Так бывало со мною исстари, Так осталось и до сих пор: Мне не надобно тихой пристани — Подавайте мне шумный порт! Чтоб гремели подъемными кранами Отплывающие суда, Чтоб покачивались за туманами Незнакомые города. Мне и люди такие по сердцу, Мне такие нужны друзья, Что с великими планами носятся — Пусть и выполнить их нельзя. И смотрю на тебя я пристальней, Мой любимый, с недавних пор: Мне не надобно тихой пристани — Подавайте мне шумный порт! 1960
«Я помню: поднялся в атаку взвод…»
Я помню: поднялся в атаку взвод, Качнулась земля родная. Я помню: кто-то кричал «Вперед!» — Может, и я, не знаю. Ворвались в немецкие блиндажи Мы на сыром рассвете. Казалось, стоит на свете жить Ради мгновений этих. …Я помню: в тиши тылового дня, Где-то на формировке, Впервые в жизни моей меня Обнял лейтенант неловкий. И руки мои не сказали: «Нет!» — Как будто их кто опутал, И думалось: я родилась на свет Ради такой минуты. …Я помню: в родильном покое — покой, Он мне, беспокойной, странен. Здесь тихо, как вечером над рекой, Плывут, словно баржи, няни. Мучения, страхи уже позади, Но нет еще трудных буден. Я думала, дочку прижав к груди, Что лучше минут не будет. …Я помню другое рождение: в свет Моя появилась книга. И снова казалось — сомнений нет, Счастливей не будет мига. Но сколько еще таких же минут Мне довелось изведать. Да здравствует жизнь! Да здравствует труд! Да здравствует радость победы! А если приходится нелегко, Меня не пугает это: Да здравствует жизни великий закон — Смена зимы и лета! 1960
ПРОВОДЫ
Вопреки столичному порядку, Городским привычкам вопреки, Плачет, разливается трехрядка На проспекте у Москвы-реки. На глазах сконфуженной милиции, «Москвичам» и «Волгам» на беду, Молодухи с каменными лицами И поют и пляшут на ходу. А за ними, в окруженье свиты Из седых, заплаканных старух, Паренек студенческого вида Про камыш во весь горланит дух. Знать, на службу провожают хлопца. Не на фронт, не в бой. А посмотреть — Столько горьких слез сегодня льется, Будто бы уходит он на смерть. Но старух осудишь ты едва ли, — Не они ли в сорок первый год Молча, без рыданий, провожали Нас с тобою в боевой поход? 1960
«Незаметно взрослеют дети…»
Незаметно взрослеют дети, Незаметно стареем мы. Что ж, давай-ка без грусти встретим Дуновенье большой зимы: Знойкий ветер, еще бесснежный, До седин еще — целый век. Очень медленно, Очень нежно Он закружится — первый снег. Мы не будем грустить об этом, Милый друг, понимаем мы — Если есть чем припомнить лето, Не пугают снега зимы. 1960
ЗОВ ЗЕМЛИ
Очень трудно в городе в июле — Словно домна, город раскален. Тщетно люди окна распахнули — Пышут жаром камень и бетон. Душно. Остаются на гудроне Отпечатки туфель и сапог. В дальнем Юго-Западном районе Вдруг с полей повеял ветерок… Пусть чихают, пусть чадят машины В раскаленных улицах Москвы, Он сильней, чем тяжкий дух бензина, — Слабый запах скошенной травы. Зову матери-земли послушны, Ускоряют девушки шажки, Тянут носом древние старушки, Раздувают ноздри пареньки. А на ипподроме слышно ржанье Рвущихся на волю кобылиц… Ветер стих. Очнулись горожане. Медленно сползли улыбки с лиц. 1960
НА ТАНЦАХ
В шуршащих платьицах коротких — Капроновые мотыльки! — Порхают стильные красотки, Стучат стальные каблучки. А у стены, В простом костюме, Не молода, Не хороша, Застыла женщина угрюмо — Стоит и смотрит, не дыша. Скользнув по ней Бесстрастным взглядом, Танцор другую пригласит. Чужая юность Мчится рядом И даже глазом не косит… Нет, В гимнастерках, Не в капронах И не на танцах, А в бою, В снегах, войною опаленных, Ты Юность встретила свою. До времени Увяли щеки, До срока Губы отцвели, И юность уплыла До срока, Как уплывают корабли… И я, счастливая, не знаю, Чем в эту праздничную ночь Могу тебе помочь, родная, Чем может кто-нибудь помочь? 1960
«В коридор корабельных сосен…»
В коридор корабельных сосен Я сегодня пришла одна. Отошла золотая осень, Всюду снежная седина. До чего же леса спокойны! Каждый куст, каждый лист притих. Непонятны им бури, войны, Что бушуют в сердцах людских. Бури, войны да революции — В наших душах им нет конца: В такт великой эпохе бьются Наши маленькие сердца. 1960
ЖЕНАМ — ЖДАТЬ…
Женам — ждать. Что ж, им привычно это. Ждать с собраний, Со свиданий И с войны. Женам — ждать, Мужьям — задерживаться где-то — Такова «профессия» жены. Ждать. Метаться из угла да в угол. С нетерпением, Со страхом И с тоской… Если женщина И вправду лишь супруга — Трудно ей с «профессией» такой. 1960
«Мы любовь свою схоронили…»
Мы любовь свою Схоронили, Крест поставили На могиле. — Слава богу! — Сказали оба… Только встала любовь Из гроба, Укоризненно нам кивая: — Что ж вы сделали? Я — Живая!.. 1960
НАКАЗ ДОЧЕРИ
Без ошибок не прожить на свете, Коль весь век не прозябать в тиши. Только б, дочка, шли ошибки эти Не от бедности — от щедрости души. Не беда, что тянешься ко многому: Плохо, коль не тянет ни к чему, — Не всегда на верную дорогу мы Сразу пробиваемся сквозь тьму. Но когда пробьешься — не сворачивай И на помощь маму не зови. Я хочу, чтоб чистой и удачливой Ты была в работе и в любви. Если горько вдруг обманет кто-то, Будет трудно, но переживешь. Хуже, коль полюбишь по расчету И на сердце приголубишь ложь. Ты не будь жестокой с виноватыми, А сама виновна — повинись. Все же люди, а не автоматы мы, Все же не простая штука — жизнь… 1960
«Дни идут походкой торопливой…»
Дни идут походкой торопливой, Шумной, беспорядочной толпой. Что-то становлюсь я бережливой, А порою попросту скупой. Как я раньше тратила без счета И часы И целые года. День прошел? — Подумаешь, забота! Год промотан? — Тоже не беда! Что ж со мной, Такой беспечной, Сталось? Почему мне дорог Каждый миг? Неужели рядом бродит Старость — Осторожный и скупой старик? 1960
«Смиряемся мы с мыслью о кончине…»
Смиряемся Мы с мыслью о кончине, Смиряемся Еще с ребячьих пор. И кровь моя от ужаса не стынет, Хоть вынесен мне Смертный приговор… Но сколько раз С пронзительным испугом Я снова вспоминаю, Дорогой: Из двух людей, Живущих друг для друга, Один уходит раньше, Чем другой… 1960
СКРИПАЧКА
Скрипачка вышла на эстраду — Не хороша и не юна. Из-под очков смущенным взглядом Взглянула в темный зал она. Какой-то франт со вздохом тяжким Шепнул соседу своему: — Ох, как уродлива бедняжка — Не пожелаю никому… Но тишина вдруг раскололась, По струнам заскользил смычок. Послушен скрипки чистый голос, Он так рыдает горячо. Рыдает о годах суровых, Что называются войной. Рыдает он о юных вдовах, О тех, кому не быть женой. О душах, фронтом обожженных… Глядит скрипачка в темный зал, И на лице преображенном Сияют умные глаза. Гремят в концертном зале взрывы, Горят сердца и города… Как эта женщина красива! Как бесконечно молода! 1960
«Да, многое в сердцах у нас умрет…»
Да, многое в сердцах у нас умрет, Но многое Останется нетленным: Я не забуду Сорок пятый год — Голодный, Радостный, Послевоенный. В тот год, От всей души удивлены Тому, что уцелели почему-то, Мы возвращались к жизни От войны, Благословляя каждую минуту. Как дорог был нам Каждый трудный день, Как на «гражданке» Все нам было мило! Пусть жили мы В плену очередей, Пусть замерзали в комнатах чернила. И нынче, Если давит плечи быт, Я и на быт Взираю как на чудо, — Год сорок пятый Мною не забыт, Я возвращенья к жизни Не забуду! 1960
ЗДРАВСТВУЙ, ТОВАРИЩ КУБА!
Посторонитесь, смокинги! Посторонитесь, фраки! Дайте дорогу Кубе, Лакеи и господа! Идет человек в гимнастерке Солдатского цвета хаки — Уверенная походка, Бунтарская борода. Уходит он из отеля, Смеясь, говорит: — Прекрасно! Зачем партизанам роскошь? Под звездами крепче сон! …Здравствуй, товарищ Куба! Здравствуй, товарищ Кастро! Дети трех революций Шлют тебе свой поклон! Над склонами Сьерра-Маэстра Солнце встает, алея, Мулатки несут кувшины, Наполненные водой… Врывается свежий ветер В притихшую Ассамблею. То Кастро идет по залу — Стремительный, молодой. А рядом идет Россия, А небо над ними ясно, И смуглые руки Африки Машут со всех сторон. Здравствуй, товарищ Куба! Здравствуй, товарищ Кастро Дети трех революций Шлют тебе свой поклон! 1960
«Паренек уходил на войну…»
Паренек уходил на войну, Покидая родную страну, — В это время бои уже шли За кордонами русской земли. Был парнишка счастливым вполне, Что успеет побыть на войне, — Так спешил он скорей подрасти, О геройском мечтая пути. Но случилось, что юность свою Он отдал в самом первом бою — У норвежских причудливых скал Новгородский парнишка упал. У России героев не счесть, Им по праву и слава и честь. Но сегодня хочу помянуть Тех, кто кончил безвестным свой путь. 1960
ЦУНАМИ
Перед картою Чили, У газетной витрины, Я молчу И Вальдивии вижу руины. И сосед мой молчит И глядит потрясенно На развалины Юльтена И Консепсьона. …Закипел океан, И низринулись горы, Раскаленная лава Низверглась на город, И предстали людским Обезумевшим взорам Сталинград и Помпея, Содом и Гоморра. И мужчины рыдали, И дети кричали, Погребенные матери Им Отвечали… Перед картою Чили, У газетной витрины, Дорогой Белоруссии Вижу руины. Мне знакомы Развалины Пуэрто-Монти — Наши души Они обжигали на фронте. И давно ли Мы раны свои залечили?.. Как сжимается сердце Перед картою Чили! Как сжимается сердце… Вновь нависла над нами Та опасность, С которой Не сравнится цунами… 1960
В МУЗЕЕ
Холодно и блестяще В залах пустых музея, Кажется, ветер жизни Здесь навсегда затих. Дамы, пастушки, воины — Бродим, на них глазея. Беднягам века томиться В стеклянных гробах своих. Важно плывут турнюры — Ох, не жалели ваты Наши прапрапрабабушки (Пухом земля им будь). Прошлое, только прошлое — Все-таки грустновато… Свежего ветра жизни Хочется мне хлебнуть. Выйдем скорей на площадь. Солнечным смелым светом Полдень ударит в наши Прищуренные глаза. Мы улыбнемся людям, Мы… Но совсем не это Хочется мне сегодня Честно тебе сказать: — Милый, скажи, что с нами Мне почему-то страшно — Кажется, стали биться Наши сердца вразнобой. Прошлое, только прошлое, Счастьем живем вчерашним. Холодно, как в музее, Становится нам с тобой… 1960
СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Мчатся века, эпохи, Но неподвижно время На высоте шесть тысяч, В царстве безмолвном льда. Бродит под облаками Странных созданий племя, Прошлое наше бродит — Диких людей орда. И, говорят, порою Их в поселенья тянет, Сходят они в долину, Смотрят издалека. Может — кто знает? — В сумерках дремлющего сознанья Брезжит тоска по братьям, Пронзительная тоска?.. Холодно под облаками, Холодно и в июле, Ветер толкает в пропасть, Жжется колючий снег. Длинные руки свесив, Глыбу спины ссутуля, Вышел он из пещеры — Таинственный человек. Вот он застыл на камне — Древних веков обломок, В небо глядит на лайнер, Сморщив покатый лоб. Тихо скулит детеныш — Жалобный голос ломок, В ужасе от «дракона» Прячется он в сугроб. С ревом за облаками Скрылся ТУ-104. Так же горланит ветер, Тот же пещерный век… Сколько чудес на свете, Сколько загадок в мире! Вслед самолету долго Снежный глядит человек… Тянутся люди к сказке, Так повелось от века, Каждый, пускай немного, Где-то в душе — поэт. Очень хочется верить В снежного человека, Очень хочется, даже Если такого нет… 1960
«Пусть много дружб хороших в жизни было…»
Пусть много дружб хороших в жизни было, А для меня всех ближе та братва, Что даже полк уже считала тылом И презирала выскочки-слова. Нет, это ложь, что если грянут пушки, То музы, испугавшись, замолчат. Но не к лицу мужчинам побрякушки — Модерным ритмом не купить солдат. Их ловкой рифмой не возьмешь за сердце: Что им до виртуозной чепухи? Коль ты поэт, такие дай стихи, Чтоб ими, словно у костра, согреться! 1961
ДЕВЧОНКА ЧТО НАДО!
По улице Горького — Что за походка! — Красотка плывет, Как под парусом лодка. Прическа — что надо! И свитер — что надо! С лиловым оттенком Губная помада! Идет не стиляжка — Девчонка с завода, Девчонка рожденья Военного года, Со смены идет (Не судите по виду), — Подружку ханжам Не дадим мы в обиду! Пусть любит С «крамольным» оттенком Помаду, Пусть стрижка — Что надо, И свитер — что надо, Пусть туфли на «шпильках», Пусть сумка «модерн», Пусть юбка Едва достигает колен. Ну, что здесь плохого? В цеху на заводе Станки перед нею На цыпочках ходят! По улице Горького — Что за походка! — Красотка плывет, Как под парусом лодка, А в сумке «модерной» Впритирку лежат Пельмени, Конспекты, Рабочий халат. А дома — братишка: Смешной оголец, Ротастый галчонок, Крикливый птенец. Мать… в траурной рамке Глядит со стены, Отец проживает У новой жены. Любимый? Любимого нету пока… Болит обожженная в цехе рука… Устала? Крепись, не показывай виду, — Тебя никому Не дадим мы в обиду! По улице Горького — Что за походка! — Девчонка плывет, Как под парусом лодка, Девчонка рожденья Военного года, Рабочая косточка, Дочка завода. Прическа — что надо! И свитер — что надо! С «крамольным» оттенком Губная помада! Со смены идет (Не судите по виду), — Ее никому Не дадим мы в обиду! Мы сами пижонками Слыли когда-то, А время пришло — Уходили в солдаты! 1961
В КАНУН ВОЙНЫ
В ночь на 22 июня 1941 года в гарнизонном клубе Бреста шла репетиция местной самодеятельности…
Брест в сорок первом. Ночь в разгаре лета. На сцене — самодеятельный хор. Потом: «Джульетта, о моя Джульетта!» — Вздымает руки молодой майор. Да, репетиции сегодня затянулись, Но не беда: ведь завтра выходной. Спешат домой вдоль сладко спящих улиц Майор Ромео с девочкой-женой. Она и впрямь похожа на Джульетту И, как Джульетта, страстно влюблена… Брест в сорок первом. Ночь в разгаре лета. И тишина, такая тишина! Летят последние минуты мира! Проходит час, потом пройдет другой, И мрачная трагедия Шекспира Покажется забавною игрой… 1961
КОСТРЫ ЕРЕТИКОВ
Его пытали: — Бруно, отрекись! — Летело в ночь Колоколов рыданье. — Купи ценою отреченья жизнь, Признай: Земля — господних рук созданье. Она одна, Одна во всей Вселенной, Господь других не создавал миров. Все ближе отсвет огненной геенны И погребальный хор колоколов. А он молчал, Трагичен и велик… И вот костер на площади клубится. Джордано, гениальный еретик, Последний раз Глядит в людские лица, И каждый в сторону Отводит взгляд… Когда бы видел Бруно Сквозь столетья: К чужим мирам Праправнуки летят, Костры, костры еретиков Им светят! 1962
ПРОМЕТЕЕВ ОГОНЬ
Приказав, чтоб за служенье людям Прометея истязал орел, Пьют нектар и пляшут злые судьи На Олимпе древний рок-н-ролл. Только рано расплясались боги, Как бы им не обломали ноги — Ведь огонь, что Прометей зажег, Не погасит даже главный бог! Многое узнают, леденея, Боги и богини за века, Их пронзит крамола Галилея И копье фракийца Спартака. А считалось — кто бессмертных тронет, Если каждый смертный что свеча?.. Но заставил их дрожать на троне Чуть картавый голос Ильича! Служат людям Прометея внуки, Пусть Олимп неправеден и лют, И пускай их тюрьмы ждут и муки, Пусть орлы наемные клюют, Пусть грозит с нахмуренных небес Сам Зевес, неправедный Зевес, — Над огнем, что Прометей зажег, Никакой уже не властен бог! 1962
«Курит сутки подряд…»
Курит сутки подряд И молчит человек, На запавших висках — Ночью выпавший снег. Человек независим, Здоров и любим — Почему он не спит? Что за туча над ним? Человек оскорблен… Разве это — беда? Просто нервы искрят, Как в грозу провода. Зажигает он спичку За спичкой подряд. Пожимая плечами, Ему говорят: «Разве это беда? Ты назад оглянись: Не такое с тобою Случалось за жизнь! Кто в твоих переплетах, Старик, побывал, Должен быть как металл, Тугоплавкий металл!» Усмехнувшись и тронув Нетающий снег, Ничего не ответил Седой человек… 1962
ИСТИНА
Невеждам чернорясым в унисон, На милость инквизиторов надеясь, Твердил послушно и устало он, Что осуждает собственную ересь. Мол, каюсь, братья, дьявола вина, Внушил нечистый мне нелепость эту, Что якобы вращается она — Возлюбленная господом планета. Нет. Солнце вертится вокруг Земли, Как, впрочем, все планеты мирозданья… Признавшего ошибки не сожгли, А даже чин присвоили и званье. Бунтарь-ученый, главный еретик, Вдруг стал покорным сыном Ватикана. (В его ушах звенел Джордано крик, И не хотел он быть вторым Джордано.) Заткнули Истине крамольный рот. И колыхалось брюхо кардинала. — Теперь-то ересь навсегда умрет! — Невежество, ликуя, восклицало. Средневековья мрачные года Тяжелым саваном одели землю. Победа черных ряс… Да вот беда: Светила инквизиторам не внемлют! 1962
ЛОМАЮТ САРАЙ!
В старинном московском дворике Порхает перинный пух, С утра митингуют дворники, Бунтует конгресс старух. Виновник волненья — дряхлый Сарай в глубине двора. Немало в нем всякой дряни, Отжившего век добра, Что родичи запретили Старухам в дому держать — Похожая на рептилию Прабабушкина кровать, Воняющий, как козел, Прапрадедовский камзол, Прогнивший насквозь матрас, Проржавленный иконостас. А нынче во двор к нам въехал Под громкий ребячий свист (Вот будет сейчас потеха!) Веселый бульдозерист. Бульдозер ревет, как мамонт, Он прет, что тяжелый танк, Как двинет в сарай — ой, мама! — Вот так его, милый, так! Пусть в небо взлетает пух И яростный вопль старух, Пусть громко смеются дети, К бульдозеру тянут руки, Он занят хорошим делом: С планеты сметает рухлядь! 1962
СМЕРТНЫЙ БОЙ «ГЕРОЯМ» ПОДВОРОТЕН!
Старый друг, Прощаемся с тобою, И сердца теряют нужный ритм. Ты — солдат, Но не на поле боя, Не рукой фашиста ты убит, — Вражеская пуля пощадила, Чтобы свой убил из-за угла… Старый друг мой, Над твоей могилой Прошлое я вновь пережила: «Свой!» — Такие были в полицаях В дни, когда война к нам ворвалась. «Свой!» — Не позабыла я лица их, Их жестоких, их трусливых глаз. Старый друг мой, Нет пощады трусам, В спину нам вонзающим ножи! Гражданами нашего Союза Разве можно зваться им, Скажи? Будет правый суд бесповоротен — В этом, друг, клянемся мы Тобой! Смертный бой «Героям» подворотен! Смертный бой! 1962
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
В каком это было классе?.. Я навзничь лежу в постели — Петька мне нос расквасил В рыцарской честной дуэли. Рядом мамаша квохчет: — Кто этот хулиган? Кто тебя эдак, дочка? Я уж ему задам! Ну, не молчи, ответь-ка! — Дергая хвостик банта, Я выдала взрослым Петьку — Честного дуэлянта… А Петькин отец — не тайна — Выпить был не дурак И тонкостям воспитания Предпочитал кулак. …Шел Петька двором, как сценой, Вернее, его вели. Был он босой, в пыли, Словно военнопленный. Был он, как мой укор, Был он, как мой позор. Замер наш буйный дворик. Я поняла с тех пор — Вкус предательства горек. …Зажил разбитый нос, Петька простил донос И позабыл измену. Но вижу порой — вдали Друг мой бредет в пыли, Словно военнопленный… 1962
ХАМЕЛЕОН
Ихтиозавры вымерли, Гады забились в глушь. Много мы мусору вымели Из закоулков душ. И все же порой — откуда? Должно быть, из тьмы времен? Вдруг выползает чудо: Юркий хамелеон. То он, как сахар, тает, То — словно вечный лед, То он тебя обнимает, То он тебя предает. То он зовется «правым», То «модерняга» он, То — словно крики «браво», То — словно крики «вон». Меняет цвета и взгляды С космической быстротой… А ежели будет надо В разведке ползти с ним рядом, В траншее лежать одной?.. 1962
ЧЕРЕЗ УЛИЦУ…
Улочкой узкой, длинной, Вскарабкавшись на косогор, В небо глядит старинный, Петровских времен собор. Тяжелый, словно рыданье, Гремит колокольный гром. А рядом — новое зданье. Юность моя, райком. Райком комсомола, здравствуй Вновь сердце к тебе ведет. Улыбчивый и вихрастый Дружит с тобой народ. А в церкви лысые шубы Крестятся на образа. Поджатые постно губы, Безжизненные глаза. Здесь воздух пропах погостом — Тяжелый тлетворный дух. Прошлого мрачный остров, Жалкий приют старух. Но что между ними делает, О чем молит бога пылко Иссиня-бледная девушка, Нежная, как прожилка? Густые блестят ресницы, Тугие дрожат косицы, Господь в золоченой раме Тайком на нее косится. Тяжелый, словно рыданье, Гремит колокольный гром. А рядом — светлое зданье, Юность моя, райком. Собор, как старик, сутулится, Льет дождик с кирпичных плеч… Девушке только улицу, Улицу пересечь! 1962
СТИХИ ДЛЯ ДЕТЕЙ
1. ПРО СОБАК
Люблю я собак, но не всяких, однако, — Люблю, чтобы гордость имела собака, Чтоб руки чужим не лизала она И чтобы в беде оставалась верна. Хочу, чтоб она отвергала подачки — Пусть ловят кусочки другие собачки, Пусть служат, присевши на задние лапки, В восторге от каждой рассеянной ласки. Нет, мне не по сердцу такая собака — Люблю я собак, но не всяких, однако!.. 1962
2. Я ЗАВИДУЮ ТОЛСТОКОЖИМ…
Я завидую толстокожим — Носорогам, гиппопотамам, Папам, что со слонами схожи, Со слонихами схожим мамам — Защитила их мать Природа От уколов любого рода… Но жалею зато до дрожи Тех, кто ходит почти без кожи, — Вы подумайте только, дети, Как живется таким на свете!.. 1962
