Меня убил скотина Пелл

Савельев выразительно взглянул на телефон и пригласил Говорова в кафе.

Опять тайны мадридского двора! Обычно Говоров смеялся над предположениями Савельева, что их телефоны прослушивает КГБ. И не потому, что это было технически невозможно — как раз технически это было возможно, — но зачем КГБ слушать их глупости, у них что, других дел нет? И потом, все равно все их передачи шли в эфир и в Союзе аккуратно записывались службами перехвата. Видимо, Борис боялся, что их слушают ребята из другой организации. Американцы? Тем лучше, пусть знают где надо, что в руководстве Радио сидят болваны. Говоров не уставал это повторять вот уже несколько лет. Доигрался? Все может быть. В любом случае Савельев в эти игры играть не хотел. Савельеву здесь работать. Что ж, пошли в кафе.

…В кафе Борис никаких сенсационных тайн не сообщил, кроме того, что проблема увольнения обсуждалась уже месяц. В Париже об этом знали Савельев, Беатрис (Лицемерная Крыса) и адвокат. Почему такое резкое сокращение штатов? Во-первых, Конгресс категорически отказался дать дополнительные ассигнования. Каждый год давали, а на этот раз — баста. Во-вторых, американцы давно подсчитали, что парижские внештатники стоят дикие деньги из-за того, что им оплачивают все социальные нужды, плюс гонорары в Париже выше, чем в Нью-Йорке и Гамбурге. В-третьих, все попытки увольнять в Гамбурге, сам знаешь, кончились плачевно, немецкий суд восстанавливал всех на работе. Новый закон об увольнении во Франции им пришелся очень кстати. Твой Ширак, за которого ты голосовал, провел этот закон. Почему увольняют тебя, штатного сотрудника? У американцев своя логика. Если убирают весь отдел, то зачем оставлять его начальника? И потом, извини, ты вел самоубийственную политику. Ты же сам говорил, что никто, кроме Юры, не годится. Ты же сам предлагал выгнать Самсонова и Путаку, ты не брал в свой журнал передачи Краснопевцевой. Все видели, что отдел не работает.

— Но мой журнал регулярно шел в эфир! Из чего-то я его составлял! И потом, я исходил из интересов дела. Нельзя сейчас, когда в Союзе все меняется, допускать к микрофону людей, которые брызжут ненавистью к стране. Да, я предлагал заплатить им по миллиону и уволить, а на их место взять новых авторов.

— Как видишь, твое предложение об увольнении нашло благоприятную почву. А остальное в Гамбурге просто не захотели услышать.

— Значит, наказали человека, который подал здравую мысль?

— Не совсем так. Ты говорил это мне. Ты говорил это по телефону Матусу. Ты даже дирекции, Уину и Лоту, когда ты видел их здесь десять минут, успел сказать.

Но это все разговоры, колыхание воздуха, ля-ля… Вот если бы написал официальный рапорт…

— Одно дело — говорить в коридоре, другое — требовать увольнения в письменной форме. Лишать людей куска хлеба? Как бы я к ним ни относился, извини, на такое я не способен.

— Благородная позиция, но объективно получилось, что ты покрывал их плохую работу. Что же мы теперь имеем? У них всех есть дополнительные заработки, помимо Радио, один ты — на улице.

— Но ведь можно было меня вернуть на прежнюю должность. Как парижский корреспондент, я получил кучу благодарственных телексов за свои статьи.

— От кого? Прежнего начальства давно нет. Кто ж помнит? Ты думаешь, я им этого не говорил? Когда-нибудь тебе расскажут, как я тебя защищал. Нынешнее руководство… Можно процитировать товарища Говорова? Цитирую: «Для американцев в Гамбурге мы, русские, как китайцы, все на одно лицо». И в этом они последовательны. Или ты не веришь собственным словам?

Что-то от меня останется в парижском бюро, подумал Говоров. Хотя бы то, что я всех приучил говорить «товарищ», а не «господин». Но до чего же мы дожили? Оказывается, меня надо было защищать! И все, что я сейчас говорю, похоже на жалкие рыдания. И если бы не мои девочки, я бы плюнул им в рыло. Но я должен, должен драться ради них.

Кажется, Борис его понял:

— Послушай, Андрей. Все, что я сказал, это мои личные предположения. Официально к твоей работе нет претензий. По тем же причинам не могут перевести тебя в Гамбург. Это будет стоить еще дороже.

То есть так, мимоходом, отметалась его последняя надежда.

— А если позвонить Матусу?

— Он за тебя пальцем не пошевельнет. Но попробуй. Мой совет — иди к адвокату. Пока нет прецедента: Радио не выиграло ни одного судебного процесса.

Сутки не прошли со вчерашнего дня, а как все изменилось! Говоров просит у Савельева совета, Говоров надеется, что Савельев может еще что-то придумать.

Нет человека, есть согбенная фигурка, жадно заглядывающая в глаза. И все потому, что по почте пришло письмо с уведомлением. Кто-то черкнул пером, кто-то небрежно наступил каблуком на муравья. Даже мокрого места не осталось…

Говоров набрал номер Матуса, главного редактора в Гамбурге. По первому звуку его голоса Говоров понял, что Матус ждал его звонка и уже определил для себя позицию. Говоров тут же решил: никаких упреков, никаких выяснений отношений, он должен быть спокойным, даже несколько добродушным.

— Володя, разумеется, поезд ушел, и все остальное — детский крик на лужайке. Тем не менее вопрос: никому не пришло в голову предложить мне переехать в Гамбург в отдел культуры или просто корреспондентом?

— Не-е-ет, не пришло.

— Почему?

— Ну-у, нет ставок, нет свободных мест.

— Будь здоров, Володя.

— А-а-ндрей, я тебе жела-аю…

— Чтоб я не подох с голоду, — смеясь, подхватил Говоров и шмякнул трубкой.

И вот только теперь он постучал в дверь соседнего кабинета, за которой затаилась Лицемерная Крыса. Что будем делать —орать или бить морду, — Говоров еще не знал.

— Беатрис, объясните мне, пожалуйста, ваше чудное послание и вообще все, что вы состряпали за моей спиной.

Но из глаз Беатрис вдруг полились слезы. Первый раз Говоров видел ее плачущей.

— Андрей, мне так больно, так тяжело… Ведь я вынуждена была оформлять все это, а вы ни о чем не подозревали… Мы проработали вместе больше десяти лет… Думаете, я не человек? Но мне сказали: если я вам дам малейший намек, меня саму уволят из бюро. Я маленький чиновник… Мы много говорили с Борисом, как вам помочь, но мы были бессильны… Через неделю приедут Уин и Лот специально для переговоров с вами. Если позволите, хочу вас предупредить… За все годы работы я насмотрелась на американских начальников, но эти… Новое поколение… У них вместо сердца — компьютеры. Они только считают… Борис сказал, что Кире предстоит операция. Как это все вы выдержите?

Он сделал несколько звонков в Америку, и там они произвели впечатление взрывов дальнобойных снарядов, перелетевших океан. Ведь, как правило, оттуда привыкли звонить и писать Говорову с просьбами: помоги, посоветуй, защити, попробуй устроить в штат того-то, дай подработать тому-то…

Потом он прочел «Монд», просмотрел пачку советских газет и журналов, взял с собой то, что показалось интересным (внимательно изучит вечером дома, может, найдет тему для корреспонденции на завтра), но не покидало ощущение, что он действует по инерции, как курица, которой отрубили голову и которая продолжает еще куда-то бежать.

В последнее время у них разладилось с Кирой, особенно после приезда Алены и Лизы. Кира считала, что Говоров стал обращать меньше внимания на Дениса и на нее. Они почти перестали ходить в гости, перестали принимать, а ведь это ее последние лучшие годы, — и крутилась заезженная пластинка мелких упреков, колкостей, завуалированных обвинений, которые он легко угадывал и, в свою очередь заведясь, отвечал тем же. Семейная жизнь превратилась в тупую позиционную войну. А может, просто начала сказываться разница в возрасте: ей еще хотелость повертеть задом (объективно говоря, очень неплохим) на публике и некоторых безумств, а ему — чтоб дома были порядок и чистота и чтобы каждая вещь лежала на своем месте. Взаимное раздражение накапливалось, перерастало почти в ненависть, и, только после того как они оба выкрикивали, все, все, все, что они думают друг про друга, наступала разрядка, облегчение, даже какая-то нежность — и так до следующего раза.

Вот и сейчас, по дороге в госпиталь, продираясь через предпиковые автомобильные заторы и фестиваль красных светофоров, Говоров кипел, как вода в радиаторе его машины. Это все Кира виновата! Надо было откладывать на покупку квартиры, а не шастать летом по побережью и коллекционировать шмотки от Кардена. Теперь у них ничего не скоплено на черный день! Надо было соглашаться на Гамбург, а не талдычить: «Париж, Париж! Подохну со скуки в Германии!» Надо было не тыркать его по вечерам с выяснением отношений — он бы больше писал, и, может, тогда ему бы предложили Гамбург. Надо было не тянуть с обследованием, он же предупреждал — а в ответ слышал: не люблю врачей! И вот допрыгалась! Операция неизбежна! Надо было, надо было, надо было… И пожалуй, было обидней всего — Говоров и это понимал, — что теперь он не имеет права даже намекнуть на катастрофу, Кира и так в диком страхе и напряжении, всю тяжесть случившегося Говоров должен нести один.

Кира встретила его с радостью. Послушай, Андрюша, опять приходила та медсестра, есть вариант, вернусь домой, приму еще один курс антибиотиков, воспаление может рассосаться, ведь если мне все вырежут, значит, никогда больше… надо подождать, послушай, Андрюша…

Окна напротив багровели в отсвете заката.

Говоров сидел с гипсовой улыбкой. В какой-то момент в нем все раскололось, крик подпер к горлу, еще мгновение — он бы заорал, но, поймав взгляд Киры, вспомнил: именно так несколько часов назад он сам смотрел на Савельева, знал, что бесполезно, но искал хоть какую-то тень надежды.

В палате вспыхнули неоновые лампы. Принесли ужин. Кирина соседка слева стонала, не открывая глаз. Ей подложили судно. Соседка справа опустошила весь поднос, крякнула и включила телевизор.

— Оставь мне несколько газет, может, удастся почитать, — сказала Кира и, помолчав, добавила: — Если бы ты мог видеть себя со стороны. Какое страшное у тебя лицо. Не ожидала, что будешь так нервничать из-за меня. Иди домой, поцелуй Дениса и девочек. Конечно, я согласна на операцию.

Через два дня позвонил из Вашингтона Аксенов:

— Вот что мне удалось узнать. Действительно, они давно хотели закрыть Париж. Слишком дорого стоит. Но то, что тебя уволили, это безобразие, недомыслие гамбургских чиновников. Тут все возмущены. Из «Вашингтон пост» будут звонить Пеллу. Я тоже напишу ему письмо. Даже в Белом доме озадачены. Я говорил там с бабой, в руках которой русские дела. Она сказала: «Это очень в духе Пелла. Он человек толковый, но хам».

— На следующей неделе приедут Уин и Лот для переговоров со мной. В бюро мне все объясняют, что это чисто формальный шаг, необходимый для французского законодательства. Все уже решено заранее. Поэтому я им скажу несколько ласковых слов.

— Не надо. Не иди на обострение. Может, нам удастся что-нибудь сделать.

Вообще, и в бюро и дома телефон не остывал. Отметились все парижские друзья Говорова. Начинался разговор со слов: «Они там что, с ума сошли?» — а кончался: «Какие суки американцы!» Однако самое удивительное — звонили из Гамбурга. Русская редакция собиралась писать коллективный протест против увольнения Говорова. Спрашивали, не возражает ли он. Говоров не возражал, даже несколько растрогался. Конечно, Пелл только подотрется этой коллективкой, ведь именно при Пелле сложился новый принцип отношения начальства к журналистам: раз русские чего-то хотят, — значит, это априори плохо, даже подозрительно. Радовала не столько поддержка, а то, что ребята осмелились высказать свое недовольство. Может, еще не все потеряно и Радио устоит, вопреки Пеллу. Между прочим, Говоров никогда не жаловал гамбургских редакторов, со многими он основательно поцапался, ругая их за некомпетентность, за халтуру, за то, что служат флюгерами при любом начальственном идиоте. В свою очередь, из Гамбурга доносились упреки Говорову в высокомерии и самоуверенности. Прямо скажем, любви к Говорову не было. И тем не менее…

Короче, Говоров решил, что не будет встречаться с господами Уином и Лотом. Он возьмет бюллетень. Имеет право. Он две ночи не спит, марширует по комнате, курит и азартно обличает американцев. По идее, не они его, а он, Говоров, должен был увольнять Уина и Лота — за слепое подчинение Пеллу, за дурость, казарменный стиль, за то, что они просто не ориентируются, не представляют себе, кто есть кто ни в Союзе, ни в эмиграции. Разговор с ними ни к чему хорошему не приведет. Говоров сорвется и устроит словесный мордобой. И тогда никаких шансов остаться на Радио. Нет, надо послушаться Аксенова и выждать. Вдруг давление из Вашингтона что-то изменит. Но будет ли оттуда какая-то команда? Ведь недаром Беатрис обронила: «Думаете, Пелл не согласовал где надо? Ему предоставлены широкие полномочия. В крайнем случае он пригрозит, что подаст в отставку. И тогда кого предпочтут в Вашингтоне, вас или Пелла?»

Теоретически, господа-товарищи, — при его-то занятости и заботах, разумеется, теоретически! — Говоров еще посматривал на баб, потому что в госпитале он чуть ли не сразу отметил медсестру-брюнетку с хорошенькой мордашкой, молоденькую, спортивную, в отличие от большинства француженок, весьма упитанную, но в меру — в общем, не будь дома лазарета, не будь Кира на операции (в больнице всегда думаешь, что болеют, жалуются на здоровье только наши жены, а ядреные медсестры — никогда!) — так вот, не будь того и этого и окажись Говоров с этой дамочкой на необитаемом острове или в отпуске на побережье, в гостинице, в окно бьет дождь, а они с ней скучают в баре, то, может быть, господа-товарищи, теория и перешла бы в практику. Но вот сейчас, переспрашивая у медсестры, как прошла операция (он уже звонил из бюро в госпиталь и знал, что вроде все нормально), Говоров поймал себя на том, что смотрит на медсестру с ревностью и завистью — да не на ее формы, округло выступающие, высвечивающиеся под белым халатом, не как мужик на женщину, а как на человека, который еще десятки лет будет приходить в госпиталь, весело говорить подружкам «са ва», заниматься привычным делом, словом, работать — а Говорова этого права лишают, ему скоро метаться дома в четырех стенах, он становится изгоем, несчастным бедолагой, почти что прокаженным — безработным!

Капельница. Тонкие прозрачные трубки уходят под одеяло, черные от крови трубки свисают с кровати. Желто-зеленое, неподвижное, почти мертвое лицо Киры.

Медсестра объяснила, что хирург провел операцию блестяще. Разрезали живот сверху донизу, все вырезали, зашили, теперь действие наркоза кончается, надо терпеть. Всего-то…

Но ведь это не бессловесная мясная туша, это Кирка, его жена, мать Дениса, которую он впервые увидел семнадцатилетней девочкой в короткой юбке, едва прикрывающей загорелые ноги. Она пробирается из небытия в огненную боль, но он ничем не может ей помочь, даже дать глоток воды — пить нельзя. Говорову остается лишь молиться — и он просит у Бога послать ему любые испытания и несчастья, Говоров все выдержит, но чтоб Алена, Денис и Лизка были здоровы, чтоб Кира выжила, выздоровела, чтоб забылось все это как страшный сон. Кира должна жить, что он будет делать без Киры? В остервенении и ослеплении Говоров слал грозные кары другим — пусть сдохнет его московская редакторша Успелова, пусть сдохнет Лицемерная Крыса Беатрис, да, он принимает все громы и молнии на свою голову, но чтоб Кира жила, за что ей?

В немом удивлении выслушивал Бог эту странную мольбу, а может, наморщив лоб, делал пометки в своем вечном блокноте: «Хорошо, учтем, приплюсуем Говорову это, но вычтем с него то и то, чтоб ничего лишнего рабу грешному не досталось», — в небесной бухгалтерии должны сходиться дебет с кредитом, там тоже сокращение бюджета, там тоже должен быть порядок.

Взяв бюллетень, Говоров чувствовал неудобство только перед Савельевым. На Бориса свалились все дела. Но с другой стороны, Борису надо привыкать работать одному. Впрочем, Борис не роптал и даже ставил его в известность о своих переговорах с Гамбургом. Зато Беатрис впала в настоящую панику, она названивала Говорову каждый день и убеждала обязательно прийти на встречу. Обычно для нее приезд начальства был равнозначен национальному празднику и маленькому землетрясению: все должны были быть с мытой шеей, в парадной форме и одновременно трястись от почтения. Отказ Говорова явно нарушал намечающийся сценарий.

— Андрей, — взывала Беатрис, — они же очень занятые люди! Но они приезжают главным образом из-за вас.

— Я болен.

— Посмотрите внимательно ваш бюллетень. Вам прописан постельный режим?

— Нет.

— Вы можете выходить из дома в определенные часы?

— Да.

— Вот и приходите в бюро.

— Беатрис, я в состоянии нервного срыва. Я могу вспылить и наговорить глупости.

— Помилуйте, Андрей, они к этому готовы. Они будут очень внимательны к вам. Они мне объясняли, с каким тяжелым сердцем они принимали это решение.

Опять она про сердце. Ей бы кардиологом работать. Конечно, эти два пидора приедут с похоронными физиономиями, но с жесткими инструкциями. Потом доложат Пеллу: мол, Говоров орал как зарезанный, а мы сохраняли выдержку — или наоборот: Говоров покорно и дисциплинированно наблюдал из могилы, как мы его засыпаем землей, сам подмахивал лопатой. После разговора в бюро они пообедают в рыбном ресторане (для этого на Радио есть средства) и с чувством выполненного долга пойдут развлекаться к парижским блядям… Есть, правда, неувязка: если ты их называешь пидорами, то при чем тут бляди? Неважно. Пусть скажут Пеллу, что не хрена им было мотаться взад-вперед, из Гамбурга в Париж. Выброшенные на ветер деньги. И пощечина Пеллу. Он это поймет. Хотя ему, наверно, все равно. Он напишет победную реляцию в конгресс. Есть экономия в бюджете! Все оценят, какой Пелл хороший начальник. Однако когда Пелл был назначен в Гамбург, ему не понравилась вилла бывшего директора Радио. Догадываюсь, что домик был совсем не плохим. Может, жена Пелла закапризничала. И виллу перестроили. Вполне бы хватило этих денег на годовой бюджет парижского бюро. Но кого сейчас интересуют такие подробности. Удобства чиновничьей номенклатуры — прежде всего. Совсем как в Союзе. Такая же бюрократическая мафия. И так хочется все проорать этим пидорам! Но он должен думать о детях. Впрочем, дети об этом никогда не узнают.

На встречу с Уином и Лотом пришел только Путака. Как потом передали Говорову, их беседа длилась три минуты. Путаке объяснили, что ему до пенсии остается два года, поэтому волноваться нечего, он будет получать пособие по безработице. Пожалуй, для Путаки это был лучший вариант.

Самсонова кормил журнал, Краснопевцева работала в газете, Юра подзарабатывал в издательстве. Увольнение с Радио было ударом по их заработку, но не трагедией. Тем не менее американцы ожидали, что будет какое-то выяснение отношений. Они целый день слонялись по коридорам, отобедали с Борей Савельевым. Нет, больше никто не появился в бюро. Молодцы, ребятки, показали характер. Уину и Лоту ничего не оставалось, как в тот же вечер уехать в Гамбург. Что они будут рассказывать Пеллу про этих сумасшедших русских?

Позвонил художник Егор Задорнов, сказал, что весь русский Париж убежден: это результат тайного сговора американцев с Москвой.

— Бред, — ответил Говоров.

— Подумай, — настаивал Задорнов, — давно идут переговоры об отмене глушения, и Москва выдвигает свои условия. Одно из них — убрать с Радио известные имена. Хорошо, я знаю, как ты к ним относишься. Согласен, Путака — жалкий тип, Иванов — мальчишка, Свечкин слишком заумный. Но у Самсонова авторитет как у писателя и редактора журнала. Юрка — хороший поэт, его постоянно упоминает Бродский. Краснопевцева — знаменитая диссидентка. После вашего увольнения на Радио останутся рядовые журналисты, которые будут послушно выполнять указания американцев. Вот это Москве и надо. Увидишь, через полгода Радио перестанут глушить.

…В русском Париже «рука Москвы» до сих пор была дежурной фразой. К тому же, когда у эмигрантов что-то не получалось, всегда был велик соблазн свалить все на Москву: дескать, не мы сами виноваты, прохлопали ушами, а помешали интриги на высшем уровне, Москва нажала на французов (немцев, японцев, гвинейцев и т.д.), и только поэтому дело сорвалось. Однако Говоров не стал спорить. После того что случилось, Задорнов звонил каждый день, и Говорову приятна была эта демонстрация дружбы.

Позже он задумался над версией Задорнова. Действительно, как бы он ни относился к Самсонову и Краснопевцевой, ему никогда не приходило в голову попытаться их в чем-то переубедить. Допустим, с Юрой можно было работать, Говоров добился, что Юра стал мягче в своих оценках, перестал сводить личные счеты с московскими поэтами, тогда как про Самсонова и Краснопевцеву он знал заранее, какая будет у них реакция на то или иное событие. То есть они тоже, как и он, были людьми неуправляемыми. Значит, если взглянуть с точки зрения начальства, если Радио должно дудеть в одну дуду, то их увольнение было неизбежно.

Если и шел какой-то закулисный торг (а все могло быть в этом лучшем из миров), то американцы, ради того чтобы снять глушение, согласились бы уволить половину сотрудников Радио. Невзирая на имена. Уволили бы из парижского бюро и Виктора Платоныча, и Галича — если бы они дожили до этих дней. Картина ясна: если на одной чаше весов соображения высшей политики, а на другой — какой-то Говоров, у американцев рука не дрогнет.

Говоров теряет не только место. Он теряет трибуну. Он знал, что, несмотря на вой в эфире металлической пилы, его внимательно слушают в Союзе. Все его московские приятели, жалуясь на глушение, неизменно спрашивали: кстати, а что ты тогда про меня говорил? То есть все каким-то образом доходило до адресатов. И Говоров гнул свою линию. Когда-то, вопреки сопротивлению американцев, ему удавалось пробивать свои фельетоны про Брежнева. Теперь их могли бы печатать в «Правде», на первой полосе. Но тогда какой был стон в Гамбурге! Ведь на Радио было предписание, строго запрещавшее высмеивать советских политических лидеров. А то, что вся страна издевалась над Брежневым в многочисленных анекдотах, это американцев не колыхало. Опять же высшие дипломатические соображения, поцелуи Картера крупным планом!

Говорову казалось, что он понимает настроения в Союзе. Именно поэтому, когда началась горбачевская перестройка, Говоров сразу ее поддержал и резко сменил тон своих культурных программ. Может, как раз это и не понравилось какой-то инстанции в Москве. Ведь годами из зарубежных «радиоголосов» создавался образ врага. В интересах пропаганды требовалось сохранить этот образ. То есть в Москве Говоров не нужен был как союзник — только как недруг. И Пеллу поставили условие.

Все могло быть так. Могло быть иначе. Но Говорова не покидало ощущение, что, стараясь угадать мотивы решения Пелла, он разбирает законы высшей математики, бином Ньютона. На самом деле ничто это Пеллу неведомо, тот овладел лишь двумя правилами арифметики, сложением и вычитанием, и, не мудрствуя лукаво, отбросил костяшки на примитивных бухгалтерских счетах.

Он получил заказное письмо с уведомлением о вручении. Беатрис сообщала, что после той беседы, на которую его приглашали, его увольняют с 15-го числа по экономическим условиям вследствие сокращения бюджета и падения курса доллара. Согласно закону, следующие два месяца он может работать, а может и не работать. Через два месяца с ним произведут окончательный расчет.

Говоров приехал в бюро и сделал сразу два журнала из тех материалов, которые оставались у него в запасе. Теперь хотя бы он был чист перед своими авторами. Впрочем, уволенные на таких же условиях, как и он, никто из них больше писать для Радио не собирался.

Далее была странная неделя. Говоров прокомментировал полемику в «Литгазете» (как ему показалось, весьма удачно и по существу — он вскрыл то, о чем в «Литгазете» умалчивали), дал репортаж с двух парижских выставок. В дневных программных телексах, что ложились на его стол, корреспонденции Говорова не было. Но Борис Савельев уверял: все в порядке, его материалы идут в эфир.

Между тем возобновились звонки. Джон из вашингтонского бюро поздравил Говорова: мол, им точно стало известно, что его переводят в Гамбург.

— У меня в кармане письмо, что я уже уволен! — изумился Говоров.

— Не знаю, — сказал Джон, — я передаю тебе то, о чем у нас говорят.

Позвонили из «Русской газеты». На летучке главный редактор сказала, что о Говорове не надо беспокоиться, он переезжает в Гамбург. Не было тайной, что у редакторши, американской чиновницы, прямая связь с Вашингтоном.

Позвонили из Гамбурга. Письмо составлено, его подписали все русские журналисты. С этим письмом делегация от профсоюза пошла к директору русской службы Уину. Уин сказал, что вопрос о Говорове будет пересматриваться.

— Что бы все это значило? — спрашивал Говоров у Савельева.

Борис поиграл пальцами рук.

— Одно могу сообщить. Вчера по телефону Уин мне признался. Они не ожидали, что твое увольнение вызовет такую волну. Попробуй спросить у Беатрис.

Выслушав Говорова, Беатрис пошла пятнами.

— Мне официально ничего не известно. Но вы правы, Андрей. Американцы дураки, они сами не знают, чего хотят. Ведь столько затрачено работы, чтобы провести это увольнение!

Тут Говоров должен был сказать: «Лицемерная Крыса, значит, ты первая с энтузиазмом рыла мне яму!» Но Говоров, увы, промолчал. Не тот был момент, чтобы идти на обострение.

Почувствовав, что проговорилась, Беатрис расплылась в сладчайшей гримасе:

— Скажите вашим друзьям, пусть поторопятся. Что-то изменить можно только в оставшиеся полтора месяца. И будьте спокойны: если я узнаю хорошую весть, я позвоню вам даже среди ночи.