Помоги проекту - поделись книгой:
Стуча деревянными подошвами, группа вышла из помещения. У дверей стояли наготове двадцать носилок, доставленных семействами Хосокава и Асано. Каждый обреченный на смерть с поклоном занял предназначенные для него носилки. Руководил всем происходящим специальный церемониймейстер.
Процессия двинулась в путь. Впереди шли невысокие должностные лица — представители обоих кланов и рядовые солдаты. Далее следовали конные копьеносцы в легких касках и коротких хакама. Затем еще несколько рядовых. И наконец, две пушки. Завершали процессию двадцать носилок, возле каждых — по шестеро солдат с ружьями и мечами. Всего насчитывалось сто двадцать вооруженных солдат. Арьергард составляли два вооруженных кавалериста, фонарщики — по десять человек от каждого клана — несли фонари на шестах. На некотором расстоянии от фонарщиков шли сотни жителей княжества Тоса, возглавляемых высокими гражданскими чинами. Вся процессия растянулась на пять кварталов.
Когда усадьба Нагабори осталась позади, отрядный командир Ямакава Камэтаро, переходя от носилок к носилкам, почтительно приветствовал всех сидящих в них воинов. Потом он вернулся к носилкам Миноуры и сказал:
— Вам, вероятно, тесновато и неудобно? Путь предстоит не ближний, а тут так мрачно со спущенной шторой. Может быть, прикажете приподнять?
— Вы очень любезны, — ответил Миноура. — Окажите милость, если нетрудно. — Во всех носилках подняли шторы.
213
Через некоторое время Ямакава вновь подошел поочередно ко всем носилкам.
— Мы приготовили чай и сладости, прикажете подавать?
С этими двадцатью персонами обращались самым почтительным образом.
На Сумиёсисинкэйтё, где прежде располагались казармы шестого и восьмого отрядов, стеною стоял народ, пришедший попрощаться и выразить свою скорбь.
Когда процессия вступила в Сакаи, тоже пришлось пробираться сквозь плотную толпу. То там, то здесь слышались рыдания. Некоторые старались подойти к самым носилкам, но охранники не пускали. Среди собравшихся здесь было множество воинов из обоих кланов.
Для совершения харакири был предназначен храм Мёкокудзи. Ворота Саммон затянули полотнищем с гербами хризантемы, внутреннюю территорию декорировали полотнами с гербами Хосокавы и Асано. Площадку для харакири оградили кулисами с гербами дома Яманоути. Под навесом сложили свежие соломенные циновки.
Наконец процессия достигла храма Мёкокудзи, носилки внесли в ворота, поставили рядком под навес. Двадцать смертников вышли из носилок и построились вдоль главного здания. Стоило кому-либо из них двинуться с места, за ними тут же устремлялись четверо сопровождающих. В ожидании своего часа двадцать обреченных на смерть воинов оживленно переговаривались, будто собрались для обыденного дела.
Кое-кто из смертников прихватил с собой кисточки, бумагу и тушь. Один из них подошел к Миноуре, старшему по званию в их группе, и попросил написать что-нибудь на память.
Миноура Инокити, бывший командир шестого пехотного отряда, происходил из рода Минамото; его другое имя — Мотоаки, прозвище — Сэндзан. Проживал он в провинции Тоса, в деревне Усисэмура. Родился одиннадцатого дня одиннадцатого месяца первого года Кока в семье воина из княжеской свиты, получавшего пятнадцать коку жалованья. Нынче ему исполнилось двадцать пять лет. Дед его — Тюхэй, отец —
214
Мандзиро, мать — Умэ из рода Еда. С четвертого года Ансэй получал образование в Эдо, с первого года Манъэн стал учителем князя Ёдо. В одиннадцатом месяце третьего года Кэйъо был переведен в штаб пехотных войск клана, прослужил всего три месяца, и вот — этот инцидент в Сакаи.
Миноура умел слагать стихи и владел искусством каллиграфии. Увидев перед собою письменные принадлежности, он сказал:
— Сейчас получится что-нибудь грустное, — и написал семисложное стихотворение:
Изгнание варваров составляло смысл его жизни.
Самурай из княжества Хосокава сообщил, что до назначенного часа еще остается время. И смертники решили осмотреть территорию храма. Когда они вышли в сад, там тоже их встретила огромная толпа. Собрались не только жители Сакаи, но и Осаки, Сумиёси, Каватидзаи. Народ все прибывал и прибывал. В звоннице устроились несколько служителей храма: оттуда было удобно наблюдать за происходящим. Какиути из восьмого отряда решил туда подняться.
— Посторонитесь-ка, господа монахи! Я из тех, кто сегодня совершит харакири. Некоторые умеют писать прощальные поэмы, мне же высокое искусство не дано. Хочу в знак прощания ударить в колокол, вы позволите? — С этими словами он засучил рукава и взялся за било.
Монахи оторопели:
— Минуточку, погодите! Звонить при таком стечении народа! Можно наделать переполох. Не надо, пожалуйста.
— Прочь! Останется память о воинах, умирающих за отчизну!
Между Какиути и монахами завязалась потасовка. Подоспевшие товарищи кое-как его утихомирили. Кто-то пошарил у себя за пазухой и сказал:
215
— Тут вот остались деньги, мне они уже не понадобятся, пусть же воспользуются ими те, кому предстоит забота о наших останках, — и отдал деньги монахам.
— И у меня... И у меня, — сказали другие и выложили все свои деньги.
Площадку для совершения харакири соорудили на просторном дворе перед главным зданием храма. Вбили четыре бамбуковых шеста, оградили их полотнищем с гербами дома Яманоути, сверху накрыли циновкой из мисканта. Землю застелили толстыми рогожами, поверх которых положили две новенькие соломенные циновки и покрыли белой бумажной тканью и суконной подстилкой. Стопка таких подстилок по числу смертников была сложена рядом. На низком столе у входа лежали большие и малые мечи.
Осмотрев площадку, где вскоре оборвется их жизнь, они направились к павильону Ходзюин взглянуть на приготовленные могилы. Возле могил стояли большие гробы длиной в шесть сяку. И на каждом было написано имя. Ёкота сказал, обращаясь к Дои:
— При жизни мы с тобой делили еду и кров, и гробы наши оказались рядом. Похоже, будем соседями и после смерти.
Вдруг Дои прыгнул в гроб и закричал:
— Ёкота-кун, Ёкота-кун, а здесь недурно!
— Не терпится человеку, — проговорил Такэути. — Скоро положат, не сомневайся. А пока что вылезай!
Дои хотел вылезти, но не смог; борт внутри оказался высокий и гладкий. Ёкоте и Такэути пришлось вызволять его, повернув гроб на бок.
Близилось время их смертного часа, и они вернулись в главный храм. Кланы Хосокава и Асано позаботились о рисовой водке. Специально из города пригласили обслугу. Поднимались чарки, провозглашались тосты. Из зависти к получившему стихи от Миноуры воины обоих кланов напере-
216
бой просили либо написать, либо дать им что-нибудь на память. Если не оказывалось под рукой подходящей вещицы, отрывали от своей одежды воротник или рукав.
Церемония харакири началась в час Лошади.
Первыми под навес ступили помощники. Выбраны они были накануне вечером, во время прощального пира, устроенного конвоем в осакской усадьбе Нагабори; каждая кандидатура согласовывалась с членами всей группы смертников.
Вынув мечи из ножен, помощники расположились за помостом для харакири. Наготове были двадцать носилок. Они предназначались для останков, которые предстояло отнести к павильону Ходзюин и там положить в гробы.
Для высоких особ были воздвигнуты специальные трибуны. На южной трибуне сидели: глава Управления иностранных дел принц Ямасина-но-мия, секретарь Управления иностранных дел генерал Дата, служащий того же Управления генерал Хигаси Кудзэ, высшие должностные лица кланов Хосокава и Асано. На северной трибуне сидел Фукао, представитель княжества Тоса. В северной части западной трибуны — глава Государственного надзора Коминами и несколько его чиновников. Главную трибуну — западную — отвели французскому консулу и его охране из двадцати с лишним вооруженных солдат. Присутствовали и знатные гости от княжеств Сацума, Нагато, Инаба, Бидзэн и других.
Уполномоченные от кланов Хосокава и Асано доложили: приготовления завершены. Двадцать человек спустились с галереи главного храма к носилкам. Их сопровождал эскорт, какой положен в дальнем пути. Носилки опустили. Глашатай развернул список, собираясь огласить имена присутствующих. Но вдруг небо нахмурилось и хлынул дождь. Публика, переполнявшая храм и прилегающую территорию, заметалась в поисках укрытия. Возникла невообразимая толчея.
Церемонию приостановили. Принц и другие официальные лица укрылись под навесом. Ливень продолжался до часа Овна. В результате потребовались новые приготовления, которые затянулись до часа Обезьяны.
217
Наконец церемония возобновилась.
— Миноура Инокити! — провозгласил церемониймейстер. На территории храма воцарилась мертвая тишина. Миноура ступил на помост, облаченный в хаори черного крепа и короткие шаровары. У него за спиной, на расстоянии трех сяку, встал помощник Баба. Поклон принцу как главной персоне, поклон всем присутствующим. Миноура придвигает к себе поданную слугой деревянную подставку, берет меч в правую руку. Громоподобно звучат его предсмертные слова:
— Слушайте, вы, французы! Умираю не ради вас, но ради отчизны. Смотрите же, как японец делает харакири!
Миноура распахивает хаори, приставляет меч к голому телу и резко вонзает его в живот слева. Проходит вершка три вниз, затем поворачивает направо и режет еще на три вершка вверх. Открывается зияющая рана. Миноура отбрасывает меч и, не сводя ненавидящих глаз с французов, вытаскивает свои внутренности. Баба обнажает меч и ударяет его по шее, но, видимо, недостаточно сильно.
— Баба-кун! Что же ты! Действуй спокойно! — кричит Миноура.
Вторым ударом Баба достиг позвонков; было слышно, как они хрустнули. Но Миноура снова кричит:
— Я еще жив! Руби как следует!
Пронзительней прежнего звучит его голос, — наверное, его слышно за три квартала. Французского консула зрелище приводит в ужас.
Голова Миноуры скатилась с плеч лишь после третьего удара Бабы.
Следующим вызвали на помост Нисимуру. Это был человек более мягкий, звали его Удзиацу, происходил он из рода Минамото из селения Эногутимура уезда Тоса. Соответственно чину конюшего получал жалованье сорок коку.
Родился он в шестом месяце второго года Кока, нынче ему исполнилось двадцать четыре года. С восьмого месяца третьего года Кэйъо он служил в штабе пехотного отряда. На
218
помост для харакири Нисимура взошел в военном облачении. Не спеша расстегнул пуговицы, взял меч и вонзил его в живот слева. Решил, видимо, что недостаточно глубоко, протолкнул меч глубже, потом плавно повел его вправо и еще не приостановил движение меча, как помощник Косака, не выдержав, отсек ему голову, — она отлетела на три кэна...
Следующим был Икэгами, его помощник — Китагава. За ним шел Оиси, человек на редкость мощного телосложения. Он погладил живот, взял в правую руку меч и вонзил его с левой стороны. Другой рукой нажал на рукоятку и рассек живот донизу, затем двумя руками повернул меч вправо. Доведя его до правого бока, левой рукой нажал на рукоятку и повел вверх. Потом вытащил меч, положил его возле себя и, воздев руки, воскликнул:
— Прошу!
Помощник Отиаи сплоховал: срубил ему голову лишь после седьмой попытки.
Четко, без малейшей задержки, подавалось оружие. Наивысший класс харакири продемонстрировал Оиси. Один за другим следовали Сугимото, Кацукасэ, Ямамото, Моримото, Китадаи, Ината, Янасэ. Особо отличился Янасэ: вонзив меч в живот, он провел его слева направо и опять влево — из раны показались внутренности.
Двенадцатым по счету был Хасидзумэ. Когда он взошел на помост, на дворе уже стемнело и в храме зажглись фонари. Французский консул окончательно потерял самообладание — он то и дело вскакивал с места. Его беспокойство передавалось и вооруженной охране. В тот момент, когда на помост поднялся Хасидзумэ, консул встал и в сопровождении солдат быстро покинул трибуны, даже не отдав поклона ни особе императорской фамилии, ни высоким чиновникам.
Хасидзумэ распахнул одежду и уже приготовил меч, когда появился распорядитель. Он объявил об уходе французского консула и о том, что харакири пока отменяется. Хасидзумэ ничего не оставалось, как присоединиться к оставшимся восьмерым товарищам.
219
Все девять человек были настроены одинаково: коли умирать, так лучше поскорее. Возбужденные, они жаждали объяснения с теми, кто им помешал; хотели знать причину. Все вместе отправились в приемную Коминами. Говорил от имени всех Хасидзумэ:
— Мы пришли узнать, по какой причине нам помешали исполнить высочайший приказ.
— Недоумение ваше справедливо, — ответил Коминами. — Дело в том, что на церемонии должен непременно присутствовать французский консул. А он покинул трибуны, поэтому пришлось все приостановить. Старейшины семи княжеств — Сацума, Нагато, Тоса, Инаба, Бидзэн, Хиго, Аки — отправились на французский корабль. Вам же следует вернуться на место и ждать добрых вестей.
Девять человек повиновались. Воины кланов Хосокава и Асано приготовили для них в храме ужин, и если кто-то отказывался, его прямо-таки насильно заставляли приняться за еду. Потом принесли постели и всех уложили спать.
Наступил час Крысы. Воины двух кланов прибыли с известием: старейшины семи княжеств вернулись. Девять оставшихся смертников вышли их приветствовать. Из семи старейшин трое, дополняя один другого, рассказали, что французский консул выразил восхищение тем, как легко относятся граждане Тосы к собственной жизни и публично жертвуют ею. Но наблюдать это душераздирающее зрелище он не в силах и намерен просить, чтобы японское правительство помиловало тех, кто не успел совершить харакири, — решение двора будет передано, вероятно, через генерала Датэ. Пока же их просили воздержаться от каких-либо самостоятельных действий и ждать дальнейших указаний.
Девять человек отвесили почтительные поклоны.
Прошел день. Двадцать пятого явились воины двух кланов и сообщили: девять человек будут отправлены в Осаку. Оттуда трое из шестого отряда проследуют в княжество Аки, а шесть человек из восьмого — в княжество Хиго. Когда рассаживались по носилкам, Хасидзумэ прокусил себе язык, изо рта
220
хлынула кровь, он упал. Так он выразил свой протест против того, что ему помешали умереть славной смертью вслед за товарищами. К счастью, рана оказалась не смертельной.
Воины Асано, которым предстояло нести Хасидзумэ и еще двоих подопечных, спешили поскорее двинуться в путь, пока не стряслось еще какой-нибудь беды.
— Умерьте шаг! — кричали им вдогонку люди Хосокавы, но на их просьбу не обращали внимания, и им пришлось мчаться во всю прыть.
Процессия из девяти носилок добралась до Осаки и остановилась у ворот усадьбы Нагабори. Здесь их встретил Коминами, выразивший неудовольствие поступком Хасидзумэ.
Пути двух кланов далее расходились. К Хасидзумэ приставили врача и сиделку из княжества Тоса. Кланы Хосокава и Асано оказали девяти воинам радушное гостеприимство. Еще в годы Гэнроку дом Хосокава служил убежищем для бродячих самураев из Ако, а в первый год Манъэн в нем укрывались беглые самураи Мито, убившие Ии Камонноками. И вот в третий раз ему выпала почетная миссия.
Каждому прибывшему выдали новое кимоно и по три толстых одеяла. Самураи в звании рядовых стелили им постели. Через день топили баню. Всех оделили полотенцами и писчей бумагой. Положили трехразовое питание, причем в меню включалось жаркое. Кушанья пробовал сам отрядный командир, дабы убедиться, что они не отравлены. После обеда подавали чай со сладким печеньем, а иногда и фрукты. Если кто-нибудь шел по нужде, низшие чины стояли на часах у веранды. Они же сливали воду для омовения рук. Охранялся и ночной сон гостей. Приходившие проведать их отвешивали земные поклоны. Заботились, чтобы были книги для чтения. В случае, если кто-либо недомогал, приглашали лекарей. И тут же, на виду у всех, готовили необходимые лекарства и настойки из трав.
Второго числа третьего месяца вышел приказ: все девять человек помилованы и должны быть возвращены по домам. Третьего числа из княжества Тоса прибыл воинский отряд,
221
чтобы препроводить их на родину. По этому случаю был приготовлен ужин из семи блюд. Четырнадцатого из устья реки Кидзугава вышло парусное судно. Помилованных сопровождал чиновник Государственного надзора и двое носильщиков. Пятнадцатого отплыли из Сэмбоммацу, в ночь на шестнадцатое прибыли в гавань Урато. А семнадцатого помилованные отправились в Южное ведомство, и весь их путь от Мацугаханы до улицы Нисиобиямати был забит желающими лицезреть участников инцидента в Сакаи. В Южном ведомстве всех распределили по местожительству родственников.
Так они вновь свиделись с родителями, женами и детьми, которым уже отправили предсмертные завещания.
Двадцатого числа пятого месяца Южное ведомство разослало уведомления всем девятерым явиться в час Змеи, а если у кого есть отцы или сыновья, то получасом позже прибыть и им. Когда все были в сборе, помощник старейшины объявил им решение, принятое Советом чиновников Государственного надзора. Первое: лишить рисового пайка, сослать на Запад, к реке Ватаригава; выданную в Сакаи самурайскую одежду и холодное оружие оставить владельцам. Второе: родных сыновей ссыльных взять на службу, назначив содержание на двоих и жалованье в четыре коку. Третье: тем, у кого нет родных сыновей, выплачивать на месте ссылки пособие в размере содержания на двоих; выдачу произвести из амбара деревни Хатанака.
Обсудив между собою это решение, девять помилованных поручили Хасидзуме высказаться от их имени.
— Мы шли на смерть, — сказал он, — по требованию француза и во имя отечества. К нам отнеслись как к самураям, дали разрешение на харакири. Когда же француз попросил о нашем помиловании, харакири отменили. Но мы-то ни в чем не виноваты. Почему же с нами обходятся так, будто мы не самураи? За что нас ссылают?
Чиновник Государственного надзора казался несколько озадаченным.
— Ваше недоумение понятно, — ответил он. — Но в данном случае ссылка рассматривается как искупление, прирав-
222
Поделиться книгой: