Пятая планета

— Поэтому они оставили меня здесь, когда настало время покидать вас. Оставили, потому что вселенский хаос стремится к порядку, стремится к парности…

— Вот как… – Пилс снова подумал, что было бы неплохо выпить. – И ты всё это время… был здесь? Среди нас? Один? – Юругу не ответил, но Пилс знал ответ. – Так много лет.

— Время ничего не значит для меня. Куда страшнее видеть, как умирает память. Вы забываете своего спасителя, и вместе с вами, кажется, я начинаю забывать свою половину.

— Представляю, как ты ненавидишь тех, кто заставил тебя тогда расстаться с ней.

— Тогда в этом был смысл. Сейчас – только пепел.

— Из‑за нас?

— Вы – малани. Вы ещё слишком молоды, чтобы понимать это. Но вот первопредки…

— Так ты зол на них? Зол за то, что они не сказали тебе, как всё будет спустя тысячи лет?

— Сомневаюсь, что их заботило это. Лишь порядок вселенского хаоса. Словно краски, вылитые наудачу на холст в надежде, что случайность создаст идеальную картину, художник.

— Такого не бывает.

— А если для попыток у тебя есть целая вечность?

— Это глупо.

— Это наше начало. Хотя я думаю, что было и что‑то прежде. И будет. Ведь для тех, у кого нет времени, будущее может начаться в прошлом, а прошлое в будущем. Кто знает, на какой уровень они перейдут дальше? И кто даст гарантию, что в итоге всё это не вернётся к своим истокам, продолжив свой древний путь в молодой расе, которой ещё только предстоит родиться, – Юругу прервался. Вокруг кипела жизнь, но Пилсу начало казаться, что всё это происходит где‑то извне, не в его мире, не в его жизни. Белый холст вставлен в мольберт, кисть в одной руке, в другой палитра, но рисунок никогда не родится, не родится желание рисунка, потребность в рисунке, если только рисунком не станет чёрный цвет, которым можно закрасить холст. Чёрный непроглядный цвет. Всё остальное обман, фальшивка. По крайней мере, для него – для Пилса. Как цели матери и сестры. В них есть смысл, но они не применимы к нему. Он может лишь рисовать, делать наброски, разбрызгивать краску, надеясь, что рано или поздно родится шедевр. Но у него нет вечности для этого. – Можно выбрать другой путь, художник, – сказал ему Юругу, сказал голосом внутри головы. – Я могу показать тебе другой путь. Путь, который будет принадлежать только тебе… – Юругу закрыл глаза, запрокинул голову и начал насвистывать мелодию песни, которую пела Пилсу мать, когда он был ещё ребёнком. Пела ему и его сестре. В прошлом. В далёком прошлом, которое когда‑нибудь станет будущем. Много лет спустя. В комнате для допросов. За столом. Из уст безумца и убийцы. Из уст брата сестре.

— Не смей, слышишь! – зашипела на него Габу. – Ты не имеешь права вспоминать мать. Не сейчас!

— Почему нет? – спросил Пилс, не открывая глаз, но воспоминания уже померкли, отступили. – Чем плоха её песня?

— Не из твоих уст!

— Почему?

— Потому что… – Габу бросила взгляд на пожилого следователя, который всё ещё притворялся безучастным свидетелем. – Потому что ты – убийца! – сказала она брату, окончательно отбросив сомнения.

— Убийца? – тонкие губы Пилса растянулись в улыбке. – О нет, Габу. Я не убийца. Я элемент сложной мозаики, замысла… Впрочем, как и ты.

— Какого ещё к черту замысла? И… И при чем тут я? – Габу невольно вспомнила проведённую с Юругу на пляже ночь, снова бросила косой взгляд в сторону старого следователя.

— Система уже запущена, сестра, и ты не сможешь ничего остановить, – и снова улыбка тронула тонкие губы. – Скажи, в ту ночь, что ты провела с красавцем малани… вы ведь не просто гуляли, верно?

— При чем тут это?

— Ответь ему, – попросил Габу следователь. – Это может быть интересно.

— Интересно для кого? Для вас? – она наградила следователя гневным взглядом. – Если хотите что‑то понять, то найдите этого малани. Он был с моим братом достаточно долго, чтобы знать о его… о его…

— Картинах? – помог ей Пилс. Габу вспомнила фотографии рисунков, оставленных на стенах в квартирах убитых женщин, невольно вздрогнула, повернулась к следователю. – Этот малани и есть тот самый агент брата, о котором я вам говорила.

— Юругу, кажется? – спросил следователь. Габу кивнула. – И у вас с ним была интимная связь? Я правильно понял?

— Да, но…

— И он помог вам уехать из подводного города?

— Да…

— Так, выходит, вы были с ним знакомы и прежде?

— Нет.

— Тогда зачем он оплатил переезд?

— Я не знаю! – Габу устремила к брату молящий взгляд. – Пожалуйста, расскажи им о том, как всё было на самом деле! – Пилс лишь улыбнулся в ответ, снова закрыл глаза и начал насвистывать песню, которую пела им с сестрой мать когда‑то очень давно. Песню, которую Габу теперь начинала ненавидеть. Песню, которая вгрызалась в сознание, принося боль. Даже когда увели брата, и мелодия уползла из комнаты для допросов следом за ним, даже когда пришёл штатный толстяк–художник, чтобы Габу помогла нарисовать ему портрет Юругу.

— Закатайте, пожалуйста, рукав, – попросил он тонким, почти женским голосом. Габу подчинилась. Толстяк сделал ей укол, попросил сосредоточиться на человеке, которого нужно нарисовать, прикрепил к вискам пару датчиков, установил на столе экран и запустил программу, которая прогоняла перед глазами Габу тысячи лиц. Разрезанных на части лиц. Носы, губы, подбородки, щеки, лбы, причёски, глаза, надбровные дуги. Габу почувствовала, как с этим дьявольским хороводом начинает вращаться и весь окружающий её мир. Тошнота подступила к горлу. Она попыталась игнорировать это, не замечать, но уже через пару секунд, сорвав с головы датчики, бежала к мусорному ведру у другой стороны стола. – Ничего страшного, – сказал ей толстяк–художник, хотя Габу и не собиралась извиняться. – Такое иногда случается. Особенно с малани. Говорят у вас особенное восприятие. Более тонкое.

— К черту! – отмахнулась от него Габу. – Удалось получить рисунок?

— Почти, – улыбнулся он, повернул к себе экран и начал быстро рисовать лицо, собирая его из тех элементов, которые были выбраны Габу. Не прошло и пары минут, как толстяк показал Габу фотографию Юругу. – Похож? – спросил он, широко улыбаясь и заранее зная ответ.

— Как две капли воды, – подыграла ему Габу, выразив восхищение. Улыбка толстяка стала ещё шире. Он засуетился, собирая свои вещи, начал что‑то насвистывать, напомнив Габу песню матери. Песню из прошлого, которую сегодня своим исполнением опошлил брат. – Ну, может быть, ещё увидимся, – сказал на прощание толстяк. Габу не ответила. Единственная дверь закрылась. Щёлк нули замки. Габу выждала четверть часа, поднялась на ноги, прошлась, по комнате, снова села, выждала ещё пару минут и снова поднялась. Вернулась мелодия песни, которую насвистывал брат. Габу даже не сразу поняла, что начала напевать её, выругалась, вернулась за стол, налила себе стакан воды, выпила, попыталась отвлечься, думать о своей новой работе, которую она сегодня пропустила, о своём номере в отёле, снова начала напевать ставший ненавистным мотив, но на этот раз даже не заметила этого.

— Это та же песня, которую насвистывал ваш брат? – спросил её старый следователь, едва перешагнув через порог.

— Что простите? – растерялась Габу, поняла, о чем говорит следователь, поджала губы, не зная, что сказать.

— Странное совпадение. Вы так не думаете?

— Нет, – Габу наградила следователя гневным взглядом. – Долго вы меня ещё собираетесь здесь держать? У меня, как ни как, работа…

— Бою сь, с работой у вас ничего не выйдет. По крайней мере, сегодня.

— Тогда отведите меня в туалет, – попросила Габу, стараясь не выдать охватившее её беспокойство. Следователь нахмурился, поджал губы, словно что‑то решая, затем кивнул, позвал дежурного, велел отвести Габу в камеру. – В камеру? – она почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Охранник взял её под локоть, потянул вперёд. Седеющий следователь смотрел, как она уходит. Его взгляд не нравился Габу. Не нравился ещё сильнее, чем взгляд брата, который она увидела сегодня. Взгляд безумца. Взгляд – убийцы. Взгляд хищника. Да. Именно хищника. Именно так на неё смотрел старый следователь. Так, по крайней мере, ей казалось. Казалось от страха. Весь мир начинал казаться хищником. А она… Она стала жертвой. Невинной жертвой, которую ведут в подвал, в одиночную камеру больше похожую на клетку. Охранник закрыл замок, вернулся в лифт. Несколько секунд гудели электромоторы, поднимая лифт, затем наступила тишина. Тишина, в которой Габу боялась даже дышать. Белый свет ламп под потолком придавал всему бледные, болезненные оттенки.

— За что ты здесь? – услышала Габу вопрос, но не сразу поняла, что говорят с ней. – Я здесь, эй! – защёлкала пальцами, привлекая внимание, девушка в соседней камере. Габу обернулась. Девушка, звавшая её, не была человеком. Не была она и малани. Что‑то среднее – причудливый виток эволюции чужого мира.

— Кто ты? – спросила её Габу, не особенно желая разговаривать, но ещё больше не желая находиться наедине со своими мыслями.

— Я вообще‑то спросила, за что ты здесь, – грубо напомнила ей девушка, напрягая сложенные на груди мускулистые руки. – Или же ты оглохла?

— Я – сестра Пилса, – сказала Габу, стараясь не показывать страх перед своей новой знакомой, но в тайне надеясь, что репутация брата сможет ей сейчас хоть как‑то помочь.

— Сестра убийцы? – спросила её девушка, не скрывая презрения.

— Да.

— Плохо. Не люблю психопатов. От них одни проблемы. – Девушка прищурилась. – А ты здесь, потому что помогала ему?

— Нет!

— Тогда за что? – взгляд её стал сальным, оценивающим. – Работала на улице?

— Нет! – оскорбилась Габу.

— Тогда за что, черт возьми?! – заорала девушка в соседней камере, потеряв терпение. Габу попыталась выдержать её взгляд, но смутилась уже через пару секунд, отвернулась, села на жёсткую кровать, которую и кроватью‑то назвать было нельзя, попыталась ни о чем не думать. – Не смей поворачиваться ко мне спиной! – зашипела на неё девушка в соседней камере. Габу не ответила. – Я доберусь до тебя, и тогда ты пожалеешь!

— Нет, не доберёшься, – сказала Габу, но встречаться взглядом со своей новой знакомой так и не решилась. – Между нами решётка, а значит сейчас ты ничего не сможешь сделать мне. Так ч то отстань и дай подумать.

— Вот значит как… – девушка в соседней камере проверила для верности на прочность решётки – безуспешно, попыталась дотянуться до Габу – снова неудачно, грязно выругалась, запыхтела, словно вот–вот лопнет. – Ладно. Дождёмся ночи. У меня здесь знакомый охранник, посмотрим, как ты запоёшь, когда между нами не будет решёток.

— Не надейся, что я останусь здесь так долго, – сказала Габу, однако липкий страх поселился внизу живота ожиданием приближения чего‑то недоброго. «А что если соседка по камере не врёт? Что если наступит ночь, а я всё ещё буду здесь? Что тогда?» Габу обернулась, невольно останавливая взгляд на мускулистых руках девушки в соседней камере.

— Страшно? – спросила её девушка. – Вижу, что страшно. Это хорошо. Мне нравится видеть твой страх.

— Оставь меня в покое, – попросила Габу, вспомнив, как ещё вчера жизнь казалась радужной и идущей в гору. У неё было своё жильё, у неё была работа. И всё это не в прогнившем, пропахшем морской солью городе под водой, а здесь, в городе, где мечтает каждый и где мечты каждого могут стать реальностью. Но вот наступило утро и принесло очередной сюрприз. – Ненавижу тебя, Пилс, – произнесла одними губами Габу.

— Молитвы тебе не помогут, я всё равно приду за тобой! – пообещала ей девушка в соседней камере, неверно истолковав её мысли. Габу не ответила, закрыла глаза, легла на жёсткую кровать. На мгновение ей даже показалось, что она заснула. Перед глазами мелькнули какие‑то неясные картинки, миражи, блики. Где‑то далеко зазвучал голос, напевающий знакомый мотив песни. Песни, которую днём насвистывал брат. Габу вздрогнула, открыла глаза. Лампы под потолком были всё ещё включены, но кто знает, выключают ли их здесь совсем? «Сколько же я спала?» – подумала она. Где‑то далеко послышались шаги. «Охранник!» – решила Габу, обернулась, чтобы увидеть девушку в соседней камере. Девушка стояла, скрестив на груди сильные руки атлета, и улыбалась в предвкушении. «А если она не соврала и охранник действительно её друг? Что тогда?» – Габу вжалась в кровать, не зная, что делать. «Бежать! Но куда? Искать выход! Но здесь одни решётки!».

— Послушай, – обратилась Габу к девушке в соседней камере, – я ничего не сделала тебе, не хотела ничего тебе сделать, и если какие‑то мои слова тебя обидели, то я прошу прощения. Слышишь? Прости меня. Только… – она замолчала, услышав смех. Смех, который был ещё страшнее, чем мускулистые руки. «Я пропала! Пропала! Пропала!» Габу заметалась по камере, словно это могло помочь ей найти выход. Шаги охранника приближались. Они стучали в висках всё громче и громче, став одним целым с ударами сердца. Вот к ним прибавился размеренный звон ключей. Вот появилась уродливая тень охранника. Вот Габу уже слышит его тяжёлое дыхание. Дыхание палача. Сейчас он придёт и впустит к ней ту безумную девушку из соседней камеры. И ничего нельзя исправить, невозможно вымолить прощения. Габу вжалась спиной в холодные прутья решётки, пытаясь закричать, но страх парализовал её. Охранник подошёл к её камере, остановился. Он казался Габу таким огромным, таким безжалостным! Снова звякнули ключи, скрипнул замок. Дверь в камеру открылась. Охранник замер на пороге, запустив большие пальцы рук за широкий кожаный ремень, к которому были прицеплены связка ключей и увесистая резиновая дубинка. – Пожалуйста, не бейте меня! – взмолилась Габу. – Я ничего не сделала. Совсем ничего… – она замолчала, увидев на лице охранника удивление.

— Собирайся, к тебе пришёл твой адвокат, – сказал он, так и не решив, спятила она или затеяла какую‑то игру. Она – сестра убийцы, сестра изощрённого психопата, который рисовал на стенах картины, используя кровь и внутренности своих жертв.

— Адвокат? – растерянно переспросила Габу.

— Не вздумай играть со мной! – предупредил её охранник и взялся за рукоять дубинки. Габу закивала, заставила себя отойти от решётки.

— Ты ещё вернёшься! – пообещала ей девушка в соседней камере. Габу не ответила ей. Она шла по коридору впереди охранника и думала лишь о том, что сделает все, лишь бы не вернуться назад в камеру. Все, что угодно.

— Стой здесь! – велел ей охранник, когда они вышли из лифта. Этаж был знаком Габу. Сюда её привезли утром. Таким далёким утром! Сейчас за окном был уже вечер. Ранний вечер. А казалось, что прошла уже целая вечность. Вечность в заточении с безумцами и садистами. Грузчики с офисным оборудованием, которых они пропускали, вошли в лифт. Двери закрылись. Габу услышала, как загудели электромоторы. Загудели, напоминая ей о том, как утром она спустилась в подвал на этом лифте, в свою камеру. Нет, больше она не хочет слышать этот звук! Никогда! Никогда! – Иди вперёд, – охранник ткнул её дубинкой в спину. Габу вздрогнула. Ноги стали ватными. Что будет дальше? В какие неприятности втянул её брат на этот раз и как из них теперь выбираться? Охранник провёл Габу вдоль по коридору. Габу увидела дверь в знакомую комнату для допросов. Охранник велел ей войти.

— Теперь можете оставить нас, – сказал ему мужчина, стоявший у стола. Он был молод, высок и почти красив, почти, потому что Габу сейчас не могла думать ни о чем другом, кроме камеры, в которую она не собиралась возвращаться. – С вами всё в порядке? – спросил её мужчина. Габу встретилась с ним взглядом. У него были голубые глаза и светлая кожа. Тёмная щетина пробивалась на подбородке и щеках. – Вас держали в одиночной камере?

— Да.

— Никто не пытался давить на вас, принуждать к признанию?

— Мне не в чем признаваться.

— Это я уже прочитал, – он жестом предложил ей сесть за стол, представился. – Я лучший адвокат этого города, и если вы не возражаете, то я буду вести ваше дело.

— Почему? – недоверчиво спросила его Габу.

— Что почему? – по–детски доверчиво удивился он.

— Почему лучший адвокат города хочет вести моё дело? У меня нет ни денег, ни власти, чтобы расплатиться с вами.

— Но у вас есть брат и есть известность, а для адвоката иногда победа в громком деле намного ценнее денег.

— Я вас не понимаю.

— Я дам вам свободу, вы дадите мне славу. Так достаточно ясно, Габу? Не возражаете, если я буду называть вас Габу? Если нет, то можете называть меня Флавин.

— Мне всё равно.

— Ну, вот и отлично, – он улыбнулся одними губами, попросил Габу подписать несколько документов, разрешающих ему вести её дела в суде.

— Мне придётся вернуться в камеру? – спросила Габу, решив, что всё складывается слишком хорошо, чтобы оказаться до конца правдой и выходом из сложившейся ситуации. Флавин снова встретился с ней взглядом. – Я не хочу больше в камеру, – сказала Габу. – Там… там…

— На вас пытались оказать физическое давление?

— Нет, но…

— Тогда забудьте об этом, потому что проку от этого не больше, чем от слез.

— Хорошо, забуду, только вытащите меня отсюда.

— Вытащу. По крайней мере до тех пор, пока не найдут того малани, о котором вы говорили или не появятся новые факты.

— Тоже думаете, что я вру?

— Я адвокат. Я защищаю своего клиента, а не думаю и не строю доводы.

— Понятно, – Габу помрачнела.

— Но вашу версию я выслушаю с большим удовольствием.

— Разве там не рассказывается обо всем? – спросила Габу, бросив взгляд на толстую папку с бумагами на столе.    – Там есть лишь одна версия. И сразу скажу, эта версия нам не подойдёт.

— Хорошо. Что вы хотите узнать?

— Не здесь.

— Не здесь?

— Вы устали, измотаны, напряжены. Вам нужно принять душ, выспаться, отвлечься. И только потом вспоминать, – Флавин улыбнулся. Снова одними губами. – Вам есть куда пойти?

— У меня номер в отёле.

— Боюсь, туда вы вернуться не сможете.

— Почему?

— Потому что законники считают это местом преступления.

— Но там мои вещи! Моя одежда, деньги…

— Придётся придумать что‑нибудь другое. – Адвокат прищурился, окинул Габу оценивающим взглядом. – Думаю, у вас один размер с моей помощницей, так что проблема с одеждой решится. А что касается жилья, то есть два варианта: либо отель, либо мой дом.