За бортом жизни

На месте Озириса теперь стояла Изида, Мать Таинств, глядя куда-то вдаль своими глубоко посаженными глазами из-под грифьей шапки. Собрание поклонилось, и она растворилась, как туман на солнце. На её месте появилось другое светящееся существо, держащее в руке знак Жизни, а на голове носящее символ блестящего диска — Хатор, Богиня Любви. В третий раз толпа поклонилась, и она исчезла. Я заметила Кхуенатена, гневно разговаривающего с императором Рамзесом II. Подле них стояла Ма-Ми.

Я лежала спокойно и терпела всё это зрелище, это был конец. Я закрыла глаза, но всё видела сквозь веки. Туман сгущался, и я видела, как он проникал в комнату, ведь он теперь был похож на дым. Он вливался не через окно, а через дверные щели. Он становился всё гуще, до тех пор, пока не стало казаться, что он сосредоточился в середине комнаты в виде колонны, на верхушке которой я могла разглядеть красное свечение, похожее на налитый кровью глаз.

Ма-Ми была высоким существом со светлым лицом и гипнотизирующими тёмными глазами. На её лице сияла загадочная улыбка. Она была в простом белом одеянии и фартуке с пурпурной вышивкой. На её темноволосой голове была золотая корона с бирюзовыми глазами, а на её груди и руках были золотые украшения. Вдруг всё окунулось в кромешную тьму, и воцарилась мёртвая тишина, как будто внезапно жизнетворные органы истощили свой запас энергии. Спустя долгое время свет снова вернулся, вначале как синяя вспышка, потом как восходящие вверх лучи, которые, в конце концов, наполнили собой всю комнату.

Мысли вращались в моей голове подобно тому, как вращалась теперь посреди комнаты облачная колонна. Я не могла оторвать взгляда от красного свечения, и, казалось, оно доставало до моего лица даже сквозь густой туман. Всё погрузилось во тьму. Последнее сознательное усилие, сделанное моим воображением, показало мне склонившееся надо мной в тумане светящееся белое лицо. Я должна опасаться таких снов, ведь они могут пошатнуть мой ослабленный рассудок. Во снах пробуждается ответственность. От этих снов я устала ещё больше, чем, если бы вообще не спала.

Молодой человек, в одеяниях и с символом ранней династии подошёл к Фараону Менесу и к тем, кто правил после него. Неподалёку стоял задумчивый мужчина средних лет, державший в руке жезл и одетый в перья и отличительные знаки наследника египетского трона и верховного жреца Амена. Это был Хемуас, сын Рамзеса Великого, самый могущественный из всех египетских магов, который по собственной воле отрёкся от жизни земной, прежде чем ему пришло время взойти на трон смертных.

Меня обуяло то чувство, которое управляет сознанием во снах — когда вы чувствуете, что крепко спите, совершенно не слыша зова друзей. При этом открываются закрытые двери, с них падают надёжные замки, исчезают даже стены, барьеры поглощает неведомая бездна. Кругом ничего, кроме мира бесконечной ночи, далекого шёпота, общения темноты с темнотой, подобно пронзительному зову, а сердце спящего — это центр, из которого плетётся вся сеть этого невообразимого хаоса.

Чёрные дыры тишины и темноты превратились в самые реальные и ужасные силы. Приступ слепого страха охватил меня сильнее, чем страдание осаждённого бойца, ожидающего яростных ударов, сыплющихся со стороны ничем не сдерживаемого противника. Насколько всё-таки могущество призрачного, неопределённого и безграничного всегда сильнее подчиняет разум, чем опасность человеческая, известная, которую можно измерить, ощутить. Все мои кости и суставы были скованы ужасом. Я дрожала и была целиком поглощена неистовой силой этой бесконтрольной дрожи.

Сила страха, как и любого другого переживания, особенно такого переживания, которое могут чувствовать сразу тысячи людей, когда сердце бьётся в сознательном сочувствии всему городу со всеми улицами, высокими и низкими, старыми и молодыми, сильными и слабыми, такая сила помогает поднять и преобразить природу смертных. Мелочные умы становятся возвышенными. Тихони превращаются в мастеров красноречия. И когда наступает такой кризис, общественное настроение, проявляющееся в голосе, жестах, поведении или словах, таково, что его не вообразит себе ни один чужак. Я думаю, в такой атмосфере и мёртвые бы заговорили.

Я с трудом заставила себя посмотреть туда, где лежал привязанный к тренажёру Смит. Он по-прежнему был мёртв, так что я отрезала его член и смыла его в унитазе. Потом я взяла на кухне банку мёда и смастерила ему из липкого вещества новый орган. Затем при помощи иголки с ниткой я пришила Смиту два отрезанных пальца обратно к его изящно обезображенным рукам. Наконец-то, Смит стал самим совершенством, и мне даже доставил удовольствие тот факт, что он был мёртв. Полностью удовлетворённая, я решила поведать ему некоторые прописные истины о превращении секса в товар.

Смит молчал. Я прокручивала в голове те слова, которыми он мог бы со мной обменяться. Он не много успел сказать прежде, чем умереть. Когда я ушла из квартиры Смита, я увидела на улице толпу. Какой-то мужчина в лохмотьях обращался к людям с таким пылом, который не предвещал ничего хорошего. Я проскользнула незамеченная. Более жуткой ночи для прогулки я бы выбрать не могла. Моросящий дождь не только насквозь промочил мою одежду, он не позволял видеть ничего вокруг.

Район был плохо освещен. Я свернула налево и обрадовалась, что выбрала именно это направление. В темноте местность, в которую я вступила, казалась какой-то несовершенной. Мне чудилось, что цивилизация осталась позади. Тротуар был немощёным, дорога грубой и неровной, как будто её плохо проложили. Я не знала точно, где находилась. Я только слабо предполагала, что если буду достаточно долго идти, то окажусь где-то в районе Шедвелла. Сколько надо было идти, я даже и не догадывалась.

Как жалкая бродяга, я споткнулась и упала на колени. Я была настолько истощена, что несколько секунд не могла подняться с места, наполовину готовая принять ситуацию такой, какая она есть, смириться с судьбой и заночевать прямо там. Полагаю, это была бы долгая ночь, переходящая в вечность. Встав на ноги, я прошла, возможно, ещё пару десятков ярдов по дороге, когда на меня снова нашло непреодолимое головокружение, причиной которого, думаю, была моя алкогольно-наркотичекая агония.

Я беспомощно шаталась и спотыкалась, держась за низкую стену, идущую вдоль дороги. Если бы не она, я бы упала. Казалось, что приступ длился несколько часов, хотя, полагаю, он был секундным. Когда я пришла в чувства, я как будто вернулась из обморочного сна — пробудилась до конца своей пронзительной боли. Я огляделась вокруг в бессильном бешенстве. Я увидела позади себя дом. Он был не особенно большим, но и не маленьким.

Эркер был открыт. Рама в центральном нижнем окне была приподнята дюймов на шесть. Я мысленно запечатлела все маленькие детали фасада дома, перед которым я стояла. Думаю, моя сверхъестественная чувствительность была вызвана наркотическим опьянением. Видения. Моря, выходящие из берегов. Падающие звёзды. За минуту до этого мир плыл у меня пред глазами. Я ничего не видела. Теперь я видела всё шокирующе ясно. Прежде всего, я видела открытое окно. Я уставилась на него, почувствовав, как у меня перехватывает дыхание. Я так близко подошла к себе, так близко.

Я была одна во власти мокрой ночи. Некому было увидеть, что я сделаю, некому вмешаться. Мне можно было не бояться шпионов. Возможно, дом был пуст. Даже скорее всего. Моей явной обязанностью было постучать в дверь, разбудить жильцов и обратить их внимание на незакрытое окно. Меньшее, что они могли бы сделать — это вознаградить меня за мои старания. Но если там было пусто, какой был смысл стучать? Только поднимать ненужный шум. Возможно, так я бы ни за что, ни про что разбудила соседей.

И даже если хозяева были дома, они могли меня и не вознаградить. В тяжёлой школе жизни я прошла урок мирской вопиющей неблагодарности. Помочь закрыть окно и остаться после этого ни с чем, на холоде и под дождём — нет уж, как бы не так. В такой ситуации я бы слишком поздно могла признаться себе, что повела себя, как дура. Моё реальное поведение оказалось не намного лучше. Перегнувшись через стену, я поняла, что могу с лёгкостью просунуть свою руку в комнату.

Как тихо там было! Вне всякого сомнения, там никого не было. Я решила подтолкнуть окно вверх ещё на несколько дюймов, чтобы я могла разведать обстановку. Если бы кто-нибудь поймал меня за этим делом, я бы могла объяснить, что как раз собиралась постучать. Только я должна соблюдать осторожность. В такую дождливую погоду окно могло бы и заскрипеть. Ничуть. Оно поддалось быстро и бесшумно. Я воодушевилась податливостью окна настолько, что отворила его шире, чем собиралась.

Взобравшись на подоконник, я перебросила ноги в комнату. Когда я это сделала, то поняла, что комната была обставлена. На полу был ковёр. Мне приходилось ступать по хорошим коврам. Я знаю, что такое хороший ковёр, но ещё никогда я не стояла на ковре мягче этого. Он напомнил мне тогда почву в Ричмонд-парке. Ковёр ласкал мои ступни, и не проминался под ними. Для моих бедных, измученных путешествиями ног это было невероятной роскошью, после изрытой выбоинами дороги.

Сделав шага четыре и не обнаружив никаких препятствий, я начала жалеть, что увидела этот дом. Если бы только я прошла мимо. Если бы я не влезала в окно. Если бы только я была сейчас от него подальше, в безопасности. Я почувствовала, что со мной в комнате находилось нечто. Не было ничего явного, что могло бы привести меня к такому убеждению. Возможно, мои чувства были сверхъестественно обострены, но я знала, что в темноте что-то таится. Что ещё хуже, у меня было ужасное чувство, что следят за каждым моим движением.

Кто бы ни затаился в этой тёмной комнате, это существо должно было быть не менее трусливым, чем я, потому что позволило мне безнаказанно проникнуть в дом. Поскольку мне позволили войти, возможно, мне предоставят свободу отступления, и я чувствовала гораздо большее желание удалиться, чем испытываемое ранее желание войти. Мне стоило немалых усилий собрать всю свою храбрость, чтобы заставить себя просто повернуть голову, и как только я это сделала, я повернула голову обратно.

Неожиданно вспыхнул свет. Я замерла. Я еле успела прийти в себя, когда голос приказал мне не двигаться с места. Этот голос невозможно описать. Его отличал не только приказной тон, но и что-то мрачное. Немного глухой мужской голос, и у меня не было сомнения, что он принадлежал сутенёру. Это была самая неприятная речь, которую я когда-либо слышала, и она производила на меня самый ужасающий эффект. Потому что я не могла ему не подчиняться.

Я механически повернулась, как робот. Такая пассивность была более чем презрительна, в проститутке она была просто отвратительна, и я это хорошо знала. Во мне кипела тайная ярость. Но в той комнате, с тем мужчиной я была бессильна. Когда я обернулась, я обнаружила, что на меня смотрит кто-то, кто лежит в кровати. У изголовья кровати была полка. На полке стояла маленькая лампа, которая испускала самый яркий свет, какой я когда-либо видела. Он полностью меня ослепил, так что несколько секунд я вообще ничего не могла видеть.

Дальше, на протяжении всей последовавшей беседы, я не могу сказать, что что-либо ясно видела. От слепящего света у меня перед глазами плясали разноцветные пятна, за ними было трудно что-то разглядеть. Всё же через некоторое время я кое-что увидела, и тут же об этом пожалела. Поначалу я вообще сомневалась в том, что это был человек. Но, в конце концов, он был сутенёром — по этой причине, если не по какой-то другой — он сказал мне, что поскольку я его шлюха, он будет меня защищать.

В итоге молчание нарушил сутенёр. Я онемела. Наконец, я нашла силы ответить ему. Было что-то странное в произносимых мною словах. Они исходили от меня в ответ не на мою силу воли, а на его. Это было не моё, а его желание, чтобы я говорила. Я говорила то, что он хотел услышать. На время я перестала быть свободной личностью, моё сознание смешалось с его сознанием. Я была крайним проявлением полного пассивного подчинения.

Он приказал мне раздеться. Я послушалась, и моя промокшая изношенная одежда упала на пол. Пока я стояла перед ним голая, на его лице появилось такое выражение, которое, если и было улыбкой, то это была улыбка сатира. Она наполнила меня ощущением отвратительного содрогания. Он поглощал меня своим взглядом, трогая пальцем мой клитор. Он подошёл к шкафу, который стоял в углу. Он был полон одежды, которую смело можно было выставлять на продажу в магазине для фетишистов.

Длинный чёрный плащ висел на крючке. Моя рука потянулась к нему, очевидно, непроизвольно. Я надела плащ, его фалды упали к моим ногам. Я посмотрела в его лицо и тут же осознала, что от меня исходит какая-то сила — а именно, способность быть собой. Его глаза расширились, и я потерялась в их бездне. Он двигал рукой, делая со мной, сама не знаю что, выбивая почву у меня из-под ног, так что я рухнула на пол. Где я упала, там и осталась лежать, без какой-либо надежды подняться.

Я не могла понять, что со мной случилось. Возможно, на мне были какие-то внешние признаки смерти, так говорили мне мои инстинкты. Я чувствовала себя так, как могла бы себя чувствовать мёртвая женщина.

Так раньше, в минуты раздумий, я представляла себе ощущения мёртвого человека. Это вовсе не бесспорно — то, что сознание обязательно гаснет вместе с гибелью нашей смертной оболочки. Я не переставала спрашивать себя, не умерла ли я — этот вопрос мучил меня беспрестанно. Неужели тело умирает, а сознание, «Я», эго, продолжает жить.

Шли часы. Мало помалу тишина отступала. Звуки дорожного движения, спешащих шагов, жизни стали предвестниками утра. На улице щебетали воробьи, мяукал кот, лаяла собака, был слышен стук колёс тележки молочника. Солнечные лучи проникали сквозь ставни и становились всё ярче. Всё ещё шёл дождь, время от времени он стучал по оконному стеклу. Ветер, должно быть, сменил направление, потому что впервые послышался звук боя далёких часов, пробивших восемь раз. А потом, с промежутками длиною в целую жизнь, часы пробили девять — десять — одиннадцать.

Чьи-то страшные глаза посмотрели мне в лицо. Не знаю, жива я была или мертва, но подумала про себя, что это не человек. Это чудовищное создание было ни на кого не похоже. Пальцы сжали мои щёки, проникли мне в рот, они прикоснулись к моим открытым глазам, закрыли мои веки, потом снова их открыли и — о, ужас — в мой рот проник язык — какой-то злой дух проник в меня под видом поцелуя. Потом оккультный сутенёр медленно встал.

Он оставил меня. Я услышала, как открылась и захлопнулась дверь, и поняла, что он ушёл. Он ушёл на весь день, и, как мне казалось, навсегда. Я не знала, вышел ли он на улицу, но, похоже, он так и сделал, поскольку дом казался пустым. Много раз за этот долгий и скучный день, люди снаружи пытались привлечь внимание кого-нибудь внутри. Машины подъезжали к воротам, останавливались, за этим следовали более или менее усердные звонки в дверь. Но всякий раз эти усилия оказывались тщетными.

Проститутка, работавшая на моего сутенёра, сама открыла дверь в дом. Она была ростом выше среднего, стройная и необыкновенно изящная. Хотя двигалась она вяло, ничто в её облике не говорило о болезни. Выглядела она сияющей. Черты её лица были миниатюрными и красивыми. Её глаза были большими, тёмными и блестящими. Её волосы были прекрасны. Никогда я не видела таких восхитительно густых и длинных волос, спускающихся на плечи. Они были красивыми и мягкими, насыщенного каштанового цвета с золотистым отливом.

Таня Гиббс объяснила, что ужесточившиеся нападки со стороны полицейских делали невозможным работу в обычных местах. Девочки перебрались на восток, к кладбищу Тауэр Хемлетс, где одетые, как вдовы, они могли торговать телом, не опасаясь полицейских. Я должна была пойти с Таней на кладбище. Мы будем заниматься проституцией. Но для начала меня надо было проинструктировать насчёт ещё более важного задания. Клиент, которого я использовала в качестве дьявольского воплощения Смита, был настоящей человеческой инкарнацией Озириса. Поскольку я так неосторожно убила бога солнца, меня надо было посвятить в таинство его воскрешения.

Мне вручили знамения и ключи, поведали песнопения и заклинания, дали различные магические инструкции. Как только я освоила теорию и практику египетской некромантии, мы с Таней оделись в чёрное кружево, и пошли на кладбище Тауэр Хемлетс. Было темно. Тело Озириса лежало на могиле. Таня склонилась над ним; её сладкие уста прикоснулись к его лбу. На него струился запах её дыхания и волос. Свет её великолепных очей пытался добраться до его души и прочитать написанный там ответ. Бог умер, но вскоре воскреснет.

В конце концов, зашевелилась рука, но демонический труп, который я так великодушно реанимировала, перевернулся и умер прямо в момент своего воскрешения. Простой смертный не смог бы вынести ужас этого зрелища. Даже вернувшаяся к жизни мумия не могла бы выглядеть настолько ужасно, как солнцеликий бедняга Озирис. Я чуть не упала на землю от истощения и крайней слабости. К ощущению ужаса примешивалась горечь разочарования. Мечты, которыми я жила и дышала, теперь стали моим кошмаром — и перемена была так быстра, крушение таким необратимым!

Оставив фарс с воскрешением Озириса — наверное, я неправильно произнесла какую-то важную фразу в своих песнопениях — я стала искать другое интересное занятие. На тропинке в лунном свете я увидела странную процессию. Она двигалась быстро, но бесшумно. Четверо мужчин несли траурный паланкин, поддельный похоронный кортеж на самом деле представлял собой охотников до женских прелестей. Когда паланкин остановился, из длинной тёмной тени, которую он отбрасывал на землю, передо мной появилась женщина. Её фигура была скрыта под свободными фалдами чёрной накидки.

Черты её лица прятала чёрная вуаль, были видны лишь тёмные мрачные глаза. Она была высокой и держалась по-королевски. Один из мужчин увлёк её подальше от группы в близлежащие заросли нецветущих хвойных деревьев — мистические растения, никогда не меняющие цвет тёмно-зелёных листьев и постоянно меняющие оттенки своей чёрно-серой, осыпающейся коры. Некоторое время я смотрела на очертания двух человеческих фигур, едва проглядывавших сквозь просветы в листве. Она стояла на коленях, он стонал. Минет — это дело доверия.

Повернувшись, я увидела стоящего рядом со мной мужчину, которого раньше не замечала. Когда он шёл ко мне, его ноги ступали по дёрну беззвучно. Его одежда была траурной и мало отличалась от одежды его приятелей, как по покрою, так и по цвету Тёмный костюм, белая рубашка, чёрный галстук. У него были черты лица хищной птицы. Орлиный клюв и глаза грифа. Его щёки были впалыми. Его руки — скрещены на груди. Его ширинка была расстёгнута, и из неё выглядывал вставший член.

В скелетоподобной фигуре этого клиента было что-то, что наталкивало на мысль о змеиной гибкости и силе. Когда его голодный пристальный взгляд встретился с моими изумлёнными глазами, я импульсивно отстранилась, повинуясь инстинкту самосохранения. Заметив моё отступление, мужчина склонил голову в знак покорного приветствия и показал двадцатку, которую он держал в правой руке. Я взяла деньги и, задрав юбку, легла на прямоугольную могильную плиту. Скелетоподобный мужчина приблизился, и я натянула ему на член презерватив. Через мгновение он был во мне, проливая своё семя в резинку.

Один из клиентов зашёл в паланкин, и шлюха в вуали закрыла за ним чёрную штору. Блудница оглянулась на меня и подняла свою вуаль. Лицо, на которое я смотрела, было строгим, но необыкновенно красивым. На нём не читалась ни молодость, ни старость, только красота, зрелая и царственная, как у мраморного изваяния Деметры. Женщина опустила свою вуаль и, пройдя в мою сторону несколько шагов, остановилась на некотором расстоянии от меня. Там, где она стояла, луна полностью освещала её худощавую фигуру, её лицо, решительное, весёлое и гордое, не смотря на впалые щёки и болезненный цвет лица.

Проститутка повернулась и пошла обратно к паланкину. Жестом подозвав одного из мужчин, она обняла его рукой. Вместе они взяли сундук и горючее из её транспортного средства. Дрова разложили там, где кладбище лучше всего освещалось лунным светом — часть их сложили для костра, остальное свалили в груду рядом, на всякий случай. И вот она встала, сложила руки под накидкой, её тёмный силуэт казался ещё темнее в лунном свете, обелившем землю, с которой она поднималась медленно и изящно.

Я молча смотрела на. то, как она тихо совершала свои странные приготовления. На земле она чертила широкий круг коротким прутом, на конце которого была губка, пропитанная воспламеняемой жидкостью, так что бледный, колыхающийся огонь следовал за маршрутом, начерченным прутом в руке проститутки, сжигая траву, по которой он пробегал, и замыкаясь в отчётливом кольце. В этот круг были помещены двенадцать маленьких ламп, жгущих ту же жидкость, из того же сосуда, и зажжённых тем же прутом. Свет, испускаемый этими лампами, был даже более ярким, чем тот, которым был так чётко начерчен круг.

Внутри окружности проститутка нарисовала несколько геометрических фигур. В них я узнала переплетенные треугольники, которые моя собственная рука в сомнамбулическом гипнозе выводила на полу в доме у сутенёра прошлой ночью. Все фигуры, как и круг, были очерчены пламенем, а у вершины каждого треугольника (всего их было четыре) поставили по лампе, такой же яркой, как и те, что стояли по кругу. Когда всё это было сделано, котёл на железной треноге поместили над дровами. А потом мужчина, который раньше ничего не делал и был незаметен, медленно приблизился, склонившись над костром, чтобы его зажечь.

Сухие дрова затрещали, и пламя всполохнуло, облизывая края котла языками огня. Я бросила в котёл разные подобранные мной мелочи, залила их сначала бесцветной, как вода, жидкостью из самого большого сосуда в сундуке, а потом спрыснула всё это капельками из маленьких хрустальных пузырьков. Преодолев первое ощущение благоговения, клиенты наблюдали за этой процедурой с любопытством, но и с тем пренебрежением, с которым смотрят на театральную инсценировку магических ритуалов. Однако они были более чем готовы расстаться с наличными, когда я предложила им секс.

Прошёл час. Хворост под котлом ярко горел в мрачной и душной атмосфере. Содержимое котла закипело, и его цвет, вначале серый и мутный, приобрёл бледно-розовый оттенок. Время от времени женщина в вуали подбрасывала хворост в огонь. После того, как она это делала, если она не ублажала клиента, она садилась возле костра и склоняла голову, пряча лицо под вуалью. Свечение ламп, стоявших по кругу и возле треугольников, теперь начало ослабевать. Я подлила в них горючей жидкости из сосуда.

Никакие странности не тревожили мой взор или слух за краем кольца — ничего слышимого, кроме далёких повторяющихся стонов совокупляющихся пар, и ещё дальше, в спящем городе — вой никогда не лаявших собак. Ничего видимого, кроме башенных кирпичей и посеребрённых лунным светом тропинок, опоясывающих восточную часть квадратной мили. Я занималась оральным и анальным сексом, а также ублажала рукой тех, кто не мог много заплатить. Обратимость секса и смерти наиболее очевидна, когда проститутки занимаются своим ремеслом на кладбище.

Второй час прошёл так же, как и первый. Я со своим клиентом выбрала себе место поближе к котлу, когда я почувствовала, что под моими ногами вибрирует земля, и когда я посмотрела наверх, мне показалось, что все здания рядом с кладбищем плывут, как морские волны, как будто в самом воздухе была ощутимая дрожь. Ни кольцо, ни лампы больше уже зажигать не пришлось. Возможно, теперь их свет тускнел медленнее, поскольку собиравшиеся облака закрыли их от лунных лучей. Вне круга воцарилась мёртвая тишина.

И в это время я отчётливо разглядела вдалеке огромный глаз. Он подплывал всё ближе и ближе, держась высоко от земли. Его взгляд меня сковал. Моя кровь застыла от блеска, исходившего из злого зрачка, и теперь, когда он приближался, становясь всё больше и больше, другие глаза стали появляться позади — в огромных количествах, как штыки армии захватчиков, замеченные вдалеке часовыми, обречёнными на смерть. Мой голос долго отказывался выразить мой благоговейный страх. Наконец, из моего горла вырвался пронзительный, громкий крик.

Мою подругу это отречение заставило подняться. Она сняла вуаль, и огонь вспыхнул, подобно тому, как вспыхнула розовым цветом юности великолепная красота её милого лица. Оно контрастировало с её облачённой в чёрную накидку фигурой. Сквозь пар, поднимавшийся от котла, её лицо выглядело как облако, пронизанное лучами вечерней звезды. Через минуту она обошла костёр и, склонившись над мужчиной, торжественно поцеловала его лоб. Видение стало таять.

Выражение лица проститутки, снявшей вуаль, стало свирепым, она расправила спину. Она вытянула руку из-под накидки, пронзив ею туманное видение, которое снова подплыло к котлу, — она вытянула руку к призрачному и издающему глухой звук пространству, таким жестом, как если бы в её руке было могущество верховной власти. А потом её голос пронзил воздух мелодией песни, не громкой, но слышной издалека. Песня была такой завораживающей, такой красивой и одновременно такой торжественной, что я сразу поняла, почему в старых легендах могущество заклинания связывалось с силой песнопения.

Я не могу точно передать тот эффект, который на мой слух произвело пение проститутки, снявшей вуаль. Его можно сравнить с глубиной, с искусством и с душой певицы, чей голос, казалось, был наделён волшебной способностью покорять все племена мира, даже те, что не знали языка, на котором звучала магическая песня. Когда пение прекратилась, я услышала за своей спиной такие же звуки, как те, что витали в пространстве передо мной. Топанье невидимых ног, хлопанье невидимых крыльев, как если бы армии защитников шли отразить нападение армий захватчиков.

Небо подёрнулось зеленовато-желтыми оттенками. Я старалась поддержать огонь в лампах и в круге, но, дойдя до шестой лампы, я обнаружила, что в сосуде не осталось ни капли горючей жидкости. В смятении я посмотрела на половину круга, оставшуюся за двумя распростёртыми фигурами, подходящими к полному сексуальному удовлетворению. В той части круга огонь уже потух, только кое-где он вспыхивал вновь и опять угасал. Шесть ламп в этой части круга всё ещё мерцали, но слабо, как звёзды, меркнущие на утреннем небосклоне.

Жидкость, кипевшая в котле, приобрела такой великолепный вид, который не шёл ни в какое сравнение с блеском драгоценных камней. Её главным оттенком было сияние рубина. Из расплавленной красной массы вырывалось сверкание всех цветов радуги. Больше на поверхности не было пены, только розовый пар, восходящий вверх и смешивающийся с зелёновато-жёлтым воздухом. А разноцветное сияние образовывало на поверхности расплавленного рубина в буквальном смысле изображение розы, чьи лепестки были отчётливо выведены изумрудными, бриллиантовыми и сапфировыми бликами.

Меня нашла Таня Гиббс. Мы перекинулись парой слов, потом выпили из котла. Пора было убираться. Таня дала мне часть своего заработка, предназначенную для сутенёра, а также проценты от заработка других проституток. Я взяла деньги, прибавив к ним свои собственные. Потом невидимая сила повела меня обратно, туда, откуда я пришла. Я несла бутыль с эликсиром из котла своему нечеловеческому хозяину. Я не знала, куда я шла, я не должна была знать, какая-то зловещая сила вела меня по улицам восточного Лондона. Я резко остановилась, как если бы кто-то внезапно и даже безжалостно нажал на тормоз, чтобы остановить меня. Перед окном я стояла, дрожа. Начался ливень, капли дождя подхватывал ветер. Я ужасно вспотела и всё же дрожала, как от холода. Вся в грязи, в синяках, порезах и крови. Самое жалкое существо из всех, которых вам доводилось видеть. Все конечности моего тела болели, все мускулы были истощены. И морально, и физически я была на грани срыва, и всё же под действием чар стояла на ногах.

Я спала долго, а, проснувшись, услышала звук поворачивающегося в замочной скважине ключа, после чего парадная дверь открылась со страшным грохотом. Закрыли её также громко, как и открыли. Потом дверь комнаты, в которой я лежала, отворилась с таким же нарочитым стуком. Послышались быстрые шаги, и дверь захлопнулась с такой силой, что дом затрясся до самого фундамента. Зашуршало постельное бельё, загорелся яркий свет, как и предыдущей ночью, и монотонный голос, который по вполне понятным причинам отпечатался у меня в памяти, приказал мне встать и внимать ему.

Я машинально поднялась по первому приказу и встала возле кровати. Там в постели, подперев голову рукой, в той же позе, что и прежде, лежал сутенёр — тот самый, и всё-таки другой. В том, что мужчина в кровати был тем, на кого я, на свою беду, наткнулась за две ночи до этого, конечно, не могло быть ни малейшего сомнения. И всё же, пристально глядя на него, я заметила, что в его облике произошли удивительные изменения. Начать с того, что он казался гораздо моложе.

Он сделал знак своей рукой, и сразу же произошло то же самое, что и предыдущей ночью: в самой глубине моего существа произошла какая-то метаморфоза. Я вышла из оцепенения. Я распрощалась со смертью и снова была жива. Однако, я была далека от того, чтобы распоряжаться собственной судьбой. Я почувствовала, что этот злой сутенёр имел надо мной такую гипнотическую власть, какую, как мне казалось, ни одно существо не могло иметь над другим. По крайней мере, я больше не задавалась вопросом, жива я или мертва. Я знала, что была жива.

Мне было приказано одеться в викторианское вдовье платье. Нелепейшая одежда: несколько чёрных нижних юбок под чёрным платьем, повсюду чёрное кружево, плюс совершенно безвкусная чёрная шляпка. Я подошла к окну. Отдернув штору и открыв раму, в своих странных одеяниях я выбралась через окно на улицу. Я не только была неспособна сопротивляться, я была неспособна даже чётко сформулировать своё желание сопротивляться. Какая-то неведомая сила швыряла меня из стороны в сторону, совершенно не заботясь о том, хочется ли мне подчиняться этим командам.

Оказавшись на улице, я ощутила радость оттого, что сбежала из этой душной комнаты, которая у меня вызывала лишь страшные воспоминания. И во мне затеплилась слабая надежда на то, что по мере увеличения расстояния между мной и этой жуткой комнатой, я смогу стряхнуть с себя кошмарную беспомощность, которая парализовала меня и мучила. Я немного постояла у окна, а потом перешагнула через невысокий забор на улицу. Потом я снова остановилась. У меня было состояние, похожее на раздвоение личности — тело моё себе не принадлежало, а вот сознание было свободно.

Я подумала, что должна была представлять собой нелепое зрелище, разгуливая ночью в кружевном чёрном платье. Я искренне верю в то, что если бы мой мучитель только позволил мне одеться в мини-юбку и облегающий топ, я бы пошла на панель с лёгким сердцем. Я также уверена в том, что сознание нелепости моего наряда усиливало чувство беспомощности, и то, что, оденься я, как положено уличным проституткам, сутенёр не смог бы с такой лёгкостью пользоваться мной.

В какой-то момент я решила, что если стисну зубы и напрягу все свои нервы, у меня, возможно, получится освободиться от давящих на меня оков. Но я была настолько угнетена моим нелепым видом, что этот момент успел пройти до того, как я им смогла воспользоваться. По пути к кладбищу я не встретила ни души. В Лондоне есть улицы, длинные ряды улиц, которые в определённое время .ночи и в определённую погоду совершенно пустынны. Там нет ни пешехода, ни машины, ни даже клиента.

Я остановилась у кладбища. Пока я стояла, соображая, что будет дальше, меня обуял какой-то странный импульс, и я поняла, что карабкаюсь на забор, пытаясь таким образом проникнуть на кладбище. Ни по своей природе, ни по образованию, я не гимнастка. Сомневаюсь, что прежде я когда-либо пыталась взобраться куда-нибудь, кроме лестницы. В результате получилось, что хоть импульс и был мне задан, умением меня не одарили, и только я поднялась примерно на ярд, как, потеряв равновесие, грохнулась спиной на землю.

Через мгновение я снова стояла на ногах и пыталась вскарабкаться на стену только для того, чтобы снова потерпеть фиаско. После этого демон или кто бы там в меня ни вселился, поняв, что я не смогу взобраться на стену, приказал мне обойти её. Я не знала, в каком направлении шла. Я как будто спала и пролетала сквозь фантасмагорические события сна, не понимая, как и куда я лечу. Мельчайшие детали моих непроизвольных действий попадали в мой мозг в виде последовательности ярких и чётко очерченных картинок.

Там были клиенты, много клиентов, и я заработала большие деньги для своего сутенёра. Он был рад. Все клиенты были похожи. Этот был водителем такси, тот — полицейским. Таксист был бывшим полицейским. Через меня прошли курьер, водитель фургона, дальнобойщик, разносчик-велосипедист. В основном, клиенты, приходившие на кладбище Тауэр Хемлетс жили в Лондоне, но родом были отовсюду. Например, Джетти Роуд, Алресфорд. Свитхоуп Авеню, Эшингтон. Нью Роуд, Бэнбери. Редженси Клоуз, Бишопс Стортфорд. Кресвик Роуд, Бристоль. Чарч Вью, Броксборн. Лэнгли Террас, Джерроу.

Я взяла лопату, разрыла могилу, отбросила землю с крышки гроба и открыла её. Когда я увидела смерть, у меня стало легче на душе. Я мечтала о том, чтобы спать сном этого мертвеца, чтобы моё сердце не билось, а моё лицо застыло бы, как у трупа. И чтобы плоть моя разложилась в земле, или даже хуже, хотя, что может быть хуже этого? Разложиться вместе с этим телом и от этого быть счастливой! Боялась ли я такой перемены? Только не я, я ожидала такой метаморфозы, открыв крышку гроба.

Меня радовало то, что смерть бы не началась, пока я не разделила бы её с этим покойником. Кроме того, если бы я не получила чёткого представления об этих бесстрастных чертах лица, моё странное желание не было бы удовлетворено. Началось всё странно. Я по-настоящему верю в привидений. Я убеждена, что они существуют среди нас. Пошёл снег. Он был промозглым, как сама зима — кругом всё было пустынно. Стоя на кладбище одна и, понимая, что два ярда рыхлой земли — это единственное, что отделяет меня от двух сотен трупов, я подумала про себя, что ещё приму их всех в свои объятья.

Если они будут холодные, я подумаю, что это северный ветер дует на меня, а если они не будут двигаться, значит, они спят. Я взяла из сарая лопату, и начала изо всех сил копать — лопата царапнула гроб. Я принялась работать руками. Дерево начало трещать там, где крепились болты. Я уже почти получила желаемое, когда мне послышалось, что кто-то вздыхает наверху, перегнувшись через край могилы. Если бы только я была в силах открыть гроб, думала я, пусть нас бы закопали вдвоём.

Я стала сильнее дёргать крышку гроба. Послышался другой вздох, теперь прямо у меня над ухом. Казалось, я чувствовала, как его тёплое дыхание согревает дождь со снегом. Я знала, что ни одного живого существа из плоти и крови поблизости не было, но с такой же уверенностью, с какой в темноте можно определить приближение какого-то телесного существа, хотя его и не видно, с такой же уверенностью я чувствовала, что здесь был похотливый клиент: не подо мной, а на земле. Внезапное чувство облегчения, исходящее из самого сердца, разлилось по всему моему телу. Я оставила муки своих стараний и выбралась на землю умиротворённая, невыразимо умиротворённая.

Я ощущала чьё-то присутствие, и это чувство оставалось со мной, пока я закапывала могилу. Я была уверена, что за мной ходит бессловесный клиент, и не могла с ним разговаривать. Я чувствовала его рядом с собой, я почти могла его видеть, но — нет. Должно быть, я исходила кровавым потом, тогда, терзаемая своим желанием и страстно умоляя увидеть его хоть одним глазком. Нет. Он повёл себя, как сущий дьявол. Он держал мои нервы в таком напряжении, что если бы они были струной, то давно повисли бы в расслабленном положении.

Пока я ходила по гравиевым дорожкам, кладбище приняло новые формы и обзавелось новыми ангелами. Чтобы спрятать могильные плиты, которые служили основой парапета, церковный двор наводнили старинными странными монументами, среди которых были херувимы с отбитыми носами, причём некоторые даже относились к сравнительно раннему периоду. Резной орнамент крыльца всё ещё выглядел богато и красиво, хотя из его ниш пуритане и убрали скульптуры святых. Внутри на скамейке сидела старая проститутка. Она не встала, а только тихо заворчала и забормотала что-то сердитым голосом.

Несмотря на это я увидела, что как только я к ней подошла, внезапно в глазах старой потаскухи промелькнул огонёк, и её взор остановился на мне. Слабая дрожь узнавания, казалось, пробежала, как молния, по её неподвижному телу. Не знаю почему, но я побаивалась старой шлюхи. Она заковыляла прочь и села под самый край низкого свода, всё ещё глядя на меня своим странным и пытливым взглядом, похожим на взгляд измождённого путника, увидевшего в пустыне оазис.

Старая проститутка наклонила голову и, казалось, шептала что-то, глядя на дверь. До меня донёсся хохот проституток. Среди них были и две шлюхи, которых я заметила прошлой ночью. Они не только отличались красотой лица и фигуры, при ближайшем знакомстве я с самого начала поняла, что они очень милые. Они сразу же пустились в открытую беседу со мной с чарующей лёгкостью и учтивостью. Они были леди по натуре, по характеру и воспитанию. Та, что была выше ростом, и кого все называли Иоланда, была особенно хороша. Уже само имя очаровало меня.

Другую проститутку звали Хедда. Обе они обладали такой невыразимой привлекательностью, которая лучше всего располагает к себе. Мне понравились мои новые подруги — их голоса были нежными, мягкими и добрыми, а с такими лицами и фигурами они вполне могли быть натурщицами у Бёрн-Джонса или Боттичелли.

Их нарядам я тоже по-дружески позавидовала. Они были такими изысканными, и одновременно простыми. Мягкий чёрный шёлк ниспадал естественными складками. Их единственным украшением были две интересные брошки очень древней работы, по форме похожие на кельтские, с кроваво-чёрной эмалью на золотом фоне.

У каждой на груди был закреплён цветок. У Иоланды была орхидея с длинными, плывущими тычинками. По цвету и форме орхидея напоминала какую-то тропическую ящерицу — края её лепестков были покрыты тёмно-пурпурными пятнами. Таких цветков, как тот, что был у Хедды, я вообще, никогда не видела — стебель был пятнистым, как змеиная кожа, зелёный с ржаво-коричневыми пятнами. Он имел довольно жуткий вид. С двух сторон были большие завитые спирали красно-голубых цветков, каждый из которых был загнут наподобие хвоста скорпиона, причудливо и жутковато. С самого начала что-то таинственное и колдовское в этих цветах и платьях привлекло меня.

Эти костюмы производили на меня то, наполовину отталкивающее, восхищение, которое птица испытывает перед змеёй. Я чувствовала, что такие цветки предназначались для магии. Но ландыши в тёмных волосах Иоланды производили впечатление чистоты, которое лучше вязалось с безупречной красотой девушки. Вечер был лунный. Лёгкий бриз едва колыхал голые ветви серебристых берёз. Тонкий слой мягкого снега окрасил землю в белый цвет. Лунный свет струился на могилы. В темноте был виден силуэт церкви с башней на фоне безоблачного простора звёздного неба.

Мы прошлись пару раз туда-сюда по гравиевым дорожкам. Как ни странно, хотя сухой снежок и присыпал землю под нашими ногами, воздух был мягким и ароматным. Ещё более странным было то, что я заметила, почти того не замечая, — хотя мы шли втроём в ряд, что только одна пара следов, моих собственных, отпечаталась на снегу, когда мы повернулись и пошли обратно. Иоланда и Хедда, должно быть, ступали очень легко. Или, возможно, мои собственные ноги были теплее или более узкими, так что они быстрее растапливали тонкий слой снега.

Девушки взяли меня под руки. После трёх или четырёх прогулок туда и обратно по гравию, Иоланда молча повела нас по широкой дорожке к церкви. В ярком свете луны я бесстрашно последовала за ними. В компании этих девушек, полностью лишённых каких-либо признаков страха, я забыла о таких ощущениях, как ужас и одиночество. Пока мы шли, я пристально смотрела на белую башню, силуэт которой на фоне звёздного неба приобрел такой же серый и неопределённый оттенок, как и всё остальное здание церкви.

Прежде чем я поняла, где нахожусь, я оказалась возле старых каменных ступенек, которые вели в склеп, у дверей которого я увидела старую мудрую проститутку. В бледном лунном свете и зеленоватом отражении от снега я смогла прочитать латинскую фразу, написанную над входом в мавзолей — Mors janua vitae [5]. Иоланда спустилась на одну ступеньку. Я отступила, в первый раз испытав слабый приступ тревоги. Я высвободила руки резким движением и с содроганием отскочила от моих таинственных друзей.

Я была гораздо более напугана в этой неожиданной ситуации, чем могла предполагать ранее. Обе проститутки были так просты, так естественны, так странно похожи на меня, что я не могла сказать, что я их боялась. На самом деле, я убежала от той двери, у которой они стояли, но когда они сказали мне, что жили там — так было удобно для работы и означало, что деньги, которые они бы в противном случае потратили на оплату ренты, могли пойти на наркотики — это признание вызвало у меня лишь лёгкий шок.

Я едва могла бы отказаться. Казалось, они так хотели показать мне свой дом. Дрожащей ногой я встала на первую ступеньку, потом на вторую. Иоланда держалась на шаг впереди меня. Когда я опустила ногу на третью ступеньку, обе проститутки, действуя как по команде, взяли меня под руки, не грубо, но настойчиво. Мы дошли до самых дверей склепа — две бронзовые створки, встречающиеся в центре. На каждой была ручка в виде кольца, проходившего сквозь рельеф мужской головы. Иоланда толкнула их руками.

Двери тут же подчинились этому лёгкому прикосновению. Иоланда, всё ещё впереди, вышла из лунного света и вошла во мрак склепа, в который проник слабый лунный луч. На секунду перед моим взором предстала мистическая картина. Лицо, руки и платье Иоланды стали светящимися — а через них я могла разглядеть каждую кость и сустав, оставляющие слабую тень в темноте сквозь светящуюся дымку, окружавшую её тело. Я отступила. То, что я испытывала, нельзя назвать страхом, это было, скорее, смутное ощущение чего-то глубоко мистического.

Хедда крепко держала меня за руку и, казалось, почти принуждала меня. Её рука на моём запястье была сильной, но уверенной. Она вела меня, не прилагая ни малейших усилий. Я посмотрела в её глаза. Они были серьёзными и нежными. Непонятная решимость, казалось, придавала ей силу. Хедда с одной стороны, Иоланда с другой, теперь они вели меня, взяв за запястья, скорее заманивая, чем принуждая. По мере того, как каждая из нас ступала во мрак, она приобретала тот же светящийся облик, что я видела раньше, и те же странные очертания скелета слабо проглядывали сквозь нашу плоть в темноте.

Я переступила порог с конвульсивным вздохом. Когда я вошла в склеп, я посмотрела на собственное платье и тело. Они были полупрозрачными, хотя и не такими светящимися, как у Иоланды и Хедды. Очертания моих конечностей проступали сквозь платье менее чётко, но достаточно заметно. Двери захлопнулись за мной. Кроме нас троих в склепе никого не было. Так продолжалось пару минут, а потом, когда мои глаза привыкли к серому сумраку, царившему в склепе, я начала понимать, что склеп переходил в большой и красивый зал.

Сначала наш путь был слабо освещен, но с каждой минутой он становился всё светлее и отчётливее. Постепенно я начала различать огромные вырезанные из камня колонны в романском стиле или немного Восточном, как скульптурные колонны в пещерах Эллоры, поддерживающие бесформенную крышу неопределённого размера, более или менее куполообразную. Эффект был похож на второе впечатление от какого-нибудь тёмного собора, после того, как глаза привыкают к мягкому свету, льющемуся сквозь витражи, и привыкают после слепящего солнечного света.

Я посмотрела на моих подруг. Иоланда и Хедда всё ещё стояли рядом со мной. Их тела теперь светились даже больше, чем на пороге, но страшная прозрачность теперь исчезла совершенно. Они снова были прекрасными, хотя и странно преобразившимися и не похожими на простых смертных проституток. Тогда я поняла значение тех мистических слов, написанных над входом — Mors janua vitae: Смерть — это врата жизни, — а также поняла смысл того ужасного видения смерти внутри нас, когда мы пересекали порог, потому что через те ворота мы прошли сюда, в преисподнюю.

Две мои спутницы всё ещё держали мои руки с двух сторон. Но теперь, они, казалось, манили меня, не чувствуя никакого сопротивления, а не тянули или принуждали. Пока я шла по залу с его бесчисленными переходами, обозначенными тёмными колоннами, то позади меня, то впереди, я постепенно стала осознавать, что в боковых пределах и в коридорах было много людей. Они медленно появлялись, одетые и раздетые, таинственные, разные, всех возрастов. Некоторые из них носили свободно ниспадающие одежды полусредневекового покроя, как и платья двух проституток, которые меня туда привели.

На некоторых не было ничего, кроме лёгкого пояса, другие стояли обнажённые в самых тёмных и удалённых местах храма. Все они с любопытством выглядывали вперед, когда я проходила мимо, все думали об одном и смотрели на меня с глубоким и сочувствующим интересом. Некоторые из них бормотали слова — просто каббалистические звуки, которые поначалу я не могла понять, но, по мере того, как я продвигалась дальше по залу, и с каждым шагом всё отчетливее могла видеть во мраке, я начала понимать значение этих слов. Очень скоро я осознала, что без запинки инстинктивно понимаю приглушённый шёпот голосов.

Тени обращались ко мне, и я их понимала. Я интуитивно знала, что они говорили на языке мёртвых, и я осмосом выучила его без каких-либо усилий. Мягкий и плавный язык, эта речь Преисподней — казалось, её составляли одни гласные, согласных нельзя было различить, и всё же этот язык был смутно похож на любой другой и состоял из таких же элементов. Он струился из призрачных губ, как облака, рождающиеся в горных долинах. Он был бесформенный, неопределённый, туманный и всё же красивый. Когда он касался моего восприятия, я едва понимала, звук это был или запах.

По этому призрачному миру туманов и теней я шла, как будто во сне, мои две спутницы всё это время вели меня и поддерживали. Когда мы дошли до внутренней усыпальницы, или часовни храма, я слабо различала фигуры, ещё более ужасные, чем те, которые являлись мне, пока я шла по этой огромной, почти безграничной пещере. Это была самая строгая и древняя часть храма. Тенистая галерея была сделана с доисторической грубостью. Она напомнила мне нечто среднее между огромными необработанными глыбами Стоунхенджа и массивными гранитными колоннами Филе и Луксора.

Из самого дальнего конца святилища на меня смотрел Сфинкс. У его подножия, на грубом, высеченном из камня троне в одиночестве сидел Верховный жрец. У него в руке был жезл. Повсюду вокруг него стояли странные придворные, полувидимые служители и призрачные жрецы, все внимательно смотрели на него. На них были леопардовые шкуры и ожерелья из звериных клыков на шее. Другие носили украшения из необработанного янтаря или нефритовые слитки, как воротники на верёвке из сухожилий. Некоторые щеголяли в кручёных золотых браслетах и ожерельях и носили остроконечные шляпы.

Верховный жрец медленно поднялся и вытянул свои руки на уровне головы, его ладони были подняты вверх. Он спрашивал на мистическом языке, не привели ли Иоланда и Хедда добровольную человеческую жертву. Две проститутки сказали, что нашли добровольную жертву. Верховный жрец посмотрел на меня. Его взгляд был пронзительным. Я дрожала не столько от страха, сколько от чувства неловкости, такой, какую испытывает новообращённый, когда его впервые представляют аристократическому кругу. Я понимала, что происходит какой-то древний ритуал. Память предков, казалось, всколыхнулась во мне, пещерная память.

Жрец сказал мне, что хотел бы провести ритуал. Это был обряд строителей времён Локмариакера и Эйвбери. Каждому зданию нужна человеческая душа, которая бы его охраняла и защищала. Жертва, которую убивали у основания здания, становилась духом — защитником от землетрясения и разрушения. Жертва, убитая, когда здание было наполовину построено, становилась защитником от войн и бурь. Жертва, которая по собственной воле падала с башни или фронтона, когда здание было построено, становилась защитником от грома и молнии. Для этого и требовалась моя жизнь.

Я смутно осознавала, что те, кто предлагают себя для этой цели, должны предлагать себя добровольно, поскольку боги требуют добровольной жертвы. Я стану защитником башни от грома и молнии. Я обняла Хедду за шею. Невозмутимое спокойствие в её странных глазах заставило меня полюбить её и судьбу, которую она мне предлагала. Её глаза мистически вращались, как звёзды на своих орбитах. Иоланда разомкнула мои руки с нежной снисходительностью. Она упрашивала меня, как упрашивают капризного ребёнка. Она протянула руки в манящем жесте.

Я бросилась в объятья Иоланды, всхлипывая от приступа истерической страсти. Это были объятия Смерти, и я их приняла. Её губы были губами Смерти, и я их поцеловала. Иоланда, Иоланда, я бы сделала для неё, что угодно. Высокая темноволосая девушка в простом чёрном платье наклонилась и в ответ дважды поцеловала меня в лоб. Потом она посмотрела на Верховного жреца. Из отдалённых уголков этого тайного храма, из святая святых этой скрытой от людских глаз пещеры сама по себе зазвучала неземная музыка с дикими модуляциями странных дудочек и барабанов.

Музыка разнеслась по приделам, как летящий ветер из арфы Эола. Временами она стенала женским голосом. Временами она возносилась ввысь громкими органными звуками триумфа. Временами она пускалась в задумчивую и меланхоличную флейтовую симфонию. Она то нарастала, то затихала. Она взрывалась звуками и снова замирала, но никто не видел, как и откуда она исходила. Волшебное эхо, испускаемое щелями и клапанами невидимых стен. Звуки выдыхались призрачными трещинами в колоннах. Поминальная, скорбная песня лилась с нависавшего купола мавзолея.

Постепенно, странными переходами песня стала подобием церковного гимна. С этим звуком Верховный жрец медленно встал со своего древнего сидения на огромном дольмене, который служил для него троном. Тени в леопардовых шкурах выстроились в бестелесные ряды по обе стороны. Призраки в ожерельях из клыков саблезубых львов последовали как слуги за своим господином. Хедда и Иоланда заняли свои места в процессии. Я стояла между ними, и мои волосы развевались по воздуху. Я выглядела, как начинающая проститутка, впервые вышедшая на панель в сопровождении двух подбадривающих сутенёров.

Моя призрачная компания отправилась в путь. Неземная музыка следовала за нами судорожными порывами мелодии. Мы прошли по главному коридору между тёмными дорическими колоннами, которые, которые становились всё более и более расплывчатыми вдалеке по мере того, как мы медленно приближались к вратам, ведущим на поверхность земли. У ворот, верховный жрец толкнул руками выступы. Двери открылись. Он вышел на лунный свет. Сопровождение толпой устремилось за ним. Когда каждая из этих диких фигур переступала порог, то же странное видение, что и раньше, открывалось моим глазам. На секунду каждое призрачное тело становилось светящимся, как бы фосфоресцирующим.

Выйдя наружу, я тяжело задышала. Свежий воздух вызывал у меня удушье. Теперь я понимала, что атмосфера в склепе, хотя и была по-своему приятной, тёплой и сухой, была одновременно насыщена дымом курящегося фимиама, усыпляющими испарениями мака и мандрагоры. Его снотворный эфир нагнал на меня сонное состояние. Но одна минута на открытом ночном морозном воздухе вернули меня к жизни. Процессия шла по церковному двору к башне. Когда мы блуждали среди могил, заухала сова. Это была сова Минервы.

Когда мы подошли к крыльцу, рядом с которым рос тис, незаметная фигура, как призрак, выплыла из чёрной тени. Это была сгорбившаяся женщина с дрожащими конечностями. Я сразу же узнала старую шлюху. Она встала во главе нашей процессии. Мы пошли к башне. Старая проститутка достала из кармана ржавый ключ и вставила его в новый замок. Когда она, ухмыляясь, оглянулась, я отшатнулась от неё, но я всё же последовала за ней в комнату звонаря в основании башни.