ответили громким долгим "ура", и действительно: до последнего мгновения развевался Андреевский флаг.
Броненосец «Адмирал Ушаков» переворачивался, валясь на правый борт. На правом ноке грот-реи непобежденно развевался Андреевский флаг. Перевернувшись, корабль еще немного продержался на воде. Из кормовых кингстонов высоко в воздух били два фонтана воды. «Ушаков» рванулся вверх, будто в последней попытке вырваться из смертельных объятий, и в одно мгновение скрылся в огромном водовороте… Перед погружением в корпусе раздался взрыв: видимо, это взорвались котлы. Броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков» больше не существовало.
Тем временем японцы, взбешенные упорством маленького броненосца, продолжали расстреливать плавающих в воде людей. Чудом уцелевший лейтенант Дитлов вспоминал: «В воде всюду плавали люди, вот целая группа уцепилась вокруг большого спасательного круга! В это время перелетевший снаряд разорвался в самой середине этой группы: поднялся водяной, кровавый столб, во все стороны полетели руки, ноги, головы, а вокруг отчаянный вой перелетов, удары попавших снарядов, крики раненых… какая-то игра смерти".
Из воспоминаний капитана 2-го ранга А. Транзе: «После того как "Адмирал Ушаков" скрылся под водой, японцы еще некоторое время продолжали расстреливать плавающих в море людей. Прекратив, наконец, стрельбу, они не сразу, а значительно позже, вероятно, получив по радио приказание, спустили шлюпку и приступили к спасению погибающих. Спасали долго и добросовестно, последних, как говорили, подобрали уже при свете прожекторов.
Одним из осколков был тяжело ранен в плечо и Миклухо-Маклай. От большой потери крови он быстро слабел… А.С. Новиков-Прибой так описывает последние минуты жизни командира броненосца «Адмирал Ушаков» в своем романе «Цусима»: «Командир постепенно изнемогал, а через некоторое время матросы, поддерживающие его, заметили, что у него беспомощно свешивается голова. Он слабо проговорил:
— Оставьте меня. Спасайтесь сами. Мне все равно погибать…
И командир закрыл глаза. Больше он ничего не говорил. Но матросы еще долго плавали около него…»
В японских газетах смерть командира «Ушакова» была описана несколько иначе: «…Когда к плавающему в море командиру броненосца подошла японская шлюпка, чтобы спасти его, Миклуха по-английски крикнул японскому офицеру:
— Спасайте сначала матросов, потом офицеров!
Когда же во второй раз подошла к нему шлюпка, он плавал уже мертвый на своем поясе».
Еще одна версия гибели командира «Ушакова». Из воспоминаний лейтенанта Н.Н. Дмитриева: «…Его видели в воде со спасательным поясом, но лежащим на спине и вероятно уже мертвым, так как плавать на спине тогда не было никакой возможности — огромная зыбь заливала с головой и заставляла захлебываться. Кто-то из наших матросов видел потом Владимира Николаевича около японской шлюпки, на которую якобы японцы не взяли за неимением места…»
Примерно ту же версию смерти Миклухи описывает и капитан 2-го ранга А. Транзе: «В японских газетах при описании боя и гибели броненосца "Ушаков" было напечатано, что когда к плавающему в море командиру броненосца подошла японская шлюпка, чтобы спасти его, Миклухо-Маклай по-английски крикнул японскому офицеру "Спасайте сначала матросов, потом офицеров". Когда же во второй раз подошла к нему шлюпка, он плавал уже мертвый на своем поясе».
Только через два часа с японских крейсеров спустили шлюпки и начали спасать ушаковцев. На борт «Ивате» и «Якумо» подняли триста тридцать девять человек Их ждал плен. Неудивительно, что старший судовой механик капитан Яковлев и кочегар 1-й статьи Хлынов умерли на «Ивате» от переохлаждения через несколько минут после подъема на борт. Всего «Ивате» подобрал 182, а «Якумо» 146 человек. Вместе с командиром в бою погибло, и было расстреляно в воде сто три человека.
Из воспоминаний капитана 1-го ранга Д. Тыртова: «"Ушаков" быстро кренился на правый борт. Командир, простоявший весь бон на мостике, видя, что дальнейшее сопротивление бесполезно, приказал открыть кингстоны, чтобы ускорить агонию "Ушакова", а лицам по возможности всем спасаться. О спуске шлюпок не могло быть и речи: не было времени, к тому же большинство из них было разбито. Вода уже поднималась на ют, так что прыгать за борт не приходилось. Обрушившимся с ростр баркасом был раздавлен старший офицер капитан 2-го ранга А.А. Мусатов. Фигура командира все еще была видна на мостике. Рядом с ним находился лейтенант Н.Н. Дмитриев. Броненосец опускался все глубже, крен все увеличивался. Повалились трубы. Подходя к полузатопленному юту, я встретил минного офицера Жданова:
— Борис Сергеевич, пора идти в воду!
— Я-то уж не пойду, — ответил он и, не желая покидать свой корабль, спустился во внутренние помещения.
Его примеру последовало несколько матросов. "Ушаков" несколько раз вздрогнул всем своим смертельно израненным корпусом, опрокинулся и скрылся под водой. Потом, встав на попа, погрозил своим тараном в воздухе и затонул на глубине 1гри восторженных, долго не смолкавших криках "ура" еще державшейся на воде команды.
Японцы не сразу прекратили огонь. Многим морякам с "Ушакова" суждено еще было погибнуть от рвущихся в воде снарядов и окоченеть от холода. Умер в воде старший инженер-механик Яковлев. Кое-кто из матросов, думая, что спасать не будут, бросали предметы, за которые держались, и тонули. Но вот подошли японские шлюпки. Стали вытаскивать прозябших, пробывших три с половиной часа в воде людей. На каждой шлюпке — аптечка. Перевязывали раненых, всем давали саке (водки), чтобы отогреться. Из 434 человек команды "Ушакова" было спасено 319. В своем рапорте адмиралу Того державший свой флаг на "Ивате" контр-адмирал Симамура доносил, что одна из шлюпок подошла к державшемуся на воде командиру броненосца, который отказался спасаться и попросил, чтобы как можно скорее спасали его людей. Больше никто не видел этого замечательного офицера русского флота, любимого всеми командира. Нам трудно было бы представить его в плену.
Последних людей спасли уже при свете прожекторов. На японских крейсерах нас встретили хорошо. Всех немедленно раздевали, растирали одеялами, одевали в японскую одежду. Офицеры извинились, что не могут дать нашим свою, а только кондукторскую, потому что все их вещи остались на берегу. Еще два дня проплавали мы с японцами, бывшими все время очень учтивыми. Как-то они сообщили нам о несчастье, происшедшем с отрядом Небогатова.
— Этого не может быть! — возразил кто-то.
Один из японских мичманов улыбнулся. Старший офицер строго посмотрел на него, и больше мы его не видели.
Дальше мы просидели до конца войны в плену вместе с офицерами "Светланы", "Дмитрия Донского" и "Иртыша". Свой долг мы исполнили до конца, хотя нам не суждена была победа. Но мы всегда будем помнить нашего "Ушакова", его славный бой под командой капитана 1-го ранга Миклухи и будем надеяться, что недалеко то время, когда в возрожденном русском флоте будет новый корабль, носящий его имя, так же, как и наш, опекаемый духом великого Ушакова».
Из воспоминаний капитана 1-го ранга А. Гезехезуса: «Как на последний факт, укажу на громовое "ура" плавающих в воде беспомощных людей при виде гибели своего корабля с гордо развевающимся Андреевским флагом Этот восторженный крик продолжался довольно долго под градом сыпавшихся неприятельских снарядов по пустому месту. Когда зыбь разметала плавающих, постепенно затих и этот крик. Впоследствии, уже в плену, мы, офицеры, неоднократно получали письма от наших матросов с выражением глубокой благодарности за сохраненную честь и сознание исполненного долга перед царем и Родиной.
Командира до последней минуты видели стоящим на мостике и спокойно наблюдающим за спасением команды. Больше я его не видел, но были свидетели из команды, которые утверждали, что впоследствии видели командира плавающим в воде, и когда японская шлюпка подошла к нему, он отказался от помощи, указав ей рукой на плавающую кругом команду.
Через несколько минут после того как команда бросилась в воду, броненосец перевернулся на правый борт, после чего корма быстро опустилась и, показав таран, броненосец вертикально пошел ко дну.
Когда броненосец исчез, стрельба с японских крейсеров еще не прекращалась — били по плавающим людям. Много людей погибло от этого огня. Трудно объяснить себе, чем вызвано было такое бессмысленное, жестокое истребление совершенно беззащитных людей, тем более что впоследствии, когда люди были подняты с воды на крейсеры, там было оказано должное их геройскому подвигу. Отношение было крайне сочувственное и заботливое…
Гибель броненосца произошла около 5 часов пополудни, крейсеры же подошли к месту гибели только по прошествии трех часов. Для спасения команды было спущено две шлюпки и открыты прожектора. Люди держались в воде около 3 часов при большой зыби и температуре воды 11 градусов. Несколько человек умерло в воде от разрыва сердца, не выдержав температуры; между ними старший механик капитан Яковлев, умерший на палубе крейсера, и кочегар Хлымов — в воде.
Капитан Яковлев был очень слабого здоровья, и в воде его все время поддерживал четвертый механик прапорщик Краськов. Два молодца, не дождавшись шлюпок, сами доплыли от места гибели до неприятельских крейсеров и были подняты прямо на палубу. Закончив спасение людей, крейсеры дали ход и пошли по назначению. Дымы на горизонте оказались дымами всей японской эскадры, возвращавшейся в Сасебо после захвата в плен эскадры адмирала Небогатова.
Вторая половина сигнала, как нам сообщили японские офицеры, извещала нас о сдаче судов адмирала Небогатова. На крейсерах мы еще пробыли около 3 дней, так как они занимались розыском остальных наших судов. После этого мы были доставлены в Сасебо, на сборный пункт всех пленных.
Отношение японцев на крейсерах к нам было чрезвычайно корректное. Они не только не намекали на наше тяжелое поражение, но даже избегали всяких разговоров на эту тему.
Впоследствии, на пути к месту нашего назначения и пребывания в плену, мы имели немало случаев, подтверждавших, насколько японцы ценили доблестного врага. Заканчиваю мои воспоминания этой краткой заметкой, так как описание наших переживаний в плену не входит в тему настоящего изложения. Считаю долгом только заявить, что тому удовлетворению, которое мы неоднократно получали от нашего врага, мы главным образом обязаны нашему командиру Владимиру Николаевичу Миклухе-Маклаю. Адмирал Того в своем донесении о Цусимском бое счел нужным особо отметить геройскую гибель броненосца "Адмирал Ушаков"».
Из воспоминаний капитана 2-го ранга Ф. Рейнгарда: «Завязался бой, в котором "Ушаков" погиб. На воде плавают оставшиеся в живых матросы и офицеры. Матросы спрашивают своих офицеров: "Будут ли спасать?" — "Бог их знает", — отвечали офицеры. Но вот на японском корабле спустили шлюпки, которые направились спасать утопающих. На каждой шлюпке была аптечка. Каждому вытащенному давали выпить коньяка или рома, чтобы согрелся. Когда шлюпка подошла к командиру, последний ни за что не хотел спасаться, прося лишь как можно скорее спасать матросов, а его могут спасти позже. Шлюпка отошла от командира. И когда все матросы были спасены, шлюпка подошла к месту, где оставила командира, но его уже не нашли. Начальник японского отряда контр-адмирал Камимура в рапорте адмиралу Того описывал этот случай с "Ушаковым". "И хорошо, что командир погиб. Как было бы трудно видеть этого замечательного русского офицера у нас в плену" — были заключительные слова этого рапорта».
Что ж, далеко не о каждом противнике так говорят, как написал в своем рапорте о Миклухе контр-адмирал Камимура…
По японским данным, последний бой броненосца "Адмирал Ушаков" произошел в 60 милях к западу от острова Оки. Корабль скрылся под водой около 10 часов 50 минут 15 мая 1905 года. Сегодня известны и координаты гибели «Адмирала Ушакова»: 37°00' с. ш, 33°30' в. д.
Что ж, свой долг ушаковцы во главе со своим командиром исполнили до конца…
ПАМЯТЬ
О результатах боя своих крейсеров с броненосцем «Адмирал Ушаков» Того доносил следующее: «Наши главные силы, которым сдался адмирал Небогатов, все еще находились на месте сдачи, когда усмотрен был в 3 часа дня подходивший с юга "Адмирал Ушаков". Навстречу ему пошли броненосные крейсера "Ивате" и "Якумо". Тогда "Ушаков" повернул на юг, но его преследовали и около 5 часов дня, когда его нагнали, предложили сдаться. Ответа от него не получили, но неприятель открыл против нас сильный огонь, на который мы начали отвечать и, в конце концов, потопили его».
«В кают-компании броненосца был прекрасно написанный портрет адмирала Ф.Ф. Ушакова, — вспоминал впоследствии оставшийся в живых мичман (впоследствии капитан 2-го ранга) А. Транзе. — Часто на походе офицеры обращались к портрету и спрашивали: "Ну, что нам суждено?" И им казалось, что на портрете лицо адмирала меняло свое выражение. Было решено, что в случае боя тот из офицеров, кто будет в кают-компании, должен посмотреть на портрет, чтобы узнать, доволен ли своим кораблем адмирал? Один из офицеров, бывший случайно в кают-компании незадолго до гибели корабля, взглянул на портрет, и ему показалось, что "адмирал изъявляет свое удовлетворение"».
Примерно то же пишет в своих воспоминаниях капитан 1-го ранга Д. Тыртов: «На маленьком "Ушакове", построенном исключительно для защиты Балтийского побережья, но прошедшем 16 000 миль и выдержавшем штормы трех океанов, чтобы со своими ничтожными силами поспеть к бою, который должен был решить участь России на Дальнем Востоке, в кают-компании висел большой, искусно сделанный портрет адмирала Федора Федоровича Ушакова. На корабле верили, что душа адмирала живет в нем, разделяя с ним все его радости и невзгоды! Все эти чувства отражались на лице адмирала на портрете. Глаза его смотрели то строго, с укором, когда что-нибудь шло не так, как того хотел адмирал, то, ласково улыбаясь, когда все было в полнейшем порядке».
Броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков» не уронил чести русского флота, сражаясь с превосходящим противником до последней возможности. Погибли командир капитан 1-го ранга B.H. Миклуха, а с ним старший офицер капитан 2-го ранга Мусатов, минный офицер лейтенант Жданов, старший механик капитан Яковлев, младший механик поручик Трубицын, младший штурман прапорщик Зорин, комиссар чиновник Михеев и около ста матросов. Подвиг «Адмирала Ушакова» сродни подвигу «Варяга» и «Стерегущего».
Не был забыт русскими моряками и подвиг его доблестного командира. За свой последний бой капитан 1-го ранга Владимир Николаевич Миклуха был представлен к Георгиевскому кресту 4-го класса. В некоторых источниках написано, что командир «Ушакова» был награжден этим орденом посмертно. Увы, на самом деле это не так. Да, Миклуху действительно представили к Георгиевскому кресту, но вице-адмирал Рожествснский (а он как бывший командующий эскадрой ставил свою подпись перед представлениями на награждения бывших подчиненных) лично вычеркнул имя погибшего героя из списка. Даже после цусимского ада Рожественский так и не простил былых обид бывшему сослуживцу, Бог ему за это судья.
Уже в годы Первой мировой войны именем Миклухи-Маклая был назван один из новейших эскадренных миноносцев Балтийского флота. Так, пусть и с опозданием, но справедливость в оценке подвига командира «Адмирала Ушакова» все же восторжествовала.
С эскадренным миноносцем «Капитан 1-го ранга Миклухо-Маклай» впоследствии тоже произошла довольно красноречивая история. Новейший эсминец-новик доблестно сражался с врагом в годы Первой мировой войны. Но в 1918 году приехавший в Кронштадт «красный лейтенант» Федор Раскольников решил переименовать корабль, носящий имя царского офицера, в более революционное — «Спартак». А буквально через несколько дней новоявленный «Спартак» с находящимся на нем Раскольниковым почти без боя сдался в плен англичанам Провидение еще раз показало, что сдаться мог лишь «Спартак», но никак не «Капитан 1-го ранга Миклухо-Маклай»!
Сегодня о Владимире Николаевиче Миклухе-Маклае помнят разве что историки флота, и это в высшей степени несправедливо. Однако я верю, что настанет время, когда его славное имя снова загорит золотом славянской вязи на борту нового корабля нашего флота
На одной из дошедших до нас старых фотографий изображен «Адмирал Ушаков». Тяжело подминая под себя волну, ведет он за собой колонну боевых кораблей. На баке броненосца толпятся матросы, беззаботно машущие руками неизвестному фотографу. На крыле ходового мостика видна одинокая и строгая фигура офицера. Кто это? Быть может, последний командир броненосца, тот, кто, оставшись верным долгу и чести до конца, разделил судьбу своего не спустившего флаг корабля.
ЭТОТ НЕУГОМОННЫЙ РОЩАКОВСКИЙ
Профессия моряка в своей сути предполагает романтизм, преданность избранному делу и известную лихость. История нашего флота знает немало бравых и по-настоящему отважных офицеров. Однако был в российском флоте офицер, которого и сравнить-то не с кем, настолько удивительной была его судьба. Звали этого человека Михаил Рощаковский. Жизнь Рощаковского оказалась так богата на самые удивительные приключения и самые невероятные повороты судьбы, что ее хватило бы, наверное, на несколько захватывающих романов. Удивительный и парадоксальный в суждениях, талантливый во всем, за что брался, Рощаковский видел на много лет вперед. Если бы только к его словам прислушивались! Он был настоящим провидцем, он был патриотом своего Отечества до последнего дыхания — этот храбрый морской офицер российского флота
История российского флота знает много героев, но Рощаковский был один.
НАЧАЛО ПУТИ
Родился герой нашего повествования 24 сентября 1874 года в родовом поместье — селе Александровка Елизавстградского уезда. Происходил из дворян Херсонской губернии, несколько поколений которых связали свою жизнь с морем. Отставной штабс-капитан Сергей Константинович Рощаковский являлся членом судейской коллегии в Киеве. Имел трех сыновей: Константина, Михаила, Сергея и трех дочерей: Елену, Татьяну и Софью.
Начало биографии Михаила Рощаковского было весьма обычно для большинства флотских офицеров того времени: гимназия — Морской корпус—флот. В Морской корпус Михаил пошел по стопам своего старшего брата Константина. В 1896 году Рощаковский с отличием заканчивает Морской кадетский корпус. Отмстим тот факт, что за успехи в учебе он был награжден Нахимовской премией, что предполагает наличие ума и способности к наукам.
Любопытная деталь периода учебы Рощаковского в Морском корпусе, которая оказала влияние на всю его последующую судьбу. Одновременно с ним там обучалось сразу несколько великих князей Романовых. Среди них был и великий князь Кирилл Владимирович, ставший впоследствии начальником военно-морского отдела штаба Командующего флотом Тихого океана, а в эмиграции провозгласивший себя императором Кириллом I. «Кирилловичи» и сегодня настырно претендуют на российский трон… Мне неизвестно, с кем именно водил дружбу в корпусе Миша Рощаковский, но уверен, что эрудиция и смелый характер мальчишки притягивали к нему многих. Не были исключением и кадеты Романовы. Помимо великого князя Кирилла, Миша поддерживал хорошие отношения с великой княгиней Ольгой, ставшей позднее королевой Греции, тогда же познакомился с будущим российским императором Николаем Вторым.
После выпуска из корпуса у Рощаковского была недолгая служба на Балтийском флоте, после чего последовал перевод на Чёрное море. В Севастополе служил старший брат Рощаковского Константин, который, судя по всему, и поспособствовал, чтобы младший был поближе к нему. Старший брат, как и младший, отличался смелым и независимым характером, а потому имел немало неприятностей.
На Черном море Рощаковский вначале отметился вахтенным офицером на эскадренном броненосце «Чесма», затем получил повышение и стал вахтенным начальником на том же броненосце. Для молодого офицера вполне почетно — начальник самостоятельной вахты на корабле 1-го ранга. Однако далее у него на «Чесме», что-то не заладилось в отношениях с начальством, может быть, была какая иная причина. Дело в том, что служба на броненосцах, которые не слишком часто бывали в море, вообще не нравилась многим молодом мичманам. Молодежь рвалась на миноноски и крейсера. Но Рощаковский пошел еще дальше. Он, как и впоследствии на протяжении всей своей долгой жизни, показывает характер и неожиданно для всех просится… производителем гидротехнических работ на опытную баржу. Это было не только понижением в должности, но и удалением с линейного флота, что могло весьма серьезно сказаться на дальнейшей карьере. Но таков был Рощаковский.
В 1898 году наш герой снова возвращается на Балтику. О причинах остается догадываться. Возможно, что на Черном море ему стало просто скучно. В то время, как известно, в отличие от черноморцев, балтийцы уже давно плавали по всему мировому океану вплоть до дальневосточных вод.
На Балтике Рощаковского снова назначают вахтенным начальником на эскадренный броненосец. На этот раз это «Император Александр II». Увы, к горю Рощаковского «Александр II» был уже далеко не нов и в дальние походы не ходил, а из года в год месил винтами мутные воды Финского залива.
— Броненосцы не для меня! — недовольно высказывался Рощаковский в кругу друзей. — Слишком громоздки и скучны! На них я чувствую себя не моряком, а чиновником! Поверьте, но даже на дырявой барже я был куда более счастлив!
— Дружище, на броненосце можно спокойно без особых волнений выслужить ценз для получения командирства! — поджимали плечами более практичные друзья. — Летние кампании не обременительны, столица под боком, что еще надо для спокойной службы!
— Эх! — махал рукой Рощаковский. — В том-то и дело, что все слишком покойно!
Во время службы на «Александре» Рощаковский стал общефлотской знаменитостью. Пока, правда, не за деловые качества, а за «длинный язык». Однажды флагман Балтийского флота адмирал Бирилев, развивая какую-то мысль в кают-компании броненосца, обмолвился, что «он как боевой адмирал считает…». Немедленно раздался ехидно вежливый голос с дальнего «мичманского конца» стола. Это был, разумеется, не кто иной, как Рощаковский:
— Ваше превосходительство, расскажите что-нибудь поучительное из вашей боевой практики!
В кают-компании повисла звенящая тишина. Всем было прекрасно известно, что Бирилев ни в каких боях никогда не был и имел репутацию «паркетного адмирала», делавшего карьеру больше при дворе, чем в море.
Разумеется, выходкой наглеца мичмана Бирилев был взбешен. Но что-то отвечать все равно было надо.
— Я считаю себя боевым адмиралом потому, что уделяю большое внимание боевой подготовке команд! — выдавил он из себя и тут же покинул броненосец.
Уже у трапа Бирилев сделал внушение командиру на отсутствие воспитания у его офицеров. Вскоре Рощаковский уже стоял в командирской каюте.
Поделиться книгой: