Семь историй о сэре Исааке Ньютоне

Он сорвался со скамьи, как сумасшедший, и помчался по дорожке к дому. Влетев в дверь, он чуть не сбил с ног Дороти, которая шла к выходу, торжественно неся перед собой поднос. Поднос выпал у нее из рук, пирожки разлетелись в разные стороны, как синицы, а мармелад тяжело шмякнулся на каменный пол.

— Ах! — испуганно ахнула служанка.

Но господин Исаак ее не слышал. Он уже был в своей комнате и лихорадочно шарил по столу в поисках листка бумаги. В следующую секунду он, схватив какой-то листок, исписанный с одной стороны, уже покрывал его какими-то непонятными для меня, яблока, значками, быстро макая перо в склянку с почти черной густой жидкостью.

А на столе перед ним лежало я! Я!

С этого дня я стало знаменитостью. Ведь с ветки свалилось именно я, хотя яблок на яблонях было множество и все они достаточно созрели, чтобы упасть в любую секунду. Конечно, ходят такие разговоры, что если бы упало не я, а любое другое яблоко — результат был бы тот же. Но факт остается фактом: упало я. А значит, именно благодаря мне господин Исаак Ньютон открыл закон всемирного тяготения. И не смейте спорить!

История четвертая, рассказанная отражательным телескопом

Считается, что я первый отражательный телескоп. Но я просто обязан вам сказать, что я не первый, а второй. Мой старший брат был совсем крохотным — шесть дюймов в длину. Но он получился не совсем удачным. Поэтому о нем почти никто не знает.

Я, как и мой старший брат, родился в лаборатории Тринити-колледжа знаменитого Кембриджского университета. Наш с братом создатель, магистр искусств и член колледжа Исаак Ньютон, был необыкновенным человеком. Про себя я почтительно называл его мастером.

Приятно вспомнить старое доброе время. Мы жили все вместе в одной из жилых комнат Тринити-колледжа, выходившей окнами в тенистый сад. Мы — это сам мастер, его добрый друг и помощник Джон Викинс, его верный пес Даймонд и я, ваш покорный слуга — отражательный телескоп.

Жизнь мы вели очень скромную и тихую. Мастер занимался научными исследованиями. Джон Викинс помогал ему по мере своих сил и возможностей. Даймонд преданно встречал и провожал хозяина, заботился о его здоровье, выводя его два раза в день на прогулки, и клал голову на колени, когда чувствовал, что ему грустно. А я… я стоял на столе в своем кожаном футляре и ждал своего часа.

Дело в том, что мастер обладал очень странным характером. Он не любил рассказывать о своих научных открытиях и достижениях. В университете его считали чудаком. Мало кто подозревал, какой это замечательный ученый.

Когда друг и учитель мастера Исаак Барроу покинул Тринити-колледж и переехал в Лондон, он оставил ему, как своему лучшему ученику, кафедру математики. Сделавшись профессором, мастер стал читать студентам лекции по геометрии, астрономии, географии, оптике и другим математическим наукам.

Однажды утром он осторожно захлопнул надо мной крышку футляра и взял футляр под мышку. Это было что-то новенькое. Неужели он меня кому-нибудь покажет? Вскоре оказалось, что мастер хочет продемонстрировать меня студентам во время своей лекции. Я был уверен, что нас встретит переполненный зал. Но нас ожидало всего-навсего два человека. Я был безмерно удивлен. Как, лекцию такого замечательного мастера хотят послушать всего два школяра?! Но когда мастер начал читать, мне все стало ясно. Его негромкий монотонный скучный голос совершенно терялся под сводчатым потолком. Он читал, уткнувшись носом в свои записи, не обращая никакого внимания на двух бедняг, сидевших перед ним на скамье. Один из них вскоре тихонько удрал, а второй попросту заснул. Мастер не обратил на это никакого внимания. Ну а меня, как вы понимаете, демонстрировать было просто некому.

Наши дни текли однообразно. Мастер регулярно ходил читать лекции, чинно шествуя в своей мантии и квадратной шапочке по одной и той же дорожке мимо капеллы. Все свободное время он проводил в лаборатории, ставя химические опыты, шлифуя стеклянные линзы на специальном станке или полируя металлические зеркала. Волосы мастера стали совсем белыми, но не от возраста — ведь ему еще не исполнилось тридцати лет. Их обесцветили пары ядовитых веществ. Он трудился целыми днями, а часто — и целыми ночами напролет. И по-прежнему мало кто знал, чем он занимается.

Я уж думал, что так и пройдет в нашей комнате вся моя жизнь. Как вдруг однажды услышал над собой жизнерадостный голос Исаака Барроу. Он вошел в комнату в сопровождении мастера и Джона Викинса. Позади них, высунув язык, бежал довольный Даймонд.

— Вы неисправимы, мой дорогой друг! — горячо говорил мастеру Барроу. — Вы же знаете, с каким нетерпением ждут в Лондоне ваш телескоп. Почему вы не сообщили сразу, что он готов? Завтра же я увезу его в Лондон. И не смейте возражать! Вашим телескопом будет любоваться сам король, не будь я королевский капеллан!

Так значит речь идет обо мне? — радостно подумал я. — Неужели я наконец-то совершу настоящее путешествие?

— Пришлось повозиться с зеркалом, — объяснял тем временем мастер. — И я до сих пор не уверен, что сделал все возможное.

— Ну-ка, ну-ка, расскажите поподробнее, — с любопытством стал расспрашивать капеллан Барроу.

— Состав сплава вам хорошо известен: сначала я расплавил медь, потом добавил мышьяк, затем олово. Опять расплавил, перемешал и быстро вылил… Но это было только начало. Полировка зеркал — процесс гораздо более сложный, чем шлифовка линз…

Пока они разговаривали, Джон Викинс придвинул к камину овальный стол, три кресла, принес кувшин воды и круглый хлеб.

— Больше ничего нет, — виновато развел руками Джон, приглашая к столу гостя. — На ужин будут вареные овощи. Профессор Ньютон считает, что хорошее питание мешает умственной деятельности.

— Я с ним абсолютно согласен, — серьезно подтвердил капеллан и тут же весело подмигнул Даймонду.

— Голод улучшает память и обостряет внимание. Великие научные открытия совершаются только на пустой желудок, — тоном, не терпящим возражений, заявил мастер.

Джон Викинс с Даймондом только вздохнули в ответ.

А на следующий день меня уложили в футляр, закутали в старую мантию и осторожно поставили на сиденье кареты, окружив подушками. Исаак Барроу сел рядом и положил на меня свою руку — наверное, для того, чтобы я не свалился, если карету тряхнет на ухабе. Это было предусмотрительно, ведь мы, оптические приборы — созданья хрупкие.

Не буду долго рассказывать о путешествии. Я мало что видел из своего футляра. Оказалось, что самое интересное ждет меня в Лондоне. Из скромной комнаты профессора Кембриджа я попал в королевский дворец!

В первый же вечер после нашего прибытия в Лондон Исаак Барроу осторожно протер мой окуляр мягкой суконной тряпоч- кой, и мы отправились в королевские покои. Король принял нас в роскошной гостиной. Он был окружен целой толпой придворных дам и кавалеров.

— Как сильно увеличивает предметы прибор столь малых размеров? — с любопытством поинтересовался король, увидев меня.

— Почти в сорок раз, ваше величество, — ответил Исаак Барроу. — В этом он подобен обычному телескопу с шестифутовой трубой.

Со всех сторон раздались возгласы восхищения.

— Но это не единственное его преимущество, — таинственно добавил капеллан.

Меня установили перед открытым окном. Барроу, почтительно поклонившись, стал объяснять королю, как я устроен:

— Если вы помните, ваше величество, знаменитый телескоп Галилея был оснащен стеклянной линзой. Это было гениальное изобретение. Но главным недостатком такого телескопа является искажение изображения. Причина этого — неравномерная толщина линзы. Профессор Исаак Ньютон решил заменить линзу тщательно отполированным металлическим вогнутым зеркалом.

— Но, дорогой мой капеллан, — удивился король, — как же можно увидеть небесные светила сквозь непрозрачное зеркало?

— Дело в том, ваше величество, что телескоп, находящийся перед вами, является отражательным. Лучи света попадают в трубу и достигают вогнутого зеркала, — Барроу показал направление хода лучей, — а оно отражает их на плоское зеркало.

— А-а, так внутри телескопа есть еще одно зеркало?

— Да, ваше величество, только оно совсем маленькое и установлено под углом сорок пять градусов к оси трубки. А теперь извольте посмотреть вот сюда, — и Барроу указал на мой окуляр. — Именно через это боковое отверстие, в которое вставлено плоско-выгнутое стеклышко, наблюдатель может увидеть кусочек небесного свода, отразившийся на маленьком зеркале без всяких искажений.

Король с любопытством наклонился и приник глазом к окуляру.

— О, — с восхищением произнес он, — трудно поверить, что перед тобою не небо, каким создал его Господь Бог, а всего лишь отражение этого неба на зеркале!

И в моем окуляре замелькали глаза — голубые, зеленые, карие… Это были глаза придворных, которые до последней минуты изнывали от нетерпения за плечом короля. Сначала я даже растерялся. До этого дня только глаза трех человек заглядывали в мой окуляр: мастера, Джона Викинса и Исаака Барроу. Но к славе и поклонению быстро привыкаешь. Я стоял в окружении людей, которые восхищались мною и мастером. Я торжествовал. Вот он, мой звездный час!

Но я ошибся. Мой звездный час был впереди. Очень скоро Исаак Барроу привез меня в Лондонское Королевское научное общество. Там я понял, что значит настоящий триумф! Мне, конечно, было приятно восхищение короля и его придворных. Но ведь я появился на свет не для того, чтобы мною восхищались, а для того, чтобы помочь ученым совершать научные открытия. И я увидел вокруг себя настоящих ученых, о которых до той минуты только слышал от мастера. Меня рассматривали и с интересом изучали секретарь общества сэр Генри Ольденбург, куратор экспериментов мистер Роберт Гук, архитектор и профессор сэр Кристофер Рен и многие другие. Исаак Барроу отвечал на вопросы, которые сыпались на него градом. Особый интерес вызвал способ полировки моего вогнутого зеркала.

— О, это был очень сложный процесс, — охотно рассказывал Исаак Барроу. — Профессору Ньютону удалось отполировать зеркало с помощью двух одинаковых по размеру круглых медных пластин — выпуклой и вогнутой. Он использовал при этом расплавленную смолу и золу, тщательно отмытую от крупных частиц.

— Прибор, несомненно, представляет большой интерес, однако идея не нова, — послышался вдруг скрипучий голос мистера Роберта Гука. — Астроном Джеймс Грегори еще несколько лет назад предлагал использовать в телескопах зеркало. Да и я сам сделал однажды крохотную трубку длиной в дюйм, которая действовала как огромный телескоп.

Гук вызывающе выпятил нижнюю губу и попытался выпрямить сгорбленную спину.

— Уважаемый господин Гук, — отвесил в его сторону поклон вежливый капеллан, — очень жаль, что вы так и не ознакомили нас со своим замечательным изобретением. Что же касается несчастного Грегори, то мы все прекрасно знаем, что он ослеп от наблюдений и умер, не успев построить свой телескоп. Кроме того, конструкция, предложенная профессором Ньютоном, совершенно не похожа на конструкцию Грегори.

Это был только первый залп сражения между Гуком и мастером, длившегося много лет. Гуку постоянно казалось, что мастер хочет отнять у него славу первооткрывателя. Сражение проходило на моих глазах — вернее, на моем единственном глазе-окуляре. Но в тот день Гук больше не возражал.

Мой уважаемый мастер был единогласно принят в члены Лондонского Королевского общества. А меня поместили в библиотеку общества, чтобы каждый желающий мог ознакомиться с моим устройством. Надпись подо мною гласит: «Первый отражательный телескоп, изобретенный сэром Исааком Ньютоном и сделанный его собственными руками».

История пятая, рассказанная рамой окна зала заседаний Палаты общин английского Парламента

Я, право, смущена! Боюсь, моя история вас несколько озадачит. Сначала я даже хотела отказаться от роли рассказчика. На это были целых две причины. Во-первых, я нахожусь на государственной службе и не привыкла болтать о том, что вижу и слышу. Во-вторых, я мало что могу рассказать о господине Ньютоне. Если не ошибаюсь, он был депутатом Парламента во времена «Славной революции» и в последний год царствования короля Вильгельма III. Обычно он садился на краешек самой верхней скамьи. Его самого я прекрасно помню, а вот его выступлений — хоть растопите мною камин! — не припоминаю. Кроме одного единственного.

Все депутаты поначалу, как и я, с любопытством поглядывали в сторону известного ученого. Все слышали о его знаменитой книге по математике. О чем же он будет вести речь на заседаниях? Но на каждом очередном заседании Палаты общин ученый тихонько занимал свое обычное место и молча слушал других. Постепенно все к этому привыкли. И вот однажды во время выступления очередного депутата Исаак Ньютон вдруг попросил дать ему слово.

Его голос прозвучал как гром среди ясного неба! Депутаты замерли, зрители на галерее вытянули шеи. А потом по залу прошелестел восторженный шепоток: «Будет говорить Ньютон! Неужели?! Тише… Дайте слово Ньютону!» И в наступившей почтительной тишине прозвучал голос Ньютона: «Закройте окно — дует!» Служитель поспешно метнулся в мою сторону, и меня громко захлопнули — хлоп! Вот и вся история!

История шестая, рассказанная серебряным шиллингом 1697 года выпуска

Не буду зря хвастаться, скажу сразу: я ничем не примечательная монета. Не крона, но и не мелочь какая-нибудь, вроде пенса. Таких, как я — тысячи. И мы все были отчеканены в лондонском Тауэре. Почему в Тауэре? Да потому что там находился государственный Монетный двор — Минт.

Если бы вы попали в Тауэр в те годы, когда шла Большая перечеканка, вам бы не пришлось долго искать Минт. Далеко вокруг разносился грохот его работающих станков, от его плавильных печей поднимался в небо черный дым. Минт располагался в узком проходе между внутренней и наружной крепостными стенами, протянувшимися от Колокольной башни до Соляной.

Впервые я осознал себя в тот момент, когда мощный удар пуансона выбил на мне рисунок. Я упал в большую корзину на груду таких же, как я, блестящих новеньких шиллингов. В ту же секунду чья-то рука захватила из корзины горсть монет, и я оказался на ладони человека с сумрачным лицом и сурово сдвинутыми бровями.

— Смотри внимательно, Джон, — произнес он. — Вот результат моих трудов. Полновесные монеты. С четким рисунком с обеих сторон и с рифлением по ободку.

Молодой человек, которого назвали Джоном, послушно стал нас рассматривать, но тут послышался чей-то голос:

— Господин смотритель!

Человек, держащий нас на ладони, быстро повернулся, и тут произошла маленькая случайность, которая и привела к тому, что именно я рассказываю вам эту историю. Рука человека, которого назвали смотрителем, дернулась, и я, не удержавшись на его ладони, свалился на рукав его камзола, а потом соскользнул вниз и застрял за широким отворотом рукава. Никто моего исчезновения не заметил. Смотритель ссыпал остальные шилинги обратно в корзину и вдвоем с Джоном подошел к окликнувшему его человеку.

— Хочу представить вам, Холл, моего родственника Джона Ньютона, — сказал он. — С завтрашнего дня он будет работать в Минте писцом. Джон, это Томас Холл, мой главный помощник.

— Рад познакомиться, мистер Ньютон, — улыбнулся Холл молодому человеку. — А скажите-ка, вы уже получили наказ, который наш уважаемый смотритель дает каждому новому работнику Минта?

Джон серьезно кивнул и с выражением произнес:

— «Не доверяй ничьим расчетам, кроме собственных, не доверяй ничьим глазам, кроме собственных!»

— Пойдемте с нами, Холл, — предложил смотритель. — Я показываю Джону Минт.

И они (а с ними, как вы понимаете, и я) зашагали по улочке, вымощенной булыжником. Джон с изумлением смотрел по сторонам. Справа и слева над улочкой нависали старые двухэтажные деревянные здания, прилепившиеся прямо к каменным стенам крепости: мастерские, конюшни, цеха, каретные сараи, жилые дома. Повсюду мелькали фигуры рабочих в кожаных фартуках. Вокруг стоял страшный шум, в котором с трудом можно было различить крики людей, ржание лошадей и грохот машин. Вскоре они оказались на площадке, занятой плавильными печами. Джон глотнул дыма и закашлялся.

— Видишь, — показал ему смотритель, — сюда из казначейства привозят слитки золота и серебра, в которые уже переплавлены старые монеты.

В углу площадки стояли повозки, с которых рабочие сгружали слитки.

— В Минте слитки снова идут в переплавку. Золото плавят в тиглях из обожженной глины, серебро — в железных котлах, вмазанных в печи, — объяснял Холл.

И уж поверьте мне, я смотрел на все это сквозь крохотную дырочку суконного отворота с интересом не меньшим, чем Джон. Так вот с чего я начинался!

Мастера зачерпывали ковшами на длинных ручках расплавленный металл и выливали его в формы. Когда металл застывал, получались полосы.

Мы перешли к машинам с валками. Их приводили в движение лошади, беспрерывно ходившие по кругу. Вот бедняги! Лучше уж быть шилингом, чем лошадью в Минте.

— Посмотри, Джон. Полосы прокатывают между стальными валками несколько раз, доводя их до нужной толщины, а следующая машина вырезает из полос круглые заготовки монет. Потом каждую кругляшку взвешивают. Вес монеты строго определен.

— А если вес окажется неправильным? — поинтересовался Джон.

— Лишний металл спиливают, — пояснял Холл, — а слишком легкие заготовки отправляют обратно в переплавку.

— А теперь спускаемся в святая святых Минта, — предупредил смотритель. — Сейчас ты увидишь, как монеты получают защиту от фальшивомонетчиков.

Мы прошли в специальное помещение, у входа в которое стояла охрана. За работающим станком сидел мастер.

— Мастер прокатывает монеты ребром по стальным полоскам с гравировками: это или простое рифление или рифление с надписями, — показывал Холл. — Фальшивомонетчикам очень трудно подделать такие монеты! Кроме того, у такой монеты нельзя отрезать края, как это часто делали со старыми монетами, не имевшими рифления по ребру.

Мы вновь оказались на улице.

— С прессом для чеканки ты уже знаком, — подвел итог Холл. — Значит, все секреты Минта видел.

— И учти, — заметил смотритель, — Работа тебе предстоит сложная. Минт работает по двадцать часов в сутки. Сейчас от Минта, а значит, и от нас, зависит будущее Англии. Мы должны как можно быстрее закончить перечеканку всей монеты.

— Вам повезло, Джон, — сказал Холл. — В Минте никогда еще не было такого смотрителя, как ваш покровитель Исаак Ньютон. Никто не разбирается в делах Минта лучше него.

После того, как мы расстались с Холлом, смотритель сказал Джону:

— Первое время можешь пожить здесь, в Минте, в доме смотрителя. Он пустует. Я снял дом неподалеку от Тауэра, на Джермен-стрит. После тихого Кембриджа Минт мне показался адом. А сейчас едем ко мне.

Пройдя мимо башни и нырнув под арку ворот, мы вскоре оказались за пределами Тауэра и сели в экипаж. Кучер взмахнул кнутом, лошади рванулись вперед, и через несколько минут мы уже входили в дом, в котором жил смотритель.

За тяжелой дверью оказалась лестница с резными перилами, ведущая наверх. Тут же выбежала служанка в чепце и переднике. Она взяла плащи у смотрителя и Джона. На лестнице послышались легкие шаги, и перед нами появилась молодая девушка. Не мне судить о женской красоте, но, по-моему, она была настоящей красавицей.

— Кэтрин! — воскликнул Джон. — Кэтрин Бартон!

— Джон! — девушка от радости захлопала в ладоши. — Я сто лет тебя не видела. Дядюшка, дорогой, вот это сюрприз!

Смотритель посмотрел на девушку. Суровое выражение его лица смягчилось. Складки на лбу разгладились.

— Когда Кэтрин закончила школу, я предложил ей перебраться в Лондон, — объяснил он Джону. — Ты ведь знаешь: ни ее бабушки, ни ее матери уже нет в живых.

— Ах, дядюшка, простите, — спохватилась Кэтрин, — я бежала, чтобы отдать вам письмо, которое доставлено час назад. Оно от господина Бернулли.

Смотритель взял письмо и снова нахмурился.

— Прими гостя, племянница. А я должен немного отдохнуть. Я очень устал сегодня.

Кэтрин радостно потащила Джона в гостиную. А мы со смотрителем оказались в небольшой комнате с малиновыми шторами и жарко пылавшим камином.

Усевшись в кресло у стола, смотритель сломал сургучную печать и стал читать письмо.

— Вот как! Да это вызов! — вдруг воскликнул он и даже пристукнул кулаком по столу. — Ну что ж, я принимаю его.

В комнату заглянула Кэтрин.

— Дядюшка, пора обедать.

— Кэтрин, послушай только! — смотритель потряс письмом. — Бернулли еще летом опубликовал математическую задачу и предложил всем желающим попробовать решить ее: какой вид будет иметь кривая, которую опишет тело, брошенное горизонтально поверхности земли? Задача о брахистохроне!

— Но, дядюшка, вы же знаете, я мало что понимаю в математике! — взмолилась Кэтрин. — Пойдемте лучше обедать. Джон расскажет линкольнширские новости.