За бортом жизни

Стюарт Хоум

За бортом жизни

За бортом жизни…

Начать с чистого листа… Я решила переписать собственные правила. Я планировала преступления против грамматики, погружаясь в грамматику преступлений. У Бишопсгейт. К северу и востоку. Всё менялось. Я читала Роберта Грина. «Примечательное открытие обмана. Вторая часть карточных махинаций. Третья и последняя часть карточных махинаций. Посланник чёрной книги. Дискуссия». Грин доказывал, что проститутки работали здесь ещё 400 лет назад. Теперь всё менялось. Склады превратились в дорогие квартиры. Квик Сейва больше нет. Хокстон, Шордич, Спиталфилдс никогда не будут прежними.

Я хотела вернуть пустыри и трущобы на то место, которое цивилизация пыталась облагородить. Девочки оказались в западне. Было рискованно работать на привычных перекрёстках. Хэнбери и Коммерческая улица. Новые жители, представители среднего класса, вызывали полицию, едва уловив малейшие признаки порока, даже если речь шла о преступлении, в котором не было и намёка на жертву. На нас наступают, и мы спасаемся бегством. Я беру двойную плату за секс в тех местах, где когда-то поработал Джек Потрошитель. Проституция стала одним из видов искусства. Тому есть доказательства. Преступление — это высшая форма чувственности.

Моё финансовое положение было, как и у любой другой проститутки, нестабильно. Рисуя картины, я тоже много не зарабатывала. Ренты в Шордич и Хокстоне выросли до небес. Мне пришлось переехать в Баундери Истейт, потому что так было дешевле. Но теперь уже и там поднимались цены. Я мечтала о собственной квартире, но жильё мне приходилось снимать. Мне нравился Шордич. В отличие от Брикстона и Хэкни, где анархисты, восстающие против среднего класса, первыми обнаружили возможности для дешёвого и даже бесплатного проживания, мой район стал желанным, благодаря искреннему чувству единения в артистической среде.

Однако не только скудными финансами было обусловлено моё желание вернуть в мой район трущобы. Были и другие причины. В 70-е годы о себе в полный голос заявили художницы-феминистки. Мэри Келли изучала понятие материнства, а Кози Фанни Тутти исследовала мир порнографии и стриптиза. Тогда отличие взглядов Келли и Тутти показывало силу феминистского движения. Я хотела пойти дальше, чем Тутти. Я была решительно настроена своим искусством вернуть границы на прежнее место. Я хотела документировать коммерческий секс.

Как философ создаёт идеи, а поэт стихи, так проститутка создаёт преступление. Но если внимательнее рассмотреть связь между таким преступлением и обществом, то можно избавиться от многих предрассудков. Проститутка создаёт не только преступление, но и направленные на борьбу с ним законы. Она создаёт профессора, который читает лекции об этих законах, и, как следствие, учебник, с помощью которого профессор обращает свои лекции в рыночный товар. В результате проституция как особый вид преступления влечёт за собой не только получение удовольствия, но и рост национального благосостояния.

Кроме того, проституция как старейшая преступная профессия порождает целый аппарат полиции и уголовного правосудия, адвокатов, судей, присяжных и так далее, а также разные виды занятий, в которых задействованы представители многих социальных слоев. Эти занятия развивают различные аспекты человеческого духа, создают новые нужды и новые способы их удовлетворения. Один только садизм сделал возможным появление замысловатых технических изобретений и вовлёк целую гвардию рабочих в производство секс-игрушек. Проститутка вооружилась плётками, наручниками и презервативами. Когда её арестовывают, то предъявляют обвинение в приставании к мужчинам на улице, а не в ношении орудий преступления.

Проститутка создаёт определённое отношение к себе, будь то осуждение или жалость, и, таким образом, пробуждает в людях чувства морали и эстетики. Она создает не только учебники порока, не только законы и, следовательно, законодателей, но и искусство, литературу, романы и даже трагические драмы о шлюхе с золотым сердцем, чья чувственная натура становится для неё фатальной ошибкой. Проститутка разрывает монотонность и привычное спокойствие буржуазной жизни. Она противник застоя, она рождает то безудержное рвение, то благородство духа, без которых сам по себе стимул к конкуренции перестал бы существовать.

Проститутка даёт новый импульс производительным силам. Проституция высвобождает рынок труда от избытка рабочей силы, уменьшает конкуренцию между рабочими и, тем самым, не даёт заработной плате упасть до минимума. Война против порока становится работой для некоторой части населения. Таким образом, проститутка является одной из тех уравнивающих сил, которые устанавливают равновесие в обществе, и открывают обширный спектр новых возможностей. Влияние проституции на производительные силы можно показать в деталях. Скандалы с участием девушек по вызову поднимают продажи газет. Вспомните Хью Гранта и Дивайн Браун. Килера и Профьюмо.

Мне нужно было новое имя. Такое, чтобы отдавало бесстыдством. Я назвалась Евой. Клиенты на это клюнули. И попались. Мастерский секс и имя, которое во многих странах ассоциируется с первым преступлением человека. Я работала в темноте, инстинктивно. Машины у обочины и пешеходы. С полицейскими расплачивалась минетом. Одинокие мужчины покупали общение и хотели, чтобы всё было взаимно. Секс втроём. Полработы, а денег в два раза больше. Я планировала к старости стать инвалидом и заламывать цену за извращения. Меньше значит больше. Наличие только трёх конечностей повышает цену раза в четыре. Пососи мою левую.

Попадавшиеся мне мужчины часто болтали, но редко слушали. Некоторые из них были писателями. Взять, к примеру, Адама Сколда: он искал материал для новой книги. Он расплатился со мной наличными и хотел получить своё. Просто перепихнёмся, или ты хочешь минет, дорогой? Я повела его по Вентворт-стрит к Грин Ярду. Он хотел секса по полной программе в постели. Это стоило дороже. Он отстегнул ещё денег. Я повела его по Брик Лейн на окраину. Моё жилище его не вдохновило. У меня было слишком много книг на его вкус. Я перестала казаться ему невинной.

Адаму трудно было использовать для секса женщину своего класса. Женщину, которая, очевидно, была умна. Я сказала ему, что он сентиментален. В любом случае я буду рада оставить себе его деньги, если он хочет уйти. И тут вмешалась полиция. Лондонский Сити. Копы пришли за Майклом, полупрофессиональным взломщиком, жившим в соседней квартире. Адам был впечатлён и возбудился ещё больше, когда я рассказала, что мой дом был построен на месте скандально знаменитого притона. Старая Николь. Жена Майкла Мэнди клялась жизнью малютки сына, что её мужа не было дома. Майкл выбирался через окно. Коп, оставшийся внизу в машине, его заметил. Потом потерял из виду. По рации он обрисовал картину общавшимся с Мэнди копам. Те вышли из себя. Они обозвали Мэнди толстухой. Затем перешли к оскорблениям на расовой почве. А потом пришло время возмездия. Копы стащили всю обувь десятилетнего сына Мэнди и Майкла. Мэнди вылетела из квартиры. Аза не сможет выйти из дома без обуви. Полиция прокричала, что детские вещи они вернут только когда арестуют Майкла.

Сцена с копами не на шутку распалила Адама. Я убедительно напомнила ему, что даже девушки лёгкого поведения не любят, когда на них рвут одежду жаждущие добраться до тела мужчины. В Сколде бурлили страсти, и я заставила его лечь на постель. Пришло время показать озабоченному клиенту, кто контролирует ситуацию. Я натянула презерватив на его член, и этого было достаточно, чтобы он кончил. Он был как глина в моих руках. Необходимость в половом акте отпала. Клиент был не в состоянии, поскольку напряжение уже снял.

Дешёвый трюк. Побочный эффект малобюджетного образа жизни. Меня интересовало другое. Соотношение количества и качества. Грань между удовольствием и болью. Моя собственная неспособность отличить искусство от преступления. Адам хотел знать больше. Я назвала цену. Заплатив мне за разговор, он настаивал на том, чтобы я села ему на лицо. Я послушалась. Деньги Сколда я сунула себе в лифчик, села на него верхом и продолжила свою речь. Свобода была преступлением, содержавшим в себе все иные преступления. Только искусство могло разрезать пуповину, соединявшую необходимость и свободу.

Мэнди, Мэнди, ты меня убиваешь! Копы убрались, и Майкл вернулся. В нашем районе его звали Придурок. У него не получалось завести друзей своего возраста. Когда он не был в бегах, Придурок проводил дни, рассказывая местным мальчишкам длинные истории о воровстве и тюремной жизни. Он был достаточно порядочен, чтобы не терроризировать свой квартал. К соседям он никогда не вламывался. Мэнди, Мэнди, ты меня убиваешь! Как заклинание. Мэнди должна была получить следующее пособие только через неделю. Она громко требовала денег на покупку новых ботинок для Азы.

Стены были тонкие, и Сколд с упоением слушал, как Придурок скулит, что Мэнди его убивает. У Мэнди была громадная глотка. Придурок был тщедушным. Они постоянно скандалили, но были явно в разных весовых категориях. Придурок был не в силах выпустить пар, ударив жену. Поэтому возле двери он всегда держал камень, так что, когда ему становилось совсем невыносимо, он выбегал на улицу и разбивал одно из окон дома. Когда это случилось, Сколд выпалил, что на фоне такого поведения кухонная возня вроде «Оглянись в гневе» уже не впечатляла.

Адам был приятно удивлён развязкой этой семейной драмы. Мэнди захлопнула дверь перед носом Придурка, когда он пытался попасть обратно в квартиру. Придурок бросился вперёд в последний момент, сломав при этом четыре пальца, попавших между дверью и косяком. Поскольку её муж орал благим матом, Мэнди попыталась как-то исправить ситуацию, утешая его словами. Придурок так никогда и не повзрослел, что ясно следовало из его ругани и слёз. Всё утихло только когда подъехало такси и увезло незадачливую парочку в Королевскую лондонскую больницу.

Позже я узнала, что, прибыв к месту назначения, мои соседи обнаружили, что им нечем расплатиться за поездку. Водитель был спокоен, а вот его босс нет. Последний и вызвал полицию. Придурка арестовали прямо в перевязочной. Когда его посадили, мой квартал стал гораздо более приятным местом. Подростки больше не толпились в подъезде, ожидая Придурка и его историй. Правда, для Азы жизнь усложнилась. Теперь, когда его отца не было поблизости, он стал лёгкой мишенью для других детей, которые издевались над ним из-за избыточного веса.

Адам подцепил наживку. Он был восхищён моим рассказом о количестве, переходящем в качество. Преступление было искусством, а искусство преступлением. Сколд уже предвкушал книгу. Я представляла себе монографию, но не Сколда. Он писал стандартные статейки, а не серьёзную критику. Кроме того, существовала опасность, что он захочет гонорара от кинопродюсера за сценарий. Так не пойдёт. Моему проекту нужно время на доработку, прежде чем он попадёт в поле зрения общественности. Хотя, никаких проблем. У меня был план, в который входило использование борделя, нескольких проституток и всякого рода сексуальной стимуляции.

Эссе Томаса Де Квинси «Убийство как разновидность искусства» впервые появилось в журнале Блэквуд в 1827 году. Хотя Де Квинси и славится своим занудством, некоторые отрывки, где он философствует, читать довольно забавно. Ужасающее описание того, как Вордсворт разрезает страницы книги грязным кухонным ножом, это экзистенциональное проявление силы. Это более нереально, чем его отрывки о снах и опиуме. Так что, старательно взявшись за буквальное прочтение эссе об убийстве, я приняла такую трактовку за чистую монету.

Выпив к тому времени большую часть бутылки бурбона «Четыре розы», я осознала, что проговариваю свои мысли вслух, когда Адам предположил, что одержимость Де Квинси проституткой Малюткой Энни должна занимать меня больше. Сколд заметил, что как современный лондонский романист вроде Яна Синклера, Де Квинси был психогеографом по сути, если не по профессии. Так вот, Окфорд-Стрит, жестокосердная мачеха, внимающая вздохам сирот и вкушающая слезы детей, как давно ты изгнала меня! Я больше не скитаюсь в муках по твоим нескончаемым лабиринтам.

Адам цитировал Признания. Будучи в тот момент в силу нужды бродягой, или уличной женщиной, я, естественно, довольно часто сталкивалась с теми женщинами-бродягами, кого формально зовут простыми проститутками. Некоторые из этих женщин иногда становились на мою сторону в споре против сторожей, желавших спровадить меня со ступенек домов, где я сидела; другие защищали меня от более серьезных опасностей. Но одна из них, та, из-за кого я вообще начала этот разговор, хотя нет! Я не поставлю тебя в один ряд с ними, о, благородная Энн.

О, юная благодетельница! Как часто в последующие годы, стоя в уединении и думая о тебе с печалью в сердце и чистой любовью, как часто хотела я, чтобы как в древние времена отцовское проклятие преследовало свой объект с фатальной неизбежностью самовоплощения, так сейчас благословение сердца, переполненного благодарностью, имело бы такую же силу данную свыше способность искать, следить, преследовать, ждать в засаде и настигнуть тебя в кромешном мраке Лондонского борделя.

Разговор о публичном доме вернул меня к мысли об убийстве. Мне надо было замести следы, пресечь любое преждевременное обнародование моего произведения искусства, проследить, чтобы Сколд умер в доме терпимости Мэг. Бордель был фоном, местом съемки сюрреалистической картины, экзотическим местом идеального убийства. Порнофильмы с летальным исходом одного из героев давно уже стали притчей во языцех, но мне все еще предстояло встретиться с тем, кто действительно их видел. Я планировала снять совсем новый смертельный порнофильм. Сколд станет автором собственной кончины: его затрахают до смерти.

Оргазм надо обязательно оттягивать. И вправду, настоящее удовольствие как раз и заключается в бесконечном приближении к развязке. Я позвонила Мэг и сказала, что все готово. В то время недостатка в заказах у неё не было.

Фильм будет снят на цифровую видеокамеру. Съемочная группа будет состоять лишь из одной женщины. Все просто. Декорациями послужит бордель, надо только переждать там наплыв клиентов. В четыре утра, может пять или шесть. Наполняя наши бокалы, я провозгласила, что «Олимпию» Мане написал в 1863 году, и образы сексуальной эксплуатации с тех пор всегда были популярными у художников.

Я уже начала погружаться в эти мысли, когда Адам спросил меня, что за шум слышался сверху. Магнитофон играл громкую индийскую музыку «бхангра», и несколько мужчин вели шумную беседу. Мне пришлось объяснить, что узаконенный расизм оставлял для эмигрантов из Бангладеш не так много возможностей заработать, помимо ресторанного дела. Поскольку с работы мои соседи уходили около полуночи, не было ничего странного в том, что они хотели несколько часов пообщаться, прежде чем ложиться спать.

Я заверила Сколда, что эта вечеринка надолго не затянется. Был Рамадан. Мужчинам предстоит ранний подъем, чтобы прочесть молитвы. Я поставила «Лист первый» Пластикмена. Но мой гость танцевальную музыку не признавал. Адам попросил классику, но Варезе он не одобрил, а Кардью высмеял, как композитора, писавшего на потеху бастующим рабочим. У меня был «Темперированный клавир» Баха в интерпретации Гленна Голда. Этот компакт диск с рекламной надписью «Никакой прогерманской строгости», равно как и «никакой чрезмерной веселости», Сколду совершенно не понравился. Ему было по душе примитивное Моцартовское тяготение к тональности.

Адам сказал, что исследования, проведенные Калифорнийским Университетом, доказали, что слушая Моцарта, можно повысить собственный коэффициент интеллекта. Я настаивала на том, что измерения интеллекта не могут вестись вне контекста определённой культуры. Статистикой можно доказать почти все, но лично я считаю, что в общем и целом музыка Моцарта ведет к пассивности и конформизму. Опухоль мозга гораздо больше расширяет горизонты. Сколда расстроило то, что Гленн Голд склеил в одно целое разные студийные записи. Это, очевидно, доказывало, что он шарлатан, а вовсе не виртуоз. Я, естественно, возразила, что как гений, так и виртуозность были понятиями, изобретенными буржуазным обществом.

Адам напал на картину, висевшую над моей газовой плитой. Он принял ее за «Китаянку» Владимира Тречикоффа. Я посмеялась над неспособностью Сколда отличить репродукцию от оригинала. Моя квартира отображала мой образ мыслей: хорошо структурированные оккультные системы памяти, полные хитростей и уловок, которые поддерживали традиции обмана зрения. Сколд тщеславно заявил, что мои вкусы отдают кичем. Его понимание искусства было скорее двойственным, чем диалектичным. Он не мог понять, что для меня иллюзионизм был просто зеркалом, в котором отражался мир.

Тот Третчикофф вовсе не был Третчикофф, он был из той серии работ, в которых я исправляла модернистские «ошибки» посредственных «мастеров», таких как Генри Мейджор и Сэр Альфред Муннис. Лицо, волосы и блузка на моей картине были тщательно скопированы с «оригинала». Но там, где под влиянием современного искусства Третчикофф только наметил руки и не изобразил вообще никакого фона, я добавила эти недостающие детали. Я не смогла бы смотреть на небрежный рисунок. Обои на моем рисунке «Китай-Янка» (1995) гармонировали с обоями на стенах моей комнаты.

Любая реформа, какой бы необходимой она ни была, слабыми умами будет выполнена чрезмерно и потребует еще одного преобразования. Адам не подозревал, что его цитата из Кольриджа звучала двусмысленно.

Он восхищался консерватизмом этого поэта-романтика. За эпиграммой последовал анекдот о еретических религиозных письменах, который тоже был взят из книги «Литературные биографии». Непросто представить себе что-либо настолько же нелепое, как эти страницы. Почти каждое третье слово — латинское с германизированным окончанием, причем латинская часть слова всегда напечатана романскими буквами, а последний слог — буквами германскими.

Кажется, Адаму или его герою не приходило в голову, что английский появился от подобного слияния германских и романских языков. Поскольку Кольридж свободно смешивал собственную прозу с прозой философов-идеалистов, вроде Шлегеля, трудно понять его неприятие подобной практики. Возможно, это предвзятое отношение он позаимствовал у Гоббса, который утверждал, что авторитет суверенного права зависел от закрепления за каждым словом недвусмысленного верного значения. В отличие от Сколда и Кольриджа мне хотелось покончить с судейским языком, а это непосредственно вело к выпаду против закостенелых преступных традиций.

Разговор снова вернулся к Де Квинси. Было трудно понять, как «Убийство как вид искусства» приобрело статус классики. Это эссе, как и многие другие произведения эпохи романтизма, требовало жёсткой редакторской правки. Это общепризнанный факт, что любой известный писатель был либо убит, либо, по крайней мере, почти убит, поскольку, если человек называет себя писателем, а никто не покушается на его жизнь, значит, на самом деле он ничто.

Адам обвинил меня в неспособности прочувствовать великую литературу. Я ответила, что предпочитаю мир, тишину и бурбон. Я была пьяна. Язык заплетался. Многие проститутки страдают от пьянства или наркомании. Я не была фарфоровым ангелочком, я стала глиняной шлюхой. Проституткой, уличной девкой, потаскухой, путаной, куртизанкой, девушкой по вызову. Я подняла ногу В подвязке, показав Сколду трусики, едва прикрытые моей мини. Или это я едва прикрыла свою мини коротенькой юбкой. Мики в штанах у Сколда тут же упёрся в ширинку.

Сколд стал копаться в бумажнике. Я его остановила. Я мечта любого мужчины — проститутка, которая иногда даёт бесплатно. Адам снял штаны. Поднялся. Его член был готов. Я взяла в рот его головку. Сколд отогнулся назад, и у меня во рту осталась лишь четвёртая часть его члена. Потом он подался вперёд, так что член почти целиком оказался у меня во рту. Я отозвалась на эти движения маленькими кивками головы, схватив его достоинство двумя руками. Адам кончил мне на лицо.

Моя память в основном визуальна. Прежде всего я запоминаю образы. Я уверена, что пока сосала член Сколда, моим вдохам вторили его стоны. Но сам звук я вспомнить не могу. Адам отступил и рухнул на пол. Ругаясь, чертыхаясь, скуля, сыпля оскорблениями и проклятиями. Он называл меня шлюхой, сукой, лесбиянкой, коровой, глупой проституткой, извращенкой. Поскольку я явно была девушкой образованной, Сколд хотел знать, где я научилась таким распутным, развратным трюкам. Может, меня изнасиловал отец, совратил какой-нибудь распутник или растлил извращенец?

Поскольку я читала Джона Клеланда и Кэти Акер, не дав Адаму прямого ответа, я рассказала ему историю Фанни Хилл, перемежая её с собственными воспоминаниями об учёбе на факультете искусств. Мемуары женщины лёгкого поведения. Кэти поехала в Барнс, Ева оказалась в Ливерпуле. Первая неделя в институте. Вечера знакомств. Вино и сыр. Новички нервничают. Похотливые старые учителя высматривают свежие таланты. Мой сатир подошёл ко мне, ухмыляясь одному ему присущим образом. Исходивший от него запах усиливал чувство отвращения, возникшее при его появлении.

Профессор подсел ко мне. Он глушил вино, при этом взглядом обнажая мою грудь так, что мне было и больно и стыдно. Новички, с которыми я болтала, растворились в толпе, обременив меня непосильной задачей — развлечь этого распутного козла. Сдуру я завела разговор о его картинах. Он уверял, что не может говорить о своих творениях, если я их ещё не видела. Он схватил меня за руку и, толкая, повел в свою мастерскую в другой части здания. Меня пронзил внезапный приступ дрожи, когда я осознала, что мы остались наедине.

Я была так сильно напугана, даже не имея чёткого представления о предмете собственного страха, что опустилась на потрёпанный диван. Я сидела в оцепенении, обхватив колени руками, не подавая признаков жизни, не зная, куда смотреть и когда пошевелиться. Однако в это состояние я впала ненадолго. Монстр присел рядом и без дальнейших церемоний и предисловий обнял меня за шею и с силой притянул к себе, таким образом, заставляя принять (несмотря на мои попытки от него отделаться) свои мерзкие поцелуи, которыми он меня просто засыпал.

Когда я почти потеряла сознание и перестала сопротивляться, он сорвал мои джинсы, открыв своим рукам и глазам тайны моего тела. Я сносила всё это молча, пока воодушевлённый моим страданием и покорностью он не попытался повалить меня на диван, и я почувствовала его руку на своих обнажённых бёдрах. Я быстро сдвинула ноги. Расстёгивая свои грязные твидовые брюки, он пытался раздвинуть мои ноги коленом. Я сопротивлялась и уже начала проигрывать, когда эта скотина остановилась, проклиная собственную склонность к преждевременной эякуляции.

Девственности меня лишил Робин Гудфеллоу. Мои друзья упросили его освободить меня, после того, как меня задержали за пьянство и непристойное поведение. Арестовавший меня констебль презирал культуру. Ему казалось, что я насмехаюсь над ним, когда я сказала, что то, что он принял за пьянку в кабаке, на самом деле было группой студентов-художников, создающих пьющую скульптуру. Серьёзная работа, расчленение прошлого. А теперь представьте себе прекрасного юношу лет двадцати пяти-тридцати, чьи непослушные кудри небрежно спадали на цветущее юное лицо. Таким был Робин Гудфеллоу, помощник адвоката и амбициозный бездельник.

Робин появился в полицейском участке, и меня освободили под его опеку. После того, как я провела ночь в тюрьме, этот голубоглазый Адонис угостил меня завтраком. Яйца, чипсы, бобы, грибы, тосты и помидоры. Всё это мы запили крепким чаем. Потом он отвёз меня в свою квартиру на Токстет. Стены были покрыты жиром от еды, которую готовил Робин. На простынях были крошки. Нетерпение моего спасителя было настолько огромно, что не позволило ему полностью меня раздеть. Он просто стянул с меня трусики после того, как повалил на спину. Полураздетый он ринулся в атаку.

Я жаловалась, что мне больно. Поскольку я училась на факультете искусств, Робину не приходило в голову, что я всё ещё девственница. Я была вынуждена переносить боль с закрытым рукой Робина ртом. Он продолжал двигаться, пока не выстрелил свой заряд. Даже когда Робин увидел, что простыни были забрызганы кровью, он не понял, что разделался с моим дорогим сокровищем, этим запрятанным храмом, который так страстно ищут мужчины, а находят только для того, чтобы разрушить. Заметив пятна на простыни, Робин, посмеиваясь, сказал, что во время менструации оральных ласк я от него не дождусь.

Мы с Робином Гудфеллоу довольно часто ублажали друг друга, нарушая своими криками ночную тишину. Дыхание, исходившее из его рубиново-алых губ, было слаще и чище, чем воздух, который он вдыхал. Каких усилий мне стоило дразнить его, уклоняясь от поцелуев. Совершенно изящная шея соединяла его голову с телом самой идеальной формы и атлетического сложения, в котором таилась вся его мужская мощь, смягчённая утончёнными чертами лица, нежной кожей и полнотой плоти.

На его белоснежной груди алые соски были похожи на бутоны роз. Даже под рубашкой ему было не утаить совершенства своего телосложения, красоты линий, нисходящих от плеч к пояснице, там, где кончается таллия и начинается округлость бёдер, там, где кожа, гладкая, ослепительно белая, сияла глянцем на сочной плоти. По ней при малейшем прикосновении пробегали мурашки, так что рука не задерживалась на одном месте, а скользила сама собой, как будто по отполированной слоновой кости.

Когда понадобились деньги, чтобы расплатиться с долгами, я решила возвести проституцию в ранг искусства. Мартин Хайдеггер, владелец одной из лондонских галерей, не был уверен в том, что я хорошо рисую, но его было легко уговорить выставить мои работы. Он притворился, что его интересует антология. Дасейн. Всё что я знаю наверняка, он почти не давал мне опомниться между половыми актами. Через несколько минут он опять был готов возобновить атаку, к которой вела прелюдия из жарких поцелуев. О не менял тактики и с неугасающим пылом не давал мне заснуть до самого утра.

Продавать любовь было для меня одним из способов бунта против патриархата. Прохожие, покупавшие мои услуги, испытывали экзистенциальное стремление к аутентичности. Они вели образ жизни активных нигилистов, и мне нравилось смеяться над их желанием жить страстно. Взять, к примеру, Жоржа Сореля. Когда я увидела, как его возбуждаю, я распалила его ещё больше, задав несколько элементарных вопросов, таких как «есть ли у него возлюбленная?», «красивее ли она меня?», «смог бы он влюбиться в такую пропащую душу, как я?» Конечно же, краснеющий простачок выполнил моё желание и поселил меня в шикарной квартире.

Альбер Камю был одним из тех типов, что платили огромные суммы за лишение меня девственности. Этот философ, носивший под деловым костюмом колготки, был одним из тех, кого любая женщина назвала бы милым парнем. Мадам из борделя отвела меня к Камю одетую в белый утренний халат. Очень скоро я развязала халат и сняла его. Мой корсет стал следующим препятствием, которое тоже довольно быстро было преодолено. Я осталась в одной ночной рубашке, глубокий вырез которой позволял его рукам и глазам такую свободу, какую они только могли пожелать.

Через мгновение ночную рубашку с меня стянули через голову, и я оказалась голой перед Камю. Философ ставил меня во множество разных поз, указывая на самые красивые части моего тела. При этом он делал лирические отступления в виде поцелуев и того, что сам он назвал возбуждающей вольностью рук, которые по его словам, заставляли всякий стыд улетучиться раз и навсегда. Быстро насытив зрительные и осязательные ощущения, Альбер обнаружил, что сильно возбудился. Он шумно воспользовался тем, что, как он обманчиво предполагал, было моей девственностью, и любовные утехи, как и следовало ожидать, очень долго не давали мне заснуть той ночью.

Другой глупец, воспользовавшийся моей уже измученной от надругательств девственностью, был Жиль Делёз. Его провели в мою спальню поздней ночью в полной тишине и атмосфере таинственности. Я лежала раздетая, дыхание моё участилось от страха, если и не настоящей девственницы, то, по крайней мере, притворяющейся. Это придавало мне смущения и застенчивости, которые от истинных чувств не смог бы отличить и более пристрастный взгляд, чем у этого философа желаний. Так что позвольте обозвать его простаком, что будет довольно мягко по отношению к этому психологически ущербному человеку.

Адам возразил мне, что эти «автобиографические» зарисовки просто описывали моё «падение» в проституцию и не давали никакой теоретической основы для того, чтобы считать эту деятельность искусством. Я процитировала знаменитую сноску из «Манускриптов 1844 года». Проституция — это лишь отдельное проявление общей проституции рабочего класса, и поскольку в эти отношения втянута не только проститутка, но и тот, кто вынуждает её этим заниматься — причём последний вызывает ещё большее презрение — капиталист и т.д. тоже попадает под это определение. Сколд высокомерно отмахнулся от этой цитаты, заявив, что Маркс никогда не хотел, чтобы это было напечатано. Я отплатила ему «Коммунистическим Манифестом».

Буржуазная болтовня о семье и образовании, о священной связи между родителями и детьми, становится тем смешнее, чем больше Современная Промышленность приводит к разрыву семейных связей у пролетариата, поскольку их дети становятся простыми инструментами торговли и труда. «Но вы, Коммунисты, создали бы общее владение женщинами», — хором кричит буржуазия. Буржуа видит в своей жене только лишь инструмент воспроизводства. Слыша о том, что инструменты производства сделают общими, он приходит к выводу о том, что и женщин тоже сделают общими.

Он даже и не подозревает, что истинная цель — перестать расценивать женщин, как инструмент воспроизводства. Что может быть более нелепым, чем праведный гнев буржуазии, направленный против общего владения женщинами, открытое и официальное существование которого они приписывают коммунистическому режиму. Коммунистам нет нужды провозглашать общее владение женщинами, оно существует с незапамятных времён. Нашим буржуа не достаточно иметь в своём распоряжении жён и дочерей пролетариев, не говоря уже о простых проститутках, самое большое удовольствие им доставляет соблазнение жён друг друга.

Буржуазный брак на самом деле является системой общих жён, и, таким образом, Коммунистов можно упрекнуть только в том, что они всего лишь хотят лицемерно скрываемое общее владение женщинами сделать открытым и узаконенным. В конце концов, само собой разумеется, что запрет нынешней системы производства приведёт к исчезновению его побочного продукта — общего владения женщинами, а, следовательно, и к исчезновению проституции, как публичной, так и приватной. Сколд опроверг этот манифест, навеянный Энгельсом, назвав его одной из этих левых уловок, которая даже и не стоит серьёзного рассмотрения.

Я парировала цитатой о проститутках Чарльза Лудона, взятой из «Манускриптов 1844 года». В среднем эти создания после начала своей греховной карьеры живут лет шесть-семь. Чтобы количество проституток постоянно было равно шестидесяти-семидесяти тысячам в трёх королевствах, каждый год в профессию должно вступать восемь-девять тысяч женщин, или 24 — каждый день, в среднем — одна в час. И если те же пропорции соблюдены во всём мире, то всего должно существовать полтора миллиона таких женщин.

После того, как Сколд раскритиковал коммунизм в той форме, в которой он уже существовал, я ответила, что Советский Союз был, по сути, капиталистическим государством, а организационные принципы большевизма — типично анархистскими — более того, существовавшая демократия оставляла желать лучшего. Тогда Адам принялся защищать Тони Блэра и новых лейбористов. Я парировала изменённым отрывком из «Настоящего Социалиста». Новые лейбористы сбросили всю вину со всех индивидов и перенесли её на общество, которое неприкосновенно. Così fan tutti [1], теперь надо просто дружить со всем миром.

Отличительная черта проституции, а именно то, что это самый наглядный пример эксплуатации (ей подвергается тело человека) пролетариата буржуазией, тот аспект, в котором «героическое страдание» с его бедняцким привкусом морали терпит поражение, и в котором разгорается страсть, классовая ненависть, жаждущая мести, — этот аспект неведом новым лейбористам Тони Блэра. Эти козлы, напротив, оплакивают в проститутках потенциальных продавщиц и жён мелких ремесленников, которых патриархи больше не могут восхищённо называть «шедеврами создателя», «красотой, не тронутой грехом», «цветками, источающими аромат самых священных и добрых чувств». Pauvre petite bonhomme! [2]

Адам снова высказал убеждённость в том, что у меня нет литературного чутья, что всё моё внимание сосредоточено на второсортных текстах девятнадцатого века. Он хотел пресечь то, что ложно принял за поток моих доводов, предположив, что моим следующим шагом будет попеременное цитирование из Генри Мэйхью и Энгельса, поскольку я ещё ничего для себя не почерпнула из «Состояния рабочего класса в Англии». Я сказала, что Мэйхью для меня недостаточно стар. Вместо того чтобы зомбировать привидения, я хотела провоцировать новые битвы и возродить революционный дух, руководствуясь примерами давно умерших поколений.

Сколд заметил, что «Анатомия меланхолии» Роберта Бартона помогла бы здесь лучше, чем отрывки из Маркса. Когда остальные средства исчерпаны, и сами по себе существовать не могут, их последняя надежда — проститутки, держательницы публичных домов, любовные эликсиры и приворотные зелья. Последние истощают и одаривают болезнями мужчин, если те забывают об осторожности. А эти сводни — повсюду, и их так много, что, как говорили о старом Кротоне, здесь все люди делятся на тех, кто заманивает и кого заманивают. Это можно сказать обо всех наших городах, так много в них опытных хитрых сводней.

Помимо того, сводничество стало искусством, или либеральной наукой, как называл его Люциан; ив нём столько трюков и тонкостей, так много нянек, старух, пособников, курьеров, попрошаек, врачей, монахов, проповедников заняты в этом деле, что не хватит чернил, чтобы их всех перечислить. Трёх сотен четверостиший не будет достаточно, чтобы изложить в них сказание об этом распутстве. Оккультные средства, стеганография, полиграфия или магнетическое чтение мыслей, которое, кстати, Кабеус Иезуит считает волшебным, но лживым, все эти средства настолько хитроумны, что противостоять им не сможет ни ревность Юноны, ни затворничество Данаи, ни всевидящее око Арго.

Поскольку я знала, что будет дальше, то оборвала Сколда, прежде чем он начал потчевать меня очередной сектантской речью. Взамен я предложила «Очерк о Лондоне» Джона Стоу, как более достойный предмет обсуждения. К сожалению, описывая Бишопсгейт и Шордич (Северсдич), он не пишет о проституции в этих районах. Однако, он поднимает эту тему, говоря о Бридж Уорд Визаут, грубо говоря, это сегодняшний район Бароу, тогда являвшийся частью Суррея. Перечислив пять местных тюрем и несколько известных домов, Стоу переходит к интересующей нас теме.

На западном берегу, недалеко от медвежьих садов, где охотились на этих зверей, был расположен Борделло, или Стьюз — район публичных домов. Восьмым парламентом Генриха II было предписано, что все дома терпимости должны оставаться в этом поместье, согласно старой традиции, которая появилась ещё в незапамятные времена. Согласно этим обычаям на фасадах публичных домов, выходящих на Темзу, были нарисованы знаки: Голова вепря, Скрещенные ключи, Пистолет, Замок, Журавль, Шляпа кардинала, Колокол, Лебедь и т.д.

Из достоверных источников известно, что проституткам запрещалось ходить в церковь, пока они продолжали свой либеральный образ жизни. Они также были лишены привилегии захоронения по христианским обычаям, если перед смертью не смиряли свою плоть. За воротами церковного двора был кусочек земли, называвшийся Обитель одиноких женщин. Там хоронили этих заблудших овец. В 1546 году публичные дома Саутворда потеряли свои привилегии и перестали быть таковыми. По указу короля обитатели этих зданий должны были подчиняться всем строгим законам, которые действовали в его полицейском государстве.

Меняя тему разговора, я спросила у Сколда, почему он заинтересовался проституцией. Рассказанная им история была литературным отзвуком, вымыслом, источник которого был предельно ясен. Адам утверждал, что, однажды гуляя по улицам Лондона в поисках психогеографических удовольствий, он увидел старую продавщицу цветов. Он спросил торговку, где можно переночевать. Приятно удивлённая его глупой учтивостью, она пообещала предоставить Сколду тёплую постель. Вскоре она затащила этого простака в публичный дом, где его сразу же окружили обнажённые девушки.

Такие трюки проделывают повсеместно. В восточной части Лондона одно время некоторые мужчины были сутенёрами собственных жён. Я налила бурбона и вспомнила о «Дитя Яго» Артура Моррисона. Действие там происходит в трущобах, которые снесли сотню лет назад, чтобы возвести на их месте район, в котором я теперь живу. В этом романе Моррисон описывает, как женщины заманивали клиентов в Олд Никол, где их мужчины уже выжидали возможности обчистить этих ублюдков. Сколд вздрогнул, когда я спросила, не били и не обкрадывали ли его проститутки.

Первая книга Моррисона, сборник новелл под названием «Жестокие уличные истории», вызвала сенсацию. Я по праву должна обратиться к рассказу, который сделал Моррисона флагманом литературного реализма. «Лизрант» описывает события, которые превращают фабричную девушку в проститутку, торгующую собой на Коммершиал Роуд. После убийств, совершённых Джеком Потрошителем, легко понять, почему эта трагическая история вызвала такой интерес. Однако, что касается «Жестоких уличных историй», я предпочитаю рассказ «Сообщество Красной коровы». Эта сатира, ниспровергающая анархизм, описывает, как Уайт-чепельские преступления нагоняют страху на мнимого нарушителя общественного спокойствия.

Адам презрительно усмехнулся, сказав, что хватит с него второсортных писак. Он хотел поговорить о человеке, которого считал величайшим романистом. Он хотел говорить о Диккенсе. Я Диккенса читала. Я читала его до тошноты, и ему не стоило больших усилий вызвать у меня рвоту. Диккенс даёт полное описание тех, кого злобно называет падшими женщинами, в «Дэвиде Копперфилде». Читая эту книгу, трудно с первой страницы не замечать её недостатки и почти невозможно, заканчивая чтение, не проникнуться огромнейшей неприязнью к автору. В конце концов, «Дэвид Копперфилд» — одна из самых автобиографичных диккенсовых работ.

История — хотя вряд ли историей можно назвать этот затянутый роман, в котором персонаж вроде мистера Макобера может из тунеядца превратиться в судью одним лишь росчерком пера Диккенса — так вот, эта история повествует о том, как жизненные трудности никак не отражаются на герое, наградившем роман своим именем. Это рассказ от первого лица, и Диккенс (поскольку Копперфилд — это Диккенс) считает, что если он представит себя невинным оптимистом, то читатель найдёт его очаровательным и милым. Всё это только вызывает раздражение, а нравоучительный тон показался бы комичным, если бы у Диккенса было чувство юмора.

В «Дэвиде Копперфилде» Диккенс наиболее явно выражает свое отношение к проституции, чем в любом из других своих романов. Но Диккенс — рот которого набит золой — неспособен чётко сформулировать, кем же стала маленькая Эмили. Чарльз Копперфилд (или Дэвид Диккенс — называйте, как хотите, этого сладкоречивого рассказчика) прибегает к грубой косвенной речи рыбака, чтобы сообщить читателю о судьбе, которая подстерегает рабочих девушек, соблазнённых «старшими подругами». Диккенс, конечно же, предлагает семью в качестве спасения от такого «падения», но между строк тут читается: слуги должны знать своё место.

Крошка Эмили приезжает в Лондон. Она раньше здесь никогда не была. Одна. Без единого пенни. Такая хорошенькая. Почти в тот момент, как она оказалась в городе, вся такая несчастная, она нашла, как ей казалось, друга. Приличная женщина заговорила с ней о шитье, которым она занималась с детства, сказала, что найдёт ей много такой работы, даст ей ночлег и выспросила всё о её семье. И когда дитя моё оказалось над пропастью, верная своему слову, Марта спасла её.

Горький опыт Марты подсказывал ей, куда смотреть и что делать. Бледная, она торопливо вошла к Эмили, когда та спала. Она сказала ей восстать из того, что хуже смерти. Обитатели этого дома хотели её остановить, но с таким же успехом они могли пытаться остановить морские волны. Марта сказала им, что она призрак, явившийся для того, чтобы вызволить Эмили из её открытой могилы. Она как будто не слышала, что они ей говорили. Она провела средь них моё дитя и вызволила её живую и невредимую из этой преисподней!

Этот отрывок, эта фантастическая речь, такая пламенная и одновременно бессодержательная — это недооцененная кульминация диккенсовой попытки принять мировоззрение побеждённого класса во имя празднующей триумф буржуазии. Диккенс не понял того, что, перенимая элементы аристократической культуры, буржуазия одновременно их изменяла. Деньги заменяют честь, и стыд становится понятием относительным. Острые моменты в работах Диккенса, а таких моментов не так уж и много, исходят из его желания переписать сценарий легко выигранных сражений, в которых буржуазия уже оказалась триумфатором, хитро прибегнув к холодной логике денежных отношений.

Дом, в котором крошка Эмили, в конце концов, находит убежище, когда-то был неплох, но его старинную деревянную отделку давно отодрали. Для Диккенса это всё равно, что брак обнищавшей старой дворянки с плебеем-попрошайкой, где каждый из участников нелепого союза сторонится друг друга. Так было и будет у Диккенса. Всё, что он мог, это попытаться сохранить то общество, которое было прогнившим до основания. Как реформатор он был реакционером: модели, с которыми он работал, вышли из прошлого, из эпохи Средневековья.

Я налила ещё бурбона и напомнила Адаму, что больше всего меня интересовало соотношение количества и качества, и то, как это отражено в искусстве преступления. Не все мои рассказы были вымыслом. На самом деле, большинство из них были взяты из жизни, хотя многие были тщательно подобраны из чужого опыта. В конце концов, уличные девушки тоже говорят о работе. Одна моя подружка была родом из шотландского города Абердина. До приезда в Лондон Сара успела поработать на всех закоулках местного района красных фонарей: от абердинского порта до живописной рыбацкой деревушки Футди.

Ближе к порту расположены отели, посещаемые моряками и ночными бабочками. Однажды, после того, как Сара провернула дельце в одном из таких заведений, кто-то схватил её прямо в коридоре. Нападавший замаскировался, надев на голову бумажный пакет с прорезями для глаз и рта. Он изнемогал от желания трахнуть проститутку бесплатно. Затащив Сару в комнату, он попытался её изнасиловать, но она отбилась и побежала к бару, а там кто-то вызвал полицию.

Сара знала, что напали на неё на пятом этаже, но не имела представления о том, в какой комнате жил напавший на неё человек. Разгадка была найдена рядом с отелем. Неудавшийся насильник выбросил бумажный пакет, который использовал для конспирации, из окна собственной комнаты, и поскольку ночь была безветренной, гротескная маска лежала прямо под его логовом. Копы сработали на редкость аккуратно, поскольку давно уже пытались положить конец участившимся нападениям на местных проституток. Похититель Сары отправился на нары, а она получила компенсацию за причинённые ей телесные повреждения.

Потом я рассказала, как сама обманула богатого брокера, который свои пятничные вечера проводил в компании шлюх с Ист-Энда. Этот человек уже пресытился разными удовольствиями. Избиение девчонок его больше не возбуждало. Он хотел чего-то более экстремального. Ему не терпелось изнасиловать суку, любую суку, но он боялся позора быть пойманным. Я не была лично знакома с этим милым джентльменом, но придумала оригинальное решение этой головоломки. Секс не противоречит закону, если на занятие им было дано согласие. Женщину, которая в принципе не прочь, но согласие дать не может, можно насиловать без всякого риска.

Подруги послали ко всем чертям моё университетское образование. Они сказали, что я говорю загадками. Я объяснила, что умственно отсталая женщина с интеллектом пятилетнего ребёнка будет неспособна согласиться на секс. По закону такая женщина не может отвечать за свои поступки. Мои единомышленники пожаловались, что никаких лунатиков не знают. Я успокоила их, сказав, что любая неизвестная этому джентльмену женщина может притвориться отсталой. Поскольку этот парень был знаком со всеми присутствовавшими кроме меня, друзья с превеликим удовольствием выбрали на эту роль moi.

Распутник был очень рад предложенной схеме изнасилования. Настолько рад, что захотел сделать надругательство над слабоумной чем-то совершенно особенным. Короче, меня должны были отвезти в его логово в Эссексе, где он хотел трахнуть меня на своём скрипучем супружеском ложе, пока его жена была на вечернем молебне в Челмсфорде. Мы (то есть я и две проститутки в роли сводниц) решили как следует оторваться. Мерзкий тип жил в Дэнбери, так что ранним утром мы отправились в близлежащий городок Мэлдон.

Исторический город. Вот это пробудило интерес в моём собеседнике, поскольку он знал, что название этого места было искажённым англосаксонским словом Маэлдум, что означало крест на вершине горы. Адам никогда не был в этом городе, но знал, что в нём произошла известная битва при Мэлдоне, в которой граф Бритнот потерпел поражение от датчан в 991 году. Это событие описано в самой ранней из сохранившихся саксонских эпических поэм. Одного Адам не знал. Восхитительный Мэлдон в 1171 получил Королевскую хартию и в восемнадцатом веке был вторым по величине городом в Эссексе.

Адам захотел, чтобы я описала этот город. Я сделала это, перечислив магазины, которые я там увидела. Магазин велосипедов. Ресторан «Франсин». Идеальные «Телефоны». «Дэймон» (женская одежда). Мясная лавка «Анселлс». «Всё для особняка». Страховое бюро «Формост». Церковная утварь. Шафрановая чайная. Агентство недвижимости «Эбботс». «Рыба и чипсы Уиллерс». Агентство недвижимости «Тэйлорс». Строительная компания «Эллайеннс и Лестер». Агентство недвижимости «Лэндмарк». «Точная Графика». Турагентство «Уорлд Чойс Трэвел». Отель «Синий Вепрь». «Старая Цирюльня» (парикмахерская). Лекарства и косметика «Ноэль». Электроприборы «Кэнтелек». «Джонатан Вайн» (мужская одежда). «Первая Платформа» (женская одежда). «Дом Бена» (музыкальный магазин). Говорящие цветы. «Кит Рум» (спортивный магазин). «Оригинальные подарки».

Адам сказал, что моё описание Мэлдона прозаично. Я ответила, что оно могло получиться научным, если бы я успела добавить ещё несколько предприятий, таких как «Митчелл» или адвокатская контора «Колкетт и Койли». Находясь в пятидесяти милях от Лондона, Мэлдон избежал тысячи недостатков пригорода. Гости города стремились посетить устье Блэкуотера, отсюда избыток ресторанов и мелких забегаловок.

Ассортимент секонд-хендов меня нисколько не вдохновил, но «Олд Букс» оказался вполне приличным букинистическим магазином. В общем, денёк удался.

На дело я со своими единомышленниками отправилась после сытного обеда, интенсивного шоппинга и прогулки по набережной. Адаму было вовсе не интересно, что крепость времён железного века, известная как Денберийский лагерь поднимается на 111 метров над уровнем моря. Я просто сказала ему, что мы оставили машину подальше от дома того извращенца. Когда мы подошли к парадной двери, я заорала, что хочу мороженое, и сунула в рот большой палец. Эту роль было не так уж и трудно играть, и извращенец заплатил пять тысяч фунтов наличными за секс с совершенно слабоумной, как ему казалось, женщиной.

Я налила ещё бурбона и не стала говорить, что заметила, как возбудился Адам во время моего рассказа. Подозреваю, что именно это заставило его прервать мою попытку дать исчерпывающее перечисление всех коммерческих предприятий Мэлдона. Это топографическое описание, несомненно, его возбудило. Как известно, что угодно может принять эротический налёт посредством ассоциативной связи. Поэтому, в данном случае предметы потребления как бы рекламировали капитализм, что в результате привело к прямой ассоциации секса с шоппингом. И в самом деле, рыночные механизмы заставляют нас почувствовать эту связь.

Когда я напьюсь, мои мысли часто перескакивают с одной темы на другую. Поэтому я не удивилась, обнаружив, что размышляю о беспрестанно повторяющемся возвращении к образам проституции в антикапиталистических рассуждениях. В связи с этим я упомянула газетный отзыв на текст, написанный полицейским шпионом по имени Ходд, в котором Маркс отметил: «Огромное количество макияжа и пачули, под которыми проститутки пытаются спрятать наименее привлекательные аспекты своего существования, находят свой литературный аналог в воодушевлении, которым де ля Ходд приправил свой памфлет». Адам заткнул уши.

Адам продолжал закрывать уши, пока я цитировала по памяти (могу добавить, что когда я пьяна, моя память ведёт меня странными дорогами) известный отрывок из «Восемнадцатого Брюмера», в котором Маркс описывает люмпен-пролетариат. Разорившиеся развратники с сомнительными средствами к существованию и сомнительным происхождением, нищие отпрыски ищущих приключений буржуа, бродяги, солдаты в отставке, выпущенные из тюрем заключённые, бежавшие с галер рабы, мошенники, шарлатаны, карманники, жулики, картёжники, сутенёры, хозяева борделей, привратники, литераторы, настройщики, старьёвщики, шлифовщики, жестянщики, попрошайки — короче, вся та неопределённая разрозненная масса, мотающаяся туда-сюда, которую французы называют богемой.

Тот факт, что бежавшие с галер рабы являются частью богемы, веселит меня своей нелепостью, и хотя это явное указание на то, что данный отрывок нельзя воспринимать буквально, однако включение в этот список жестянщиков показывает, что Маркс был способен на низкие и абсурдные предрассудки. Кроме того, я думаю, что рядом с привратниками оказались бы и таксисты, если бы Маркс писал сегодня, поскольку многие водители казённых машин — бывшие полицейские с расистскими взглядами. Я сказала об этом Адаму, который как раз вынул пальцы из ушей, чтобы взять бокал с бурбоном, и оказался сбит с толку моей репликой.

Я добавила, что со свойственным ему апломбом Диккенс однажды написал: «Какую интересную книгу мог бы написать наёмный экипаж». Автобиография разбитого наёмного экипажа, несомненно, была бы не менее забавной, чем автобиография старого неоригинального драматурга; а сколько историй может рассказать экипаж о своих путешествиях. Сколько историй о разных людях, которых он перевозил по делу, для удовольствия или в горе. И как много грустных историй об одном и том же человеке в разные периоды времени. Деревенская девушка, вычурно одетая женщина, пьяная проститутка, расточительная развратница, воровка.

Не говоря Адаму, что я руководствовалась спонтанной ассоциацией с собирательным образом знакомых сводней и хозяек борделей, я перешла к другой теме, вспомнив текст 1848 года из книги «Классовая борьба во Франции». (Я, конечно, знаю, что Александр Герцен тоже писал о тех событиях, но я не могу воспринимать всерьёз этот фельетон «С другого берега», стоящий в одном ряду с банальной писаниной Диккенса.) Возвращаясь к Марксу и «Классовой борьбе во Франции» и с трудом пытаясь произносить слова внятно, я объяснила, что в этом тексте говорится о том, что за Луи Наполеоном стояло общество беспорядка, проституции и воровства.

Я не забыла, что в этой статье Маркс взывает к образам проституток, чтобы вынести приговор эстетству. Не настоящему Парижу, а Парижу праздному, кишащему лакеями, мошенниками, литературной богемой, кокетками. Гражданская война для них всего лишь приятное развлечение. За схватками они наблюдают в телескопы и клянутся собственной честью и честью своих шлюх, тем, что это представление поставлено гораздо лучше, чем предыдущие. Павшие на поле брани были по-настоящему мертвы; в криках раненых не было фальши; к тому же всё происходящее было пронизано дыханием истории.

Проза Маркса часто громоздкая и неуклюжая, но в ней есть и своя поэзия. Маркс воплотил в себе и лучшие, и худшие черты своей эпохи. Но Адаму было неинтересно. Он хотел, чтобы я возбудила его рассказами о том, как я работала проституткой. Тогда я рассказала ему историю, пронизанную литературной традицией, которую он не узнал, поскольку она предшествовала работам Сэмюэля Ричардсона. Она брала начало у Томаса Нэша и Роберта Грина и сквозь «Раскрытый леди обман» Фрэнсиса Керкмана попадала к Даниелю Дефо. Под её влиянием оказались даже такие благочестивые творения, как «Ночной путник, или вечерняя прогулка в поисках распутных женщин» Джона Дантона.

В Гайд-парке давали бесплатный джазово-блюзовый концерт, на который я пришла с целью втереться в общество состоятельных людей. Я вошла в пивную палатку; дело это было незначительное и ни к чему не вело, пока один хорошо одетый бизнесмен под влиянием выпитого алкоголя не начал оживлённую беседу со всеми присутствовавшими, в ходе которой он выделил меня из общей массы и удостоил особого внимания. Он сказал, что заплатит за мою выпивку, и сдержал слово, что позволило ему продолжить общение со мной.

Он очень долго со мной говорил, а потом, наконец, вытащил из этой палатки, и мы пошли через парк на Оксфорд-Стрит. Держась за руки, мы говорили на тысячу тем поверхностно и без какой-либо цели. В конце концов, бизнесмен сказал, что очарован моим обществом, и спросил, осмелюсь ли я проехаться с ним в его машине с личным шофёром. Парень убеждал меня, что он человек чести и не допустит ничего неприличного. Я немного поломалась для вида, но, заставив его упрашивать меня подольше, в конце концов, согласилась.

Сначала я не представляла, что задумал этот джентльмен, но вскоре я поняла, что, перебрав алкоголя, он жаждал продолжения банкета. Его шофёр отвёз нас в ресторан в Найтсбридже, где мой кавалер угостил меня ужином, а сам пил без остановки. Он и меня уговаривал выпить, но я отказалась, сказав, что начинаю возбуждаться, и если он был мужчиной, способным меня удовлетворить, то я хотела бы это запомнить. Как только я закончила с едой, он попросил счёт, расплатился кредитной карточкой и быстро повёл меня в свою машину.

Он ласкал меня в машине, но не пошёл дальше этого на заднем сидении, где нас мог видеть его водитель. Шофёру было приказано остановиться возле дома, где нас проводили в одну из комнат с кроватью. Здесь бизнесмен начал вести себя со мной всё более свободно, пока постепенно я не согласилась на всё. Так что, короче говоря, он делал со мной всё, что хотел. Всё это время он также много пил, и где-то около одиннадцати мы вернулись в машину.

Изрядное количество выпитого и движение машины сделали бизнесмена готовым снова проделать то же, что он только что делал, но теперь на глазах у водителя. Уверенная в своей победе, я ему отказала. Вместо этого я заставила его положить голову мне на колени, где уже через пять минут он заснул. Поскольку зеркало заднего вида было предназначено для того, чтобы видеть машины позади нас, шофёр не мог разглядеть, что происходило ниже уровня моей груди, не обернувшись. Поэтому я была уверена, что он не увидит, как я обыскиваю моего распростертого кавалера.