Помоги проекту - поделись книгой:
Хейердал-старший купил и унаследовал несколько усадеб и «приютов». Больше всего любил он домик в Устаусет, где многие выстроили себе дачи и всегда можно было встретить знакомых, весело провести время. Госпожа Алисон предпочитала другой домик, на берегу озера Хурншё, в горах за Лиллехаммером. Природа здесь отвечала ее вкусу: много воздуха, огромное небо, уходящие вдаль длинные гребни с вереском и карликовой березкой, мерцающие озера и широкие плато, в голубой дали — дикие массивы Ютунхеймен и Рондане с шапками вечного снега и льда.
Туру было всего пять лет, когда он впервые попал на Хурншё. Этот уголок в горной глуши сыграл для него большую роль. Из года в год он приезжал туда на лето. Один раз ему разрешили переночевать с товарищем в палатке возле домика. Это было настоящим событием для мальчишек. От волнения они никак не могли уснуть. Из далекого леса внизу доносились голоса ночных птиц и зверей. Ветер тряс палатку, и казалось, кто-то бродит поблизости.
Незабываемой была ж первая ночь, которую ребята провели под елью без палатки. Как хорошо в лесу! Люди явно потеряли что-то важное: живут в коробках, дышат дымом и пылью вместо лесного и горного воздуха…
Однажды летом в горы пришел человек с котомкой за плечами, а больше у него почитай что ничего и не было. Звали его Ула Бьёрнебю. Этот загорелый, закаленный житель гор был удивительно жизнерадостен, несмотря на перенесенные невзгоды. Еще недавно он жил в доме богатого лесопромышленника в одном из городов Эстланна. Вышло так, что семья разорилась. Взяв самое необходимое, Ула ушел в горы, чтобы заняться охотничьим промыслом. В долине к востоку от Хурншё он поселился в старой овчарне с земляным полом. Вдоль стены между нижним бревном и полом был лаз для овец. В углу овчарни на камнях стоял железный котел. Здесь Ула стряпал. Самодельный стол да две табуретки — вот и вся обстановка. Спал Ула круглый год на высокой полке, укрываясь овчинами и одеялами.
Сюда Тур и его мать пришли во время одной из своих дальних прогулок. Оба были сразу очарованы этим необычным человеком. Для Тура он был олицетворением Тарзана, для госпожи Алисон — веселым любителем приключений с неистощимым запасом историй из жизни животных. Ула рассказывал про свое охотничье житье-бытье, показывал, как вырезает из причудливо изогнутых сучьев красивые миски и чашки.
И случилось нечто совсем неожиданное: четырнадцатилетнему Туру разрешили провести лето с Улой и помогать ему. Тур своими глазами увидел, как городской человек из культурной семьи сумел сжиться с природой настолько, что лес и горы стали для него таким же домом, как для зайца и лося.
Впервые в жизни Тур по-настоящему трудился. Он много ходил, таскал груз, но не показывал виду, что ему тяжело, даже тогда, когда от усталости подкашивались ноги. Если они в ночь ловили рыбу, то потом день отсыпались тут же на плоском камне.
Ула Бьёрнебю научил его читать следы в траве, объяснял, что означает приставший к коре кусок шерсти, как укрыться от непогоды. Позднее Тур не раз говорил, что наука, которую он прошел у Бьёрнебю, была едва ли не самой важной для его воспитания.
Горы стали для Тура символом свободы. Здесь он проводил летние каникулы, лучшее время года. Нагорье было огромной площадкой для игр, куда ни повернись — ждут приключения. Горные плато с их скудной почвой, где рощицы белоствольных берез уступают место можжевельнику и жмущейся к склону карликовой березке, скромным цветочкам и камням с париками из серого, зеленого, желтого лишайника, — это была подлинная Норвегия, его Норвегия. Острые пики в мглистой дали, лесные долины и сверкающая полоска реки далеко внизу, будто в подземном мире… А здесь наверху прыгают на камнях козы, звенят колокольчиками коровы, щебечут пичуги и ветер врывается в благоухание согретых солнцем цветов. Здесь было его царство — уединенные горные фермы с посеревшими стенами и дерновыми крышами.
Из горного царства он каждый год возвращался в свой город на берегу Ослофьорда. Ларвик олицетворял осень и зиму, серые дни и школьную лямку. Разве мог он сравниться с нагорьем — миром света, приволья, приключений. Я никогда не поднимался так высоко в горы, и мне мой город представлялся иначе: солнечные улицы взбегают, петляя, на косогоры; бук, ель и сосна подступают к домам; футбол, пропеченный солнцем белый пляж. И порт — ворота в большой, неведомый мир. Тур соглашался: последнее в самом деле немалый плюс. И он это когда-нибудь использует — когда начнет свои путешествия, отправится в чужие неизведанные края. Но ведь все уже открыто, возражал я. Африка перестала быть Черным континентом. Австралия давно нанесена на карту. Только в бассейне Амазонки есть еще малоисследованные места, но и эту область не назовешь совсем неизвестной.
— Открытия могут быть не только географическими, — ответил Тур. — На свете есть еще много загадок, например, загадка острова Пасхи.
Честное слово! Он так и сказал, я по сей день слышу эти слова.
Конечно, мы говорили и о девушках. Кино и иллюстрированные журналы тогда еще не принялись выколачивать прибыль из молодежных проблем и вопросов пола. Девушки нас привлекали, но мы страшно смущались, Тур особенно, он дико боялся, как бы кто не подметил его интерес к ним.
Несомненно, тут сыграла роль его мать, хотя она, наверное, не подозревала об этом.
— Что вы, Тур равнодушен к девушкам, — говорила она. — Его занимает только зоология.
Слыша это снова и снова, Тур и сам в конце концов решил, что неудобно признаваться, насколько больше занимают его девушки, чем зоология. Они были эфирными созданиями из другого мира. Вот его тогдашний идеал: девушка должна быть красивой, сердечной и справедливой. Больше того, естественной и простой: она не должна красить губы, делать маникюр. Нелепо пытаться приукрасить то, что дано тебе самой природой.
В вопросах веры на него сильно влияли взгляды матери. Он допускал, что есть вещи, непостижимые для разума, но священники, ритуалы, псалмы и церковные службы — все это надуманно, искусственно. Только в причастии осталось что-то исконное, правда с оттенком жертвоприношений и людоедства, который ему казался отвратительным. Он упорно, упрямо говорил об этом.
От религии был всего один шаг до вопроса, который смолоду занимал мысли Тура и побудил его принять очень важное решение. Прелесть горного приволья, наполовину религиозное преклонение перед природой и животным миром, мелкие огорчения, которые никого из нас не минуют, чувство одиночества, сложные домашние обстоятельства — все это заставило его усомниться в тощ, что цивилизация — благо для человечества. Что в ней ценного? Со временем эта проблема стала для него одной из главных.
В эти годы Тур часто был предоставлен самому себе. Мать занималась своими делами, отец постоянно разъезжал, товарищи по школе увлекались тем, что его не интересовало. В эту пору он и открыл мне свою душу. Мы убедились, что на многое смотрим одинаково, оставаясь при этом достаточно несхожими, чтобы нам было, о чем поспорить. Я увлекался музыкой. Тур тоже ее любил, но изучать не хотел. Ему были важны вызываемые музыкой чувства, а не техника и теория. Еще равнодушнее относился он к литературе. Стихи до него не доходили, романы он считал суррогатом жизни. Когда мать советовала ему почитать Гамсуна или Ундсет, он с апломбом молодости возражал, что не хочет подвергаться влиянию чужого вымысла. Лучше самому узнать жизнь, причем узнать, тесно общаясь с природой.
В девятом классе мысли Тура о контрасте между природой и цивилизацией начали складываться в мировоззрение. Он постоянно говорил о «возврате к природе». Мозг современных людей набивается до отказа не столько собственными наблюдениями, сколько тем, что преподносят книги, газеты, журналы, радио и кино. А в итоге — перегрузка мозга и ограниченная способность к восприятию. Человек нецивилизованного мира нагружает мозг только повседневными наблюдениями, познает лишь то, что черпает из собственного опыта и устных преданий. Поэтому ум такого человека всегда остер и открыт для нового, его инстинкты не приглушены, все чувства в нем живы.
Конечно, проблема эта сложная и многогранная. Чтобы понять недостатки и пороки цивилизации, их нужно видеть со стороны. Члены нашего общества сами не могут судить, хорошо или плохо то, что ими создано, для этого надо иметь, с чем сравнивать. Цивилизация все равно, что полный дом людей, которые никогда не выходили за дверь. Никто из них даже не знает, как выглядит дом, в котором они живут. Кто-то должен решиться и выйти из дома, чтобы рассказать другим, каков он. Кто-то должен быть первым.
Впервые я заметил в Туре нерешительность, когда он говорил о своих планах на будущее. Может быть, он и не остановится на естествознании. Может быть, ему суждено выйти за дверь и увидеть то, чего никто не видел.
Чем старше становился Тур, тем яснее ему было, что между родителями происходит что-то неладное. Отец все реже показывался дома и наконец вовсе уехал из Ларвика. Было сказано, что он едет отдыхать в Устаусет, но на самом деле вышло иначе. Пока госпожа Алисон жила в старом доме, он туда больше не возвращался. Без ведома Тура родители договорились разойтись. Оба старались держать это в тайне, и до юридического развода не дошло, они щадили сына. Конечно, Тур был огорчен, но все развивалось так медленно, так постепенно, что этот исход не оказался для него ударом. И ведь он привык, что отец все время разъезжает. Поняв, что отец уже не вернется, Тур старался использовать каждую возможность, чтобы повидаться с ним.
В год окончания Туром школы в комнатах дома было тихо, грустно и тоскливо. Но как раз этот год был богат яркими и интересными событиями, которые помогли Туру справиться с одиночеством и грустью. Все мы независимо от успеваемости предвкушали праздник окончания школы, эту пору короткого, но бурного цветения, когда мы превратимся в красные цветы в довольно бесцветном городе. Нам предстояла куча дел. Надо было подготовить выпускную газету, поставить школьное ревю. Как всегда в таких случаях, Главная тяжесть легла на плечи нескольких энтузиастов. Среди них были Тур и я, и, конечно, это отразилось на нашем аттестате. Весь учебный год мы во сне и наяву, за столом и в классе думали и говорили только о ревю. Чуть не каждый день собирались на важные совещания и я почти все вечера проводил в комнате Тура, уютной «берлоге» со светлой мебелью, рядом с которой выделялась ярко-красная обивка кушетки. В этой комнате я — самый длинный в классе — под влиянием временного умопомрачения поддался на уговоры исполнить «Умирающего лебедя». И здесь же Тур однажды вечером поборол свою робость и предложил сыграть главную роль — роль знаменитого профессора Пикара, возносящегося к небесам в пивной бочке, в пьеске, которую написал он сам. Тур на подмостках! Тур перед тысячами глаз! Невероятно.
Отзывы на ревю были блестящие. Никогда еще городские газеты не употребляли таких эпитетов. Для нас, выпускников, было сенсацией то, что Тур выступил и проявил несомненные способности в амплуа комика. Мы знали, чего ему это стоило. Но для самого Тура эта победа была куда важнее, чем мы тогда подозревали. Для него это было испытанием, после которого он стал другим человеком. Застенчивость его не покинула, но отныне он не так сторонился людей и прочно вошел в нашу компанию.
В ту весну мы все вместе выезжали на праздники выпускников в соседние города. И заметили, что Тур чувствует себя куда свободнее, чем прежде. Он дольше всех гулял по ночам, иногда до рассвета. Девушки начали поглядывать на него. На вечерах не раз случалось, что какая-нибудь девушка выбирала Тура себе в кавалеры и давала ему понять, что если он мужчина, то должен ее проводить домой после танцев. Конечно Тур был мужчиной, но он всегда изыскивал способ призвать меня на помощь, так как боялся превратиться в соляный столб, оставшись наедине с девушкой. Хотелось бы знать, сколько почтенных дам, теперь уже достигших опасного возраста, поминают недобрым словом мою бестактность. Я честно выполнял долг дружбы, ни на шаг не отставал от Тура и прикидывался дурачком, когда мы проходили мимо моего дома и девушка справлялась:
— Постой, Арнольд, разве ты не тут живешь?
Благополучно доставив юную и разочарованную даму в родную гавань, мы становились самими собой. Бродили по улицам в волнах сиреневого духа и с жаром говорили о чудесах природы и нелепостях цивилизации. Тур все толковал о том, как хорошо было людям до зарождения какой-либо культуры, когда они жили в полном согласии с природой. Он разбирал по винтикам наше лакированное общество и вопрошал: какие подлинные, естественные радости может нам предложить современная жизнь? Мы возводим новую Вавилонскую башню, которая только все осложняет. И если даже мы создаем что-то доброе, то это лишь заплаты на пороках цивилизации.
Он показывал на заводские трубы в восточной части города. Через несколько часов они опять начнут извергать ядовитый дым и пар. Ранним утром рабочие войдут в освещенные электрическим светом цехи и выйдут на волю мрачные, угрюмые, только вечером, когда зажгутся городские огни. И так почти целый год. Он сравнивал этих людей с горным жителем Улой Бьёрнебю — тот всегда живой и веселый, полон сил и здоровья. Да, когда он, Тур, окончательно уверится в правоте своего взгляда, то и поступит соответственно, сам осуществит «возврат к природе». Найдет девушку, согласную провести вместе с ним такой опыт. Девушка должна быть сильная и твердо верящая в его замысел, иначе она не решится порвать с цивилизацией. Он спрашивал мое мнение: можно ли найти такую девушку? Возможно, думал я, но как и где он собирается ее искать?
Тур поступил так, как не раз поступал потом. Пошел прямо и нашел ее. Девушку звали Лив, она была светлая и стройная, как березка. На празднике выпускников в одном из соседних городов я вдруг потерял Тура. Только поздно вечером мне удалось отыскать его в укромном уголке. Он сидел там со своей драгоценной находкой. Я подошел, осторожно покашливая, но он ничего не видел и не слышал. Потом Тур возбужденно рассказал мне, что случилось чудо. Он встретил избранницу, ту единственную, которой по плечу задуманное им. Их познакомили общие друзья. Тур не танцевал, а как-то надо было ее удержать, и он уговорил девушку прогуляться по берегу моря. Здесь они разговорились. Она сразу его покорила, и не успел он опомниться, как у него вырвалось:
— А что ты думаешь о возврате к природе?
В следующую секунду он готов был откусить себе язык и выплюнуть его в волны. Все испортил! Она примет его за помешанного…
Девушка помолчала, потом повернулась к нему и строго произнесла:
— Но это должен быть полный, настоящий возврат.
Он не ослышался?..
Тур изменил бы себе, если бы теперь просто расстался с ней, как с несбыточной мечтой. Они условились встретиться на следующем вечере выпускников. Но она не пришла. Он страшно горевал. Надо было что-то придумать, как-то ему помочь. Один из товарищей Тура одолжил машину отца, и мы покатили в город, где жила Лив. Там мы несколько часов, словно сыщики, просидели в машине перед ее домом. Никто не мог набраться смелости подойти и нажать кнопку дверного звонка, не говоря уже о Туре, который опять потерял веру в себя. Так мы и уехали ни с чем. Много дней он ходил словно в лихорадке и все пытался выяснить, почему она больше не показывается. Единственное, чего он добился, — встретил одного парня, который, не скрывая злорадства, рассказал, что у Лив есть другой. Тур не мог, не хотел в это верить, но Лив больше не появлялась на вечерах выпускников. А затем полоса праздников кончилась. И вместе с ней кончились школьные годы.
IV. Горные походы
Осенью 1933 года Тур уехал в Осло, чтобы учиться в университете. Мать переехала с ним. В западной части города она купила квартиру на верхнем этаже и перевезла сюда свои старинные красивые вещи из ларвикского дома.
Прошло больше года, прежде чем я вновь увидел Тура, но он часто радовал меня длинными и откровенными письмами. В одном из них он рассказал, что видел Лив в обществе чрезвычайно обходительного светского молодого человека, так что тут ему не на что рассчитывать. Туру удалось разузнать, что она учится на экономиста. Между строчками письма легко было прочитать, что, хотя он не собирается возобновлять знакомство, ему трудно ее забыть.
В другой раз Тур написал, что приобрел огромную эскимосскую собаку, мол, настоящий зверь, шутя тащит полсотни килограммов через любой бугор. А на ровном месте Казан может везти двух человек со всем снаряжением. С этой собакой Тур летом и зимой отправлялся в горную глушь, когда наступали каникулы. Каждый раз он узнавал природу с какой-нибудь новой стороны.
На северном склоне долины у Сюнндалсэра произошел случай, который чуть не отбил у него всякую охоту к приключениям. В одном месте, где путь проходил по стенке на высоте почти тысячи метров над долиной, часть тропы обвалилась и через провал было переброшено несколько железных прутьев. Держа на руках Казана, Тур пошел по прутьям, потом остановился и глянул вниз. И у него так закружилась голова, что он едва не сорвался. Вечером и весь следующий день его мутило. Страх перед высотой остался на много лет, грозя парализовать его в минуту опасности.
Летом Тур ходил в походы один, брал только собаку, которая несла до двадцати килограммов во вьюке. Зимой он приглашал кого-нибудь из товарищей: двоюродного брата Гюннара Ниссена или друга детства Эрика Хессельберга. Они любили самые глухие места. Взяв спальные мешки из оленьих шкур и штормовки, они ночевали там, где их заставал вечер, выбирая площадки с красивым видом.
В тихую погоду они укладывались под звездным небом на какой-нибудь голой макушке горы, где ветер смел снег с промерзшего зеленого вереска. И лежали, словно былинки в вечности, ощущая себя частицей Вселенной и медленно вращающегося над ними мерцающего ночного неба. Проснутся среди ночи, откроют глаза и видят могучий небосвод с лучистыми звездами, до которых много световых лет. Утром после такой ночи они испытывали удивительное чувство, будто заново родились и сегодня первый день творения. После бесподобной прелюдии красок из-за белого горизонта выкатывалось круглое солнце, и радость жизни пронизывала тело.
Но зимой погода в горах капризна, лишь изредка можно было спать под открытым небом. В лесу они делали шалаш под отягощенными снегом лапами елей. Хорошо, вдыхая чистый воздух с запахом смолы и хвои, размышлять, а ветер шумит в кронах и наметает пышный сугроб на торчащий наружу краешек спального мешка. Казан в своей густой шубе спал на воле. Только если уж очень его занесет — встанет, отряхнется и залезет к ребятам в шалаш.
Но деревья попадались им, как правило, только во время подъема или спуска. Большая часть маршрута пролегала намного выше границы леса. Поэтому они брали с собой небольшую палатку и ставили ее, используя лыжи вместо стоек и кольев.
Оказалось, однако, что палатка слишком уязвима, в буран в ней можно и вовсе погибнуть. Как-то раз Тур и Эрик запрягли в сани Казана и задумали пройти ночью на лыжах через вершину Глиттертинда. Светила яркая луна, но на высоте двух тысяч метров погода испортилась. Черная туча проглотила луну и полнеба, пошел снег, яростные порывы ветра несли поземку над снежником, по которому они двигались. Поземка перешла в метель, разразился настоящий буран. В кромешном мраке, светя себе карманным фонариком, они в яме за камнем, борясь с ветром, поставили палатку и забрались в нее вместе с Казаном, с ног до головы облепленные снегом.
Воющая над склонами буря навалила на палатку столько снегу, что одна стенка совсем провисла. Там, где тепло из спальных мешков встречалось с царящим в палатке морозом, вокруг лица и шеи получалась своего рода пограничная область с нулевой температурой. Влага от таяния понемногу пропитывала одежду, прокладывая путь холоду.
Утром ветер бушевал еще сильнее. Когда ребята попробовали изнутри сбросить снег с палатки, она чуть не лопнула. Боясь, как бы их вовсе не занесло, они решили уходить. Выкарабкались наружу и, склоняясь навстречу ветру, привязали к саням промерзшее снаряжение. Хотелось сесть на сани и скатиться вниз в долину, но очень уж круты были склоны — как-никак самые большие вершины Норвегии. К тому же они не знали точно, где находятся, а сориентироваться в такую вьюгу было невозможно. И друзья медленно пошли к вершине. Там осмотрятся, дальше можно будет идти по компасу. Они знали, что где-то справа есть обрыв в несколько сот метров. Но и в другую сторону нельзя подаваться слишком далеко, там тоже пропасти. Вскоре пришлось снять лыжи и приторочить их к саням. Шагали осторожно, проверяя ногой каждую опору. Еще до бурана они видели висящие над обрывами коварные снежные карнизы. Наступишь на такой карниз — и рухнешь вместе с ним в бездну.
Их окружали снежинки, бешено летящие на мутном фоне неба и сугробов. Глаз различал только товарища, собаку и сани, которые словно парили между небом и землей.
Впереди шел запряженный в сани Казан; Тур страховал его веревкой. Всякий раз, когда перемена ветра заставляла подозревать, что близко обрыв, друзья бросали в призрачный, смутный мир комки темной бумаги и смотрели, несет ли их вверх по склону или они сразу исчезают за незримым краем.
Наконец они достигли первой вершины и сориентировались. Ребята стояли на крыше Норвегии. Дальше тянулся узкий гребень, идти по нему в такую погоду на главную вершину было бы все равно что плясать на канате. На главной вершине стоял укрепленный на леднике стальным тросом приют. Тур знал это, но риск был слишком велик. Они выпрягли Казана, сели на сани и, следя по компасу, медленно заскользили вниз на юго-восток. Оба изо всех сил притормаживали.
Несколько раз они падали, наконец очутились в лощине, где ветер не так бушевал. Здесь друзья провели еще одну ночь в задубевшей палатке. Весь следующий день они потратили на то, чтобы втащить собаку и сани вверх по крутому склону и перевалить через гребень под вершиной. Затем спустились в березняк на склонах долины Висдален и достигли туристского приюта на Спитерстюлен. Здесь им сказали, что до них зимой этот маршрут проходили только один раз, но без саней и собаки.
В этом походе Эрик чуть не лишился ног. Ночью при луне ребята достигли озера Тюин и, борясь с леденящим ветром, пошли по льду на юг. В одном месте они нашли на склоне укромную площадку. После дней, проведенных на Глиттертинде, им все не удавалось как следует просушиться, и теперь, когда Эрик хотел забраться в спальный мешок, он не мог снять ботинки. Они примерзли к носкам, носки примерзли к чулкам, а чулки — к пальцам ног. Эрик вытащил шнурки из ботинок и залез в мешок обутый. Постепенно ему удалось разуться, и он торжествующе, хотя и не без испуга на лице, показал Туру пальцы, похожие на белые клавиши пианино, даже постучал ими по крышке котелка. А на следующий день ступни так распухли, что Эрик едва натянул ботинки на босу ногу, а носки надел сверху. Пришлось спускаться в долину, искать врача.
Так Тур убедился, что зимой палатка — далеко не идеальное укрытие. Тогда он решил обратиться к опыту народов, стоящих ближе к природе. Тур знал, что эскимосы складывают свои
Теперь Тур оставлял палатку дома, вместо этого он брал длинный нож. Найдя плотный снег — фирн, вырезал кирпичи на эскимосский лад — не прямоугольные, а «фигурные», с одной стороны поуже, с другой — пошире, так что они поддерживали друг друга, образуя ровный свод. Иглу не боится никакой непогоды, и можно было устраивать привал там, где не годилось современное лагерное снаряжение.
Самым романтическим местом для ночевки был Стур-Ронден, одна из наиболее высоких вершин Норвегии. Из двери иглу открывался вид на дикие ущелья. Выберешься утром на волю — словно половина Норвегии простерлась внизу перед тобой. Здесь друзья тоже попали в буран, да такой, что ветер сбивал с ног, А в снежном домике спокойно горела свеча, и пламя даже не колыхалось. Когда они готовили, становилось так тепло, что можно было разуться и наслаждаться уютом не хуже, чем в бревенчатом домике в долине.
Через год с небольшим после экзаменов на аттестат зрелости я сам переехал в Осло, где мне удалось получить место художника в рекламном бюро. И снова мы с Туром в звездные вечера подолгу бродим по улицам. Впрочем, не только в звездные вечера — Казану полагалось гулять каждый день независимо от погоды.
Во время одной такой вечерней прогулки Тур признался мне, что зоологический факультет университета разочаровал его. Под руководством высоко ценимых им профессоров Кристины Бонневи и Ялмара Броха он всячески старался найти в своем предмете что-то интересное, но не увлекся им. Он понимал, как важны научная методика и научное рассуждение. Соглашался, что микроскопия и анатомирование необходимы, чтобы понять функции организма, но ему казалось, что строению стенки кишечника и коры головного мозга уделяют чересчур много времени, надо больше заниматься географическим распространением и повадками животных. Он мечтал изучать живое единство природы, связи между животными и средой. Считал, что бинокль в поле должен помогать микроскопу в лаборатории. Его несколько утешало то, что он приобрел среди студентов хороших друзей, с которыми отправлялся на экскурсии то в горы, то в залив изучать биологию моря. Товарищи по факультету вспоминают, что в аудитории Тур скучал, зато во время экскурсии он загорался и всегда находил что-нибудь интересное.
Он не расставался с мальчишеской мечтой. То, что в школьные годы было предметом грез, теперь превратилось в твердую решимость. Недовольство зоологией, неустроенность в большом городе, неуверенность в завтрашнем дне, которая преследовала тогда нас молодых, — все это заставило его еще более критически относиться к современному обществу. А тут еще такие потрясающие международные события, как гражданская война в Испании. Большинство из нас, хотя и знало о первой мировой войне, считало, что ничего подобного не может повториться. Но Тур убежденно говорил, что мир болен, и болезнь приведет к нарыву, который неизбежно лопнет, будет новая война, страшнее всех предыдущих войн. Люди совершенствуют только технику, а сами не стали лучше. Деревянная дубинка и бомба с отравляющим веществом — это всего лишь разные ступени развития техники. Тур не желал быть причастным к какой-либо войне. Он хотел уйти от цивилизации. Вернуться к природе.
Уехать и никогда не вернуться в Норвегию… Впрочем, Тур понимал, что речь идет об эксперименте, а эксперимент может и не получиться. Значит, и отъезд, и возможное возвращение должны быть обоснованы убедительными причинами. И ведь нельзя просто взять и заявить родителям, что они его больше не увидят. Он скажет только, что отправляется на какой-нибудь тихоокеанский остров заниматься зоологическими проблемами. Продолжая заниматься в университете, Тур разрабатывал свой план по двум линиям. Если его эксперимент провалится, он хоть привезет что-то полезное для науки.
Согласно своим замыслам, Тур наряду с зоологией серьезно взялся за географию. Читал всю доступную литературу о тропиках и пришел к выводу, что задуманный им опыт легче провести на одном из уединенных островков Полинезии. Образ жизни полинезийцев наиболее близко подходил к тому, что ему казалось нужным, чтобы люди чувствовали себя счастливыми. Три года основательных занятий привели его к выводу, что в Полинезии для такого эксперимента больше всего годится Маркизский архипелаг. Ко времени открытия архипелага здесь жило около ста тысяч человек. Болезни и прочие беды, которые европейцы навлекли на островитян, произвели такое опустошение, что осталось лишь две тысячи жителей. Тур рассуждал так: в области, кормившей некогда сто тысяч, наверное, вдоволь земли, растительности и пищи. Он заключил также, что следует предпочесть какой-нибудь островок поменьше.
Как раз в это время Тур познакомился в Осло с Бьярне Крупелиен, который одно время жил на Таити и собрал самую большую в мире частную библиотеку книг о Полинезии. Узнав про замысел Тура, точнее, про научную часть замысла, Крупелиен открыл ему двери своего дома. Тур ходил туда запросто, как свой, свободно пользуясь библиотекой. Здесь он нашел бездну полезного материала, какого не было ни в одной университетской библиотеке Скандинавии. И он так основательно изучил животный мир Маркизских островов, что читал о нем лекции в университете.
Готовя возврат к природе, Тур одновременно обсуждал с профессорами свою научную задачу. Как построить работу на островах, чтобы «экспедиция» дала что-то зоологии, причем не только обширную коллекцию насекомых, улиток и представителей морской фауны?
Профессор Брох рассказывает в письме о своей первой встрече с Туром: «…меня сразу привлекло его энергичное лицо, которое говорило, что это парень целеустремленный… живые глаза, дельные, толковые вопросы, мимика, подтверждающая, что все сказанное тотчас схватывается и осмысливается. Решительные, почти суровые очертания рта показывали, что, если этот парень что-то задумает, он не отступит, пока не достигнет цели. Вот каким был молодой студент Тур Хейердал на старте…»
Читая про животный мир Маркизского архипелага, Тур убедился, что там мало высокоразвитых организмов. Вместе со своими профессорами он заключил, что, пожалуй, всего интереснее изучать проблему изоляции в животном мире уединенных океанических островов. Как попали туда те или иные виды? Откуда? И как повлияла на них новая среда?
Профессор Бонневи хотела, чтобы Тур уделил особое внимание наземным улиткам. На Маркизских островах есть много изолированных друг от друга долин. Медлительным улиткам трудно перевалить через высокие гребни, так что в долинах и на плато, вероятно, развились свои подвиды. Тема эта сулила большие научные возможности.
Профессор Брох советовал Туру, кроме того, изучить одичавших домашних животных на островах. У островитян были свиньи и куры, а европейцы привезли крупный рогатый скот, коз, ослов и лошадей. На кораблях были также кошки и собаки. Все эти животные сильно размножились. По мере того как вымирали островитяне и пустели деревни, домашние животные уходили в лес. Теперь, много поколений спустя, их можно приравнять к диким, и они тоже интересный предмет для изучения.
Когда наконец задачи были сформулированы, оба профессора дали свое письменное одобрение. Написали они и родителям Тура.
Все это время Тур втайне настойчиво искал себе спутника. Но не партнера, который помогал бы ему в исследованиях, а девушку, чтобы вместе с ней обрести утерянный рай. Теперь это была не только мечта юноши о большой любви, а прежде всего частица тайного замысла. Тур ничуть не сомневался, что от души полюбит девушку, которая будет отвечать его требованиям и требованиям стоящей перед ним задачи.
Одно время ему казалось, что такую девушку можно найти только в деревне. В одном походе он встретил подходящую кандидатуру, русую жительницу долины Гюдбрандсдален. Она была красива, держалась просто, занималась спортом и явно увлеклась молодым зоологом. Уже на третий или четвертый день знакомства он посвятил ее в свой замысел, и она сразу загорелась. Девушка приехала в Осло, чтобы учиться, однако здесь ее прельстили как раз те стороны городской жизни, которые Тур презирал. Она стала красить губы и ногти, и Тур тотчас поставил на ней крест. Эта девушка явно не поняла самого главного…
Тогда он стал думать, что, может быть, надлежащую спутницу жизни надо искать в городе. Наверно, найдется молодая горожанка, способная разглядеть пустоту и искусственность городской жизни! Уже на следующее лето он встретил ее в горах: она танцевала в балете, красила губы, покрывала ногти ярким лаком, курила сигареты в длинном мундштуке. Надо сказать, что в горах Тур преображался. Здесь он был уверен в себе, чувствовал себя хозяином положения. Вскоре балерина заинтересовалась им. Она бросила курить и перестала краситься. И когда они вместе обсудили его план, то оба решили, что искомое найдено.
После каникул они встретились в Осло. Здесь Тур уже не производил такого впечатления, он был робок и неуклюж, не шел ни в какое сравнение с другими кавалерами. Однажды он услышал, что его избранница всем хвастается, как она станет «королевой» полинезийского острова. Выходит, она тоже не поняла главного. И Тур деликатно расстался с ней.
В это время я опять жил в Ларвике. От Тура давно не было новостей, но вот я утром нашел в почтовом ящике письмо, короткое и деловое, как всегда, когда речь шла о чем-нибудь важном. Тур просил меня собрать всех наших друзей, оставшихся в Ларвике. Накануне сочельника он устраивает вечеринку в старом доме отца на Каменной улице, потому что в сочельник он и Лив женятся в ее родном городе, а на следующий день первый же поезд увезет их прочь от цивилизации.
Лив? Не может быть! Неужели та самая?..
Это была та самая Лив.
После Тур рассказал мне, что они встретились в университете в Осло. Сразу разговорились, он спросил, помнит ли она, о чем они беседовали на празднике выпускников, и Лив ответила, что никогда этого не забывала. Она по-прежнему была согласна участвовать в его затее. Так все уладилось.
Вместе они принялись готовить эксперимент. Лето провели в домике госпожи Алисон Хейердал на Хурншё, причем старались вести самый простой образ жизни. Переберутся на островок напротив домика и жарят форель не на сковороде, а на раскаленных камнях. Картошку пекли в золе и ели с кожурой. Во время прогулок Лив по примеру Тура ходила босиком по вереску и камню, царапая ноги в кровь. Надо же закалять ступни.
Иногда Лив падала духом и у нее исчезала охота бежать от цивилизации. Ничего удивительного: наверно, она не считала свою теперешнюю жизнь такой уж никчемной, зато совсем не представляла себе, что ее ждет. Затея Тура казалась ей особенно безнадежной, когда они на время разлучались. И всякий раз ее признания так огорчали Тура, что он говорил себе: опять ошибся в выборе. Но если и Лив, которая умеет весело, с улыбкой переносить самые трудные испытания, если и она не подходит, значит, искать безнадежно.
На рождество 1935 года Тур отправился в поход в Троллхеймен со своим двоюродным братом и одним из лучших друзей — Гюннаром Ниссеном. Несколько дней они провели в иглу на горе Окла, потом спустились и зашли на ближайшую станцию, взяли на почте письма на свое имя. Одно письмо было от Лив. Она опять пришла к выводу, что у них ничего не выйдет, опыт так и останется красивой мечтой. Отец прислал денег, чтобы она продолжала учебу в университете, нельзя же его огорчать. Неверие Лив вызвало у Тура приступ отчаяния. Его предали, он совсем одинок в этом огромном мире… И вместо того чтобы ехать в Осло, Тур решил идти с Казаном через горы Доврефьелль в верхнюю часть Гюдбрандсдален — около ста пятидесяти километров по глухой горной местности. У него не было определенной цели. Просто хотелось побыть наедине со стихиями в горном безлюдье, пока не поумерятся обида и досада.
В это время года день в горах короток. А тут еще, не успел Тур подняться на Доврефьелль, как разразился страшный буран. Потом он узнал, что в этот буран в этом самом районе погибла группа людей. Но Тур был опытный горный турист, с хорошим снаряжением; на санях, которые тащил Казан, лежала палатка, спальный мешок и все прочее. Он не отступил перед непогодой, продолжал свой поход. А ветер все больше свирепел, и уже нельзя было идти в рост, приходилось нагибаться и, напрягая все силы, преодолевать его напор. Метель такая, что собственных лыж не видно. Все время проверяя, не отстал ли Казан, он шел вперед. При такой скверной видимости каждый шаг требовал предельной осмотрительности.
В одном месте, съехав с бугра, Тур остановился подождать Казана. Но собака не шла. В чем дело? Согнувшись и прикрыв руками лицо от ветра, он попробовал кричать, но голос тонул в реве бури. Где же собака? Этак он останется без спального мешка, без палатки и без еды! Вдруг он увидел сквозь завесу снега движущееся пятно. Это был Казан. Пес волочил сани за собой, но полозьями вверх. Когда он следом за Туром смело пошел вниз по склону, сани опрокинулись. Казан не смог их перевернуть и потащил грузом вниз через рыхлый снег. Пес совершил настоящий подвиг.
Было ясно, что дальше пробиваться нет смысла. Кончится тем, что они с Казаном потеряют друг друга. Но как поступить? В снег не зароешься, он слишком рыхлый, и палатку при таком ветре не поставишь. С трудом Тур отвязал и извлек из-под саней спальный мешок и палатку, потом забрался в мешок, укрылся сверху палаткой и затащил к себе Казана. Теперь пускай заносит, с собакой все-таки теплее. Когда становилось душно, он приподнимал палатку и впускал свежий воздух. Сколько он так пролежал, неизвестно, часы остановились. Но не лежать же здесь вечно! И когда ураган поутих, они с Казаном пошли дальше.
А впереди их ожидали новые неприятности. Сами того не ведая, они вышли на озеро Воло. Тур не подозревал об этом, пока не проломился засыпанный снегом лед. Внезапно раздался треск, и снег под ногами куда-то провалился. От мысли, что он идет ко дну, Тура пронизал ужас. Но тут падение прекратилось. Стоя по колено в воде, он сообразил, что под верхней коркой льда был второй слой. Неприятно промочить ноги в такой мороз, но еще хуже, что обледенели лыжи. Однако нечеловеческая нагрузка только радовала Тура, он упивался борьбой. Ветер трепал штормовку, а он шел сквозь вьюгу вперед и все время приговаривал про себя (Тур помнит это по сей день):
— Вот что делает из мальчика мужа! Вот что делает из мальчика мужа!
Казалось, он сводит счеты со своим изнеженным детством.
Неужели придется провести еще одну бессонную ночь на снегу? Нигде не видно никаких ориентиров. Правда, он шел по компасу, но не выдерживал строго азимут и теперь плохо представлял себе, где находится. Иногда ему чудился вдали шум поезда. Но в какой стороне? Он уже пересек Доврское плато и приблизился к березовому лесу, а буран все продолжался. Это была безнадежная затея, но Тур упорно старался отыскать шоссе или железную дорогу. Все было скрыто под метровым слоем свежего снега.
В сумерках, совершенно измученный, он растянул палатку между березами. Ветер немного ослаб, но по-прежнему из-за метели ничего не было видно. Смертельно усталый, Тур залез в палатку и забрался в спальный мешок, думая о том, что завтра должен дойти до жилья.
Только он закрыл глаза, как издали совершенно явственно донесся гудок паровоза. «Значит, я недалеко от железной дороги, — сказал он себе. — Завтра доберусь до людей». Он снова закрыл глаза, собираясь уснуть. И снова услышал гудок, на этот раз ближе. Тур встревожился. Что если палатка стоит на рельсах! Опять гудок — резкий, зловещий, и слышно, как пыхтит паровоз. Тур вскочил на ноги. Да ведь поезд идет прямо на него! Первой мыслью было выбраться из палатки и бежать, но голос рассудка возразил, что куда ни беги — все равно плохо. Вместо того чтобы уйти от поезда, он может наскочить на это огромное черное чудовище, пробивающее себе путь сквозь заносы. «Ты не знаешь, где именно пройдет поезд, — продолжал голос, — лучше лежать на месте, лежать на месте…»
Стук перешел в гром, снег под палаткой задрожал.
В следующий миг поезд пронесся мимо так близко, что палатку чуть не захлестнул каскад снега, вспаханного огромным плугом. Утром Тур увидел, что всего несколько метров отделяли его от рельсов.
Как только рассвело, он пошел по путям, и, когда в долине внизу показался окутанный морозной мглой Думбос, досада и обида были забыты. Тур чувствовал себя победителем, и это чувство сопровождало его всю дорогу, пока он ехал в Осло. Когда он вышел из вокзала, на душе у него по-прежнему было хорошо, но, как всегда, шумные улицы скоро отняли у него радость и уверенность в себе. Дома большого города давили его, улицы становились все теснее, и сам он превращался в маленького человечка в толпе. Прошел день-другой, и Тур опять стал рядовым студентом в огромном копошащемся скоплении суетливых, бесцветных людей.
Кроме трех кандидаток в Евы — Лив, деревенской девушки и балерины, никто не знал, что на самом деле задумал Тур, пока он не решился поделиться с матерью. Начал он этот трудный разговор с признания, что задумал прервать на время учение и отправиться в экспедицию в Южные моря. Мол, программа зоологического факультета построена так, что на четвертом году все начинается сначала, нового почти нет. И чтобы подготовиться к дипломной работе, очень даже полезно собрать материал в поле. Случилось то, на что Тур в душе надеялся, но в чем далеко не был уверен: мать отнеслась к его плану не только одобрительно, но даже с восторгом. До сих пор ее прежде всего заботило здоровье и сохранность сына, однако его идея так ей понравилась, что эти соображения отошли на второе место. Быть может, в замысле этого молодого романтика госпожа Алисон увидела воплощение своей собственной давней мечты…
Горячий отклик матери воодушевил Тура на следующий шаг. Он заметил вскользь, что любопытно бы попробовать жить так, как жили первобытные люди. И опять мать его поддержала. Она считала, что может в самом деле получиться интересный эксперимент, однако было видно, что госпожа Алисон чем-то озабочена. Наконец, вскоре после того как Лив снова заявила, что согласна плыть в Полинезию, Тур сказал матери, что хотел бы взять с собой свою невесту. После этого госпожа Алисон отбросила последние колебания и старалась всячески помочь Туру. Одного он ей не сказал: что решил остаться там навсегда, если опыт удастся.
Однако шлагбаум еще не поднялся. Оставалось не только самое трудное, но и самое важное — убедить отца. В конечном счете все зависело от него. Без его согласия и денежной помощи экспедиция вряд ли могла состояться.
Захватив письма от профессоров Бонневи и Броха, Лив и Тур поехали в поселок у шведской границы, где постоянно жил Хейердал-старший. Три дня они беседовали с ним о том о сем, не решаясь заговорить о главном. Лишь перед самым отъездом, уже по пути на станцию Тур собрался с духом и рассказал отцу, что задумал научную экспедицию на острова Южных морей и профессора одобряют его план. Отец реагировал так, как Тур и ожидал: сказал, что план интересный, дельный, но в нем много неясного. Например, ехать в такое место в одиночку уж очень рискованно. Тур решил, что настала самая подходящая минута брать быка за рога.
— Тебе будет спокойнее, если со мной поедет еще кто-нибудь? — спросил он.
— Конечно, так будет гораздо лучше. Кого ты подразумеваешь?
Поделиться книгой: