Догола здесь ветер горы вылизал, Подступает к морю невысокий кряж. До сих пор отстрелянными гильзами Мрачно звякает забытый пляж. В орудийном грохоте прибоя Человек со шрамом у виска Снова, снова слышит голос боя, К ржавым гильзам тянется рука. В БУХТЕ
Чаек крикливых стая. Хмурый морской простор. Ветер, листву листая, Осень приносит с гор. Я в бухте уединенной, С прошлым наедине. Проржавленные патроны Волны выносят мне. Ввысь, на крутые дали, Смотрю я из-под руки — Давно ли здесь отступали Русские моряки? От самого Карадага Они отползали вниз. Отчаяние с отвагой В узел морской сплелись. Они отступали с боем И раненых волокли. А море их голубое Вздыхало внизу, вдали. И верили свято парни: За ними с Большой земли Послала родная армия На выручку корабли. Хрипел командир: — Братишки Давайте-ка задний ход. Я вижу в тумане вспышки То наша эскадра бьет. А в море эскадры этой Не было и следа — За Севастополем где-то Наши дрались суда… Вздыхали пустынные волны… Да, может быть, лишь в бою Мы меряем мерой полной Великую веру свою. Великую веру в отчизну, В поддержку родной земли. У нас отнимали жизни, Но веру отнять не могли! У ПАМЯТНИКА
Коктебель в декабре. Нет туристов, нет гидов, Нету дам, на жаре Разомлевших от видов. И закрыты ларьки, И на складе буйки, Только волны идут, Как на приступ полки. Коктебель в декабре. Только снега мельканье, Только трое десантников, Вросшие в камень. Только три моряка, Обреченно и гордо Смотрят в страшный декабрь Сорок первого года. В ГОРАХ
Мне на пляже сияющем стало тоскливо, Бойких модниц претит болтовня. Ветер треплет деревьев зеленые гривы, Ветер в горы толкает меня. Пусть в чащобах Не все обезврежены мины — Как на фронте, под ноги смотри… В партизанском лесу, на утесе орлином Я порою сижу до зари. Неужели в войну так же цокали белки. Эдельвейсы купались в росе?.. И отсюда, с вершины, так кажутся мелки Мне житейские горести все. Почему я не знаю минуты покоя, У забот в безнадежном плену?.. А ведь было такое, ведь было такое — Суету позабыла в войну… Что ж опять довоенною меркою мерю Я и радость, и горе теперь? …Знойный город. Могила на площади, в сквере — В партизанское прошлое дверь. Даты жизни читаю на каменных плитах: От шестнадцати до двадцати… Пусть никто не забыт и ничто не забыто — Мне от чувства вины не уйти. От невольной вины, что осталась живою, Что люблю, ненавижу, дышу, Под дождем с непокрытой брожу головою, Чайкам хлеб, улыбаясь, крошу. Потому мне, должно быть, На пляже тоскливо, Бойких модниц претит болтовня. Ветер треплет деревьев зеленые гривы, Ветер в горы толкает меня… БАЛЛАДА О ДЕСАНТЕ
Хочу, чтоб как можно спокойней и суше Рассказ мой о сверстницах был… Четырнадцать школьниц — Певуний, болтушек В глубокий забросили тыл. Когда они прыгали вниз с самолета В январском продрогшем Крыму, «Ой, мамочка!» — Тоненько выдохнул кто-то В пустую свистящую тьму. Не смог побелевший пилот почему-то Сознанье вины превозмочь… А три парашюта, а три парашюта Совсем не раскрылись в ту ночь… Оставшихся ливня укрыла завеса, И несколько суток подряд В тревожной пустыне враждебного леса Они свой искали отряд. Случалось потом с партизанками всяко: Порою в крови и пыли Ползли на опухших коленях в атаку — От голода встать не могли. И я понимаю, что в эти минуты Могла партизанкам помочь Лишь память о девушках, чьи парашюты Совсем не раскрылись в ту ночь… Бессмысленной гибели нету на свете — Сквозь годы, сквозь тучи беды Поныне подругам, что выжили, светят Три тихо сгоревших звезды… «Такая тишь, такая в сквере тишь…»
Такая тишь, такая в сквере тишь, Что слышно, как старик вздыхает тяжко. И обнял деда за ногу малыш, Верней, не за ногу — за деревяшку. Он так стоять, наверное, привык, Глазеет он, как, наклонившись низко, Рододендроны влажные старик Кладет неловко возле обелиска — Рододендроны с партизанских гор… Там не был он еще с военных пор, Ему цветы приносят пионеры, Чьи горны заливаются у сквера. Стоянка партизанская, прости — На деревяшке к ней не добрести, На деревяшке не дойти туда — В свои, быть может, лучшие года… 1959–1979
ГЕОЛОГИНЯ
Ветер рвет светло-русую прядку, Гимнастерка от пыли бела. Никогда не была ты солдаткой, Потому что солдатом была. Не ждала, чтоб тебя защитили, А хотела сама защищать. Не желала и слышать о тыле — Пусть царапнула пуля опять. …Побелела от времени прядка, И штормовка от пыли бела. Снова тяжесть сапог, и палатка, И ночевка вдали от села. Снова с первым лучом подниматься, От усталости падать не раз. Не жалела себя ты в семнадцать, Не жалеешь себя и сейчас. Не сочувствуйте — будет обидой, Зазвенит в ломком голосе лед, Скажет: «Лучше ты мне позавидуй!» И упругой походкой уйдет. И от робости странной немея (Хоть суров и бесстрастен на вид), Не за юной красоткой — за нею Бородатый геолог следит… 1979
ШТАБИСТКА
Выплывают опять из тумана Эти дерзкие брови вразлет, И улыбка с грустинкою странной, И форсистых сапожек полет. И защитное строгое платье, И углы локотков и колен — Озорная, с мальчишеской статью, Все сердца захватившая в плен, Всех лишившая в штабе покоя… У моста, там, где бомбы рвались, Над угрюмой нерусской рекою Превратилась она в обелиск… Те штабисты давно уже деды, Но порой, вспоминая войну, То один, то другой В День Победы Отойдет потихоньку к окну. И возникнут опять из тумана Эти дерзкие брови вразлет, И улыбка с грустинкою странной, И сапожек беспечный полет… 1979
ГОЛОС ИГОРЯ
Часть войска князя Игоря была конной — дружинники, а другая пешей — смерды, «черные люди».
«Как волков, обложили нас Половцев рати. Несть числа им, Лишь кони дружину спасут. Ну а пешие смерды?.. Тяжело умирати, Но неужто мы бросим, Предадим черный люд?» Голос Игоря ровен, Нет в нем срыва и дрожи. Молча спешились витязи, Предавать им негоже. Был в неравном бою Схвачен раненый Игорь И порубаны те, Что уйти бы могли… Но зато через ночь Половецкого ига, Через бездны веков, Из нездешней дали Долетел княжий глас: «Нелегко умирати, Только легче ли жить Во предателях, братья?» 1979
«Стареют не только от прожитых лет…»
Стареют не только От прожитых лет — От горьких ошибок, Безжалостных бед. Как сердце сжимается, Сердце болит От мелких уколов, Глубоких обид! Что сердце! Порою металл устает, И рушится мост — За пролетом пролет… Пусть часто себе я Давала зарок Быть выше волнений, Сильнее тревог. Сто раз я давала Бесстрастья обет, Сто раз отвечало Мне сердце: «О нет! Я так не умею, Я так не хочу, Я честной монетой За все заплачу…» Когда слишком рано Уходят во тьму, Мы в скорби и в гневе твердим: «Почему?» А все очень просто — Металл устает, И рушится мост — За пролетом пролет… 1979
«ГОЛ!»
Весь день давил тяжелый зной, Мигрень раскалывала череп. А после дождь упал стеной, Неся покой и облегченье. Сквозь отступающую боль Я вдруг увидела внезапно, Как день сияет голубой, И трав почувствовала запах. Как в детстве, поднесла к губам Молочным соком полный колос. А рядом, в лагере, труба Несмело пробовала голос. Там мальчик, к небу вскинув горн, Застыл, как будто изваянье… Но кто-то дико гаркнул: — Гол! — И кончилось очарованье. В экстаз футбольный погружен, Глушил транзистором деревню С квадратной челюстью пижон — Еще из тех, кто в Риме древнем Про хлеб и зрелища вопил, А про Овидия не ведал. Он нынче снова полон сил, Он — бездуховности победа. …Так этот летний день прошел, Обычный и неповторимый. И долго доносилось: — Гол! — Из тьмы веков, С ристалищ Рима. 1979
«Словно по воде круги от камня…»
Рукописи не горят…
М. Булгаков Словно по воде круги от камня, По земле расходятся слова, На бумагу брошенные нами В час любви, печали, торжества. Те слова порой врачуют раны, Те слова бичуют и корят. И еще — как это и ни странно — Рукописи, правда, не горят. Потому-то сквозь огонь угрюмый, Всем святошам и ханжам назло, Яростное слово Аввакума К правнукам из тьмы веков дошло. 1979
"Стихи умирают, как люди…"
Стихи умирают, как люди, — Кто знает, когда череда? Когда тебя Время осудит Навеки уйти в Никуда? Стихи умирают, и точка — Ты был, и тебя уже нет… Но если осталась Хоть строчка, Тогда ты бессмертен, поэт! 1979
«И кем бы ни были на свете…»
И кем бы ни были на свете, И что бы ни свершили мы, Все кончится строкой в газете И рамкой траурной каймы. Но не лишает нас покоя Сознанье, что недолог путь… О легкомыслие людское, Навек благословенным будь! 1979
СТУДЕНЧЕСТВУ ШЕСТИДЕСЯТЫХ
Где вы, Острые споры, стычки, Незабвенные вечера, Что бурлили в Политехничке Все мне кажется — Лишь вчера?.. Кончив вузы, Солидней ставши И, конечно, Мудрей вдвойне, Неподкупные судьи наши Поразъехались по стране. Занялись настоящим делом, Стал размерен Их жизни пульс. Десятиклассница В платье белом Над стихами Вздыхает пусть! Ах, выходят стихи Из моды! Нынче проза — Желанней гость… Вам, ребята, В другие годы Быть студентами Довелось. Вы совсем ли Забыли стычки, Те бойцовские вечера, Что бурлили в Политехничке Все мне кажется — Лишь вчера?.. 1979
ОПУСТЕВШЕЕ СЕЛО
Разбрелся в города народ, В селе ни огонька, ни звука. Лишь бабка сгорбленная ждет Рванувшего в столицу внука. И говорит с собой сама, Скобля подмерзшую картошку: — Однако на носу зима, Поторопился ты бы, Прошка!.. Он не придет, он не придет, С цивилизацией он сжился — Твой, с бычьей шеей, обормот, Весь в лохмах, батниках и джинсах. Ах, понимает все сама, Но, черные скобля картошки, Бормочет: — На носу зима, Поторопился ты бы трошки… 1979
«Жизнь под откос уходит неустанно…»
Жизнь под откос Уходит неуклонно, И смерть Своей рукою ледяной Опять вычеркивает телефоны Товарищей из книжки записной. Мне никуда От этого не деться, И утешенье ль, право, Что она, Что смерть Не может вычеркнуть Из сердца Ушедших дорогие имена?.. 1979
«Промчусь по жизни не кометой…»
Промчусь по жизни не кометой, Погасну искрой от костра — Одной из многих, невоспетой, Таких же искорок сестра. Ну что ж, у искр и у комет Один конец, другого нет… 1979
«Я сегодня (зачем и сама не пойму)…»
Я сегодня (Зачем и сама не пойму) Улыбнулась рассеянно Злому врагу. А товарищу Мелочь не в силах простить. Обрывается здесь Всякой логики нить. Да, бесспорно, Есть в логике нашей изъян: Что прощаем врагам, Не прощаем друзьям. 1979
«В неразберихе маршей и атак…»
В неразберихе маршей и атак Была своя закономерность все же: Вот это — друг, А это — смертный враг, И враг в бою Быть должен уничтожен. А в четкости спокойных мирных дней, Ей-богу же, все во сто раз сложней: У подлости бесшумные шаги, Друзьями маскируются враги… 1979
«Не радуюсь я сорванным цветам…»
Не радуюсь я сорванным цветам, Из лучших чувств подаренных друзьями — Всегда невесело бывает видеть Мне то, что люди губят мимоходом, Как дети, радостно красивое хватая, Как дети, радостно красивое губя. Цветы покорно умирают в вазах, И никогда в потомстве не воскреснут. Не радуюсь подаренным букетам, Мне жалко землю, жалко и людей. Зверье, оно хотя б имеет ноги, Чтоб унести их от царя Природы — Охотничьих винтовок, мотоциклов, Автомашин и даже вертолетов. Один лишь шанс из тысячи, но все же… А что цветы? Лишь головой качают, Когда своих убийц веселых видят. О, я, поверьте, не сентиментальна (Война не слишком размягчает души!), Но жаль мне землю, жалко и людей. Все чаще, чаще табуны туристов, Что с громким ржаньем мчатся на природу, Домой, увы, приходят без трофеев: Уже экзотикой ромашка стала В исхлестанных тропинками лесах… Мне жалко землю, жалко и людей. Но встретила я нынче две фиалки — Застенчивую парочку влюбленных, Покуда ускользнувшую от казни, Но тоже обреченную, конечно: Вот-вот их схватят радостные руки. И сердце мне сдавила ностальгия По времени недавнему, когда В лесу фиалки легче было встретить, Чем кладбище консервных ржавых банок, Или пустых бутылок пирамиду, Иль мертвые лохмотья целлофана, Иль прочий хлам эпохи НТР… Как жаль мне человечество слепое! 1979
ДЕНЬ КАК ДЕНЬ
Мечусь меж сковородкой и работой, К тому же телефон сошел с ума. На кухне явно подгорает что-то, А главное, горю, горю сама: Меня в тиски железные берет Модерное чудовище — цейтнот. А тут еще, не ведая сомнений, Что он-то всех нужней мне в этот миг, Какой-то недооцененный гений Нежданно с кипою стихов возник. Мне на мгновенье просто дурно стало… И вот уже грохочет рифм обвал. Когда ж я к милосердию взывала, Мой гений только яростней взвывал. Он в чтенье это вкладывал всю душу, До слез собой, любимым, упоен. Ох, если было бы хоть что послушать, Когда бы не был так бездарен он!.. Ушел, надувшись… И какое дело Ему до мини-горестей моих? Подумаешь! — полкурицы сгорело, Да умер, так и не родившись, стих. 1979
ДВА ДЯТЛА
Дятел был красив, как дьявол, — Черный с красным, красный с белым. Мне морзянкой отстучал он: — Знаешь, лето пролетело! Да, к утру на лужах льдинки, Умные за морем птицы… Но стучу я на машинке: — Знаешь, лето возвратится! Осень встала у порога, Смотрит, смотрит взглядом мглистым, Слушая дробь диалога Пессимиста с оптимистом. 1979
«НОЛЬ ТРИ»
Памяти Алексея Каплера
1 Не проклинаю Долю вдовью, Жить не согнувшись Буду с ней. Мне все оплачено Любовью Вперед, до окончанья дней. Да, той единственной, С которой Сквозь пламя Человек идет, С которой он Сдвигает горы, С которой… Головой об лед. 2 «03» — тревожней созвучья нет. «03» — мигалки зловещий свет. «03» — ты, доктор и кислород. Сирена, как на войне, ревет, Сирена, как на войне, кричит В глухой к страданьям людским ночи. 3 Все поняла, Хотя еще и не был Объявлен мне Твой смертный приговор… И не обрушилось На землю небо, И так же Птичий заливался хор. Держала душу — Уходило тело. Я повторяла про себя: — Конец… — И за тобою В пустоту летела, И ударялась, Как в стекло птенец. Ты перешел В другое измеренье, Туда дорогу Не нашли врачи, Туда и мне Вовеки не пробиться, Хоть головой о стену, Хоть кричи! В глазах твоих Я свет нездешний вижу, И голос твой По-новому звучит. Он подступает — Ближе, ближе, ближе! — Тот день, Что нас с тобою разлучит, А ты… Ты строишь планы Лет на двадцать — Мне остается Лишь кивать в ответ… Клянусь! Тебе не дам я догадаться, Что нет тебя, Уже на свете нет… 4 В больничной палате угрюмой, В бессоннице и полусне Одну только думаю думу, Одно только видится мне. Все замки воздушные строю, Бессильно и горько любя — Вновь стать фронтовою сестрою И вызвать огонь на себя. 5 Твержу я любопытным: — Извините, Все в норме, Нету времени, бегу, И прячу первые седые нити, И крашу губы, Улыбаюсь, лгу. Людское любопытство Так жестоко! Совсем не каждому Понять дано, Что смерти немигающее око И на него В упор устремлено… 6 Безнадежность… И все ж за тебя буду драться, Как во время войны В окруженье дрались. Слышу вновь позывные Затухающих раций: «Помогите, я — Жизнь, Помогите, я — Жизнь!» Это битва, Хоть дымом не тянет и гарью, Не строчат пулеметы, Не бьет миномет. Может несколько месяцев Скальпель подарит! Может быть… В безнадежность Каталка плывет. Грозно вспыхнула надпись: «Идет операция!» Сквозь нее проступает: «Помогите, я — Жизнь!» Безнадежность. И все ж за тебя буду драться, Как во время войны В окруженье дрались. 7 Твой слабый голос В телефонной трубке, Как ниточка, Что оборвется вдруг. Твой слабый голос, Непохожий, хрупкий — Тобою пройден Ада первый круг. Твой слабый голос В трубке телефонной — И эхо боли У меня в груди. Звонишь ты Из реанимационной, Чтоб успокоить: «Беды позади». Твой слабый голос. Тишина ночная. И нет надежды Провалиться в сон… Все выдержу — Но для чего я Знаю, Что к смертной казни Ты приговорен?.. Таял ты, Становился бесплотною тенью, В совершенстве Науку страданья постиг. И могла ли терять я Хотя бы мгновенье, И могла ли оставить тебя Хоть на миг?.. Как солдаты в окопе, Отбивались мы вместе. Умирал ты, как жил — Никого не виня. До последней минуты Был рыцарем чести, До последней: Жалел не себя, а меня… 8 Журавлиные эскадрильи Агармыш, что вплыл во тьму. Не в Москве тебя хоронили — В тихом-тихом Старом Крыму. Я твою выполняла волю… Громко бился об урну шмель. Было с кладбища видно поле И дорога на Коктебель. Люди плакали, медь рыдала, Полутьма вытесняла свет. На дороге лишь я видала Удалявшийся силуэт. И ушел ты в слепую темень, Вслед уплывшему в горы дню. Я осталась пока что с теми, С кем потом тебя догоню… 9 Сначала друг, А следом самый близкий Мне человек Ушел в последний путь… Ну, что ж — По крайней мере, нету риска, Что будет мне больней Когда-нибудь. И, все-таки, Поставить на колени Судьбе меня не удалось опять. Ведь я из фронтового поколенья — Мы не умеем руки опускать. 10 Как страшно теперь просыпаться! Как тягостно из Небытия В Отчаянье вновь возвращаться — В страну, где прописана я. Весь мир превратился в пустыню, Все выжжено горем дотла. Какой я счастливой доныне, Какой я счастливой была! Хоть горя хлебнула в семнадцать, Хоть после нелегок был путь… Как страшно теперь просыпаться, Как трудно теперь мне уснуть! 11 Я заблудилась на кладбище И было жутко слышать мне, Как погребальный ветер свищет В потусторонней тишине. Я заблудилась, заблудилась, Мне чьи-то слышатся шаги… Родной, как в жизни, сделай милость Мне помоги, мне помоги! 1979
ВОСЬМИДЕСЯТЫЙ…
«Как тоскуют в ночи поезда…»
Как тоскуют в ночи поезда, Пролетая угрюмый Сиваш!.. Я тебя никогда не предам, Ты меня никогда не предашь. Потому что сквозь жизнь пронесли Кодекс Верности, Дружбы устав. Как грустят о портах корабли, Так тоскуют уста об устах. В облаках, затерявшись из глаз, Одинокий грустит самолет. Знаю, жизнь нас обоих предаст Кто-то первым навеки уйдет… 1980
«Снова тучи разорваны в клочья…»
Снова тучи разорваны в клочья Чьей-то властной и злою рукой. Снова с другом морозною ночью Молча бродим над мертвой рекой. Нам обоим от жизни досталось, Била в юности, в зрелости бьет. Как зима, подступает усталость, Тихо кровь превращается в лед. Может, вовсе и не было лета? Но под снегом, под панцирем льда, (Даже как-то не верится в это!) Колобродит живая вода. 1980
«Среди совсем еще нагих ветвей…»
Среди совсем еще нагих ветвей Защелкал сумасшедший соловей, Защелкал, хоть от холода свело Болезненною судорогой крыло, Запел, хоть соловьихи не летят, Хоть эту ночь переживет навряд, Запел, и не надеясь на ответ… Вот так и ты — Непризнанный поэт. 1980
