Перед разгромом

— Где же вы изволили их видеть? — удивилась Настя.

— Иди себе, оставь нас! — с раздражением сказала барыня, которой почему-то было неприятно слушать похвалы красоте и наряду гостя.

Напоминание о нем раздражало ее, а между тем он не выходил у нее из головы с того мгновения, когда их глаза встретились. С этой минуты в душу Елены проникло странное, давно не испытанное убеждение, что она не одна на свете, что есть человек, которому ее горе и слезы могут быть близки сердцу. Это сознание будило в ней предчувствие чего-то нового и прекрасного, и, может быть, это было причиной радостного возбуждения, с которым она предавалась удовольствию быть с ребенком.

До сих пор жизнь Елены Васильевны была крайне печальна. С того дня, как ее привезли сюда, весь мир превратился для нее в тюрьму с двумя тюремщиками: прабабушкой Серафимой Даниловной и мужем; он так угнетал ее своим умом и могуществом, такой беспомощной чувствовала она себя в зависимости от этих двух существ, что других помыслов у нее не было, кроме заботы не навлечь на себя их гнева. Она старалась всеми силами души достигнуть этого, но ей это плохо удавалось, и она часто впадала в отчаяние.

Когда правнук и наследник Серафимы Даниловны женился на девице без состояния, старуха, верная своему правилу из всего извлекать пользу, решила сделать из бесприданницы хорошую хозяйку, строгую надсмотрщицу и доносчицу на дворовых. Но Елена оказалась не на высоте возлагаемых на нее упований. Да и могла ли нагонять страх на кого бы то ни было юная Елена с детским личиком и с детскими понятиями о жизни, когда ее самое можно было довести до слез жалким словом, смутить косым взглядом, напугать грубостью.

— Не знаю, право, к чему мне твою красавицу приспособить? — жаловалась Серафима Даниловна правнуку, перечисляя свои неудачные попытки извлечь пользу из его жены.

— А видели вы, как она рисует? — спросил он с улыбкой.

— Смеяться, что ли, надо мною вздумал? — раздраженно крикнула старуха. — Ты бы еще спросил, слышала ли я, как она романсы поет, на арфе играет да по-французски талялякает! Очень нужны эти глупости в хозяйстве, нечего сказать!

— Я вам про рисование говорю, — стоял на своем Аратов, вынимая из кармана вышитое по бархату саше и подавая его прабабке. — Может которая-нибудь из ваших золотошвеек такую работу сделает? — продолжал он, забавляясь изумлением, выразившимся на лице старухи.

Она была знаток в рукоделии и не могла не оценить тонкости вышивки и красоты узора и отрывисто сказала:

— Неужто сама и узор сочинила?

— Сама.

— Так пусть сочинит узор для Аришки. Хочется получше справить заказ игуменьи из Вознесенского монастыря. Пелену она на алтарь просила вышить по бархату, который княгиня Вяземская пожертвовала; а я обещала постараться, а новых узоров у нас нет. Хотела тебе приказать раздобыть из Варшавы или из Москвы.

— Я вам привез мастерицу, которая вам сколько угодно узоров насочинит, — отвечал правнук с довольной усмешкой.

Это было вскоре после того как он привез свою молодую жену в Малявино, три года тому назад, и когда он еще не терял надежды быть счастливым с нею, хотя менее самонадеянный человек на его месте уже и тогда перестал бы рассчитывать на это. Послушная родительской воле Елена безропотно вложила свою дрожавшую от страха руку в руку представленного ей жениха, не поднимая на него взора, выслушала его признание в любви и обещание посвятить жизнь на ее счастье, и еле слышным голосом ответила «да» на его вопрос, согласна ли она сделаться его женой.

Невестой она была недолго. Все торопились свадьбой — и мать Елены, спешившая в Сибирь к умирающему в ссылке мужу, и сам жених, страстно влюбленный и враг таких праздных и убыточных занятий, как ухаживание за девушкой, которая должна была принадлежать ему по законному праву. Изучать ее вкусы и характер казалось ему еще бесцельнее: разве не от него зависело переделать ее по-своему, если б он нашел это нужным?

Но Аратов ошибся в расчете, не приняв в соображение физиологических и психических феноменов, проявляющихся иногда в человеческой природе, а именно: непреодолимого и безотчетного отвращения женщины к какому-либо мужчине, без всяких видимых причин и наперекор всем общепринятым понятиям о неотразимости мужской красоты, ловкости и ума на не совсем еще вышедшую из детства, невинную и чистую помыслами девушку. Между тем именно такой феномен и проявился, когда наступила их брачная ночь — от ужаса и отвращения с Еленой сделался первый припадок с корчами, окончившийся глубоким обмороком.

Но тогда Аратов еще мог приписать это испугу оскорбленной невинности, замкнутой жизни Елены в доме, похожем на терем, и утешал себя мыслью, что от него зависит, чтобы Елена влюбилась в него до безумия и с восторгом отвечала на его ласки. Не было еще примера, чтобы понравившаяся ему женщина не поддалась его обаянию. Но у этой было к нему что-то враждебное, невольно заставлявшее подозревать, что в данном случае не тело влияло на душу, а душа — на тело. Точно каким-то для нее самой непонятным чутьем прозревала Елена жестокость сердца и развращенность ума, скрывавшиеся под очаровательной внешностью ее мужа, и вздрагивала с ног до головы от его поцелуев, как от прикосновения ядовитого жала гнусного чудовища, невзирая на все ее старания победить это обидное для него отвращение. В борьбе с женою — слабым, беспомощным ребенком — он доходил до такой ярости, что, как сумасшедший, выбегал из комнаты, чтобы не поддаться искушению убить ее.

Между тем Елена забеременела, и угасшая было надежда увидеть в ней такую женщину, как те, которых он до нее знал, снова воскресла в сердце Аратова. Люди науки, с которыми он советовался, поощряли в нем эту надежду, но советовали беречь жену.

Для этого представлялся один только способ — разлука. Аратов оставил жену у прабабки, а сам уехал за границу.

Без мужа Елена ожила. Свою беременность она переносила с легкостью вполне здоровой натуры, до последнего дня бегала и резвилась с приставленными к ней компаньонками из сонма приживалок, ютившихся в усадьбе с раннего детства, дочерей доверенных лиц, всю жизнь проживших при Серафиме Даниловне и потому преданных ей.

Эти наперсницы донесли своей благодетельнице, как Елена Васильевна весела без супруга, как она звонко смеется, распевает песни, радуется солнышку, цветам, забавляется птичками, котятами, всем, что попадается ей на глаза. Опытная старуха, видевшая на своем веку множество неудачных супружеств, поняла причину этого превращения. Когда окружающие ее старухи с умилением говорили: «Эка юность-то в ней играет!» — она думала про себя: «Не помнит себя от радости, что муж далеко!»

И горькая обида за любимого правнука невольно заползла ей в сердце, наполняя его досадой на невинную причину семейного разлада.

Месяцев через восемь после отъезда из Малявина, проживая в Париже, Дмитрий Степанович получил от прабабки письмо с извещением о рождении сына, нареченного по его желанию Алексеем.

«Дитя крупное и здоровое, голос звонкий и нос аратовский. Кормилицу взяли из Ефремовского хутора — жену Степана Кудрявого», — надписала Серафима Даниловна.

В то время Дмитрий Степанович был еще так влюблен в жену, что вне себя от радости немедленно собрался на родину. Однако, как он ни торопился, а прибыл в Малявино только через месяц, в тот самый день, когда приглашенные на крестины гости разъехались по домам.

И в ту же ночь, от испуга ли (как всегда, Аратов явился невзначай, никого не предупредивши письмом), или от нового пробуждения инстинктивного отвращения, но с его женой опять приключился припадок таинственного недуга, от которого ее уже считали излечившейся. На следующий день, чуть свет и ни с кем не простившись, молодой барин уехал в город, а недели через две вернувшиеся с экипажем и лошадьми повар и кучер возвестили об его отъезде за границу.

С год не было известий о Дмитрии Степановиче. Знали только, что он жив и здоров, иначе сопровождавший его камердинер Езебуш уведомил бы о болезни или смерти своего господина. Западали в Малявино и такие слухи: будто Дмитрия Степановича видели в Варшаве и в замках некоторых польских магнатов, с которыми он находился в приятельских отношениях, но так как проверить эти слухи было трудно, да и бесцельно, то их без внимания пропускали мимо ушей.

У Елены родилась дочь, но известие об этом, посланное опять в Париж, где у Аратова была постоянная квартира, не заставило его торопиться домой, и новорожденной было уже пять месяцев, когда он приехал в Малявино. Он встретился с женой ласково, даже с радостью, но уже на следующее утро стал суров и придирчив к ней. Он нашел, что жена не сделала никаких успехов ни в пении, ни в игре на арфе, разучилась говорить по-французски и одеваться со вкусом, вообще одичала так, что ее нельзя узнать.

— В деревне светскому обращению не научишься. Хочешь иметь жену-модницу, вози ее по большим городам да по заграницам, — с ехидной усмешкой возразила на это старуха-прабабка. — И глуп же ты, Митяйка! Женился, а с женой не знаешь, что делать. Чем бы радоваться, что и она, и детки здоровы, да Бога благодарить за то, что ей, кроме деток, ничего не надо, ты ворчишь да злобствуешь.

Но, по-видимому, Дмитрию Степановичу этого было мало. Слушая прабабку, он хмурился и с раздражением ходил по комнате, что всегда у него было признаком сдержанного волнения.

О главной причине своего неудовольствия он молчал: отношение жены к нему не изменилось; при свидетелях она была в его присутствии покойна, но стоило им только остаться вдвоем, как тотчас у нее являлись предвестники страшного припадка: тревога в глазах, общее беспокойство, судорожное подергивание губ, слезы. Сомневаться в том, что ему никогда не победить ее отвращения к нему, как к мужу, было невозможно, и этой горькой, оскорбительной истины Аратов больше от себя не скрывал.

О, если б он мог сделаться равнодушным к Елене! Увы! Невзирая на разлуку, на развлечения с другими женщинами, он не в силах был заглушить в себе бешеную страсть к законной супруге и готов был на все, чтобы только заставить ее разделить эту страсть.

В нем проснулась ревность ко всему, что окружало ее, что ей нравилось, что ее забавляло и утешало. Прежде всего — дети. Дикая мысль, что в Елене никогда не проснется чувственность, пока дети будут удовлетворять ее потребность в нежности и ласках, завладела им так, что он разлучил ее с детьми.

Может быть, он смутно рассчитывал на взрыв отчаяния со стороны жены, на бурную сцену с упреками, объяснениями и примирением, но ничего подобного не произошло: Елена безропотно покорилась его решению, как всему, что он приказывал, но замкнулась в самой себе еще больше прежнего. Все свободное после работы у бабушки время, которое она раньше проводила с детьми, она посвящала теперь чтению, игре на арфе, пению, в надежде умилостивить своего повелителя. Но ее покорность только усиливала его озлобление. Он не мог не чувствовать ненависти и отвращения, скрывавшихся под этой покорностью, и сознание своего бессилия в борьбе со слабым, беззащитным, одиноким существом, бессознательно оказывавшим непреклонное сопротивление его страсти, приводило его в неистовство.

Аратов опять начал покидать дом на неопределенное время, подтверждая приказание не дозволять молодой барыне видеться с детьми иначе как при старой барыне, к которой их каждое утро приносили на несколько минут. Он знал, что это приказание будет исполнено. Серафима Даниловна могла осуждать его с глаза на глаз, находить его действия жестокими и нелепыми, но слишком строго стояла за принцип самодержавия в семье, чтобы преступить приказание правнука, даже в таком случае, когда не одобряла этого приказания. От нее поблажки Елене не было, даже если бы она и любила ее, а такого чувства старуха к ней не питала, и Дмитрий Степанович чувствовал это как нельзя лучше. Кроме того он знал, что не будет поблажки и от личности, которую он приставил к детям. У него было много причин не сомневаться в преданности к нему Анельки.

Назначение этой таинственной личности старшей надзирательницей над барчатами привело в негодование весь дом. От барина ждали скорее дурного, чем хорошего, но, чтобы он дошел до такого бесстыдства, никто не поверил бы, если бы это воочию не случилось.

Осуждала его за это и прабабка.

— Вот они, нонешние-то каковы: метрессок своих поганых в няньки к детям от законной супруги приставляют! — заметила она с язвительной усмешкой, когда ей доложили о новом распоряжении барина.

Однако поднять свой властный голос против такого бесчинства старуха не пожелала, и приказание Аратова было исполнено: детей поселим во флигель в саду и поручили Анельке, а Елена Васильевна могла видеть их только по утрам у бабушки. Остальное время она должна была проводить в занятиях, которые, по мнению ее мужа, должны были пополнить ее воспитание, прерванное вследствие домашних обстоятельств и раннего замужества. Она рисовала узоры для бабушкиных вышивальщиц и трудилась над заказанным ей мужем халатом, искусно выводи узоры разноцветными шелками по шелковой ткани, привезенной им из Франции, где он видел такой халат на известном щеголе, герцоге Лозене.

О сплетнях, ходивших в усадьбе про женщину, которой были переданы на попечение ее дети, Елена ничего не знала. Она принадлежала к разряду чистых существ, перед которыми дерзкое злоязычие смолкает и бесстыдные мысли не выговариваются, не из боязни предательства (никого не подвела она в беду, с тех пор как приехала сюда), а потому, что заставить ее понять грязную истину было бы слишком трудно. Да и бесполезно такое открытие: ничего, кроме душевного смятения, не возбудило бы оно в ее душе — ни жажды мщения, ни даже оскорбления; оскорбляться можно только тем, что сознаешь не только сердцем, но и умом.

А был ли у Елены ум? Этого даже и муж ее, невзирая на свою проницательность, не мог бы сказать.

Елена была какая-то особенная. Ни к одной из женщин в аратовской семье нельзя было приравнять ее. Непохожа она была ни на дочерей Серафимы Даниловны, ни на сестер Дмитрия Степановича, ни на его мать, так же, как и Елена, взятую издалека и скончавшуюся в молодых летах, по слухам, от притеснений бабушки Серафимы Даниловны. Как приехала сюда Елена всем чужая, такою и оставалась, с замкнутою душою, никому не открывая ни своих чувств, ни мыслей, ни желаний, ни надежд. Никогда не вспоминала она вслух о своем прошлом, и о ней знали только то, что она из знатной, но разорившейся семьи, бесприданница.

Визит молодого соседа имел роковые последствия для судьбы Елены. Узнав о приезде гостя, она стремительно сорвалась с места перед пяльцами и, чтобы не попасться на глаза незнакомцу, побежала к себе. Для этого надо было пройти через весь дом, и она не могла не заметить переполоха, поднявшегося в доме по случаю посещения соседа. Мальчишки и девчонки мчались с приказаниями в людские и в кухни; дворецкий в сопровождении лакея с фонарем спускался в подвал за винами, экономка торопилась в кладовую за добавочной провизией. Эта суматоха и приготовления навели Елену на мысль воспользоваться случаем повидать детей в неурочный час.

Судьба благоприятствовала ей. Елене удалось выйти в сад никем не замеченной и найти сынишку одного во флигеле. Весь штат приставленной к детям прислуги принимал участие в чествовании слуг приезжего господина, и Анелька побежала разыскивать кормилицу с маленькой барышней, в страхе, чтобы та, соблазнившись редким случаем повидаться со своим ребенком, не завернула в деревню и не внесла барское дитя в свою грязную избу.

Увидав Елену, мальчик обезумел от радости и начал умолять мать взять его с собою в дом.

Как большая часть сдержанных и скрытных натур, Елена сама не подозревала, на какие отчаянные поступки она способна в такие минуты, когда в ней вспыхнет страсть, тлеющая в ее душе под гнетом привычки к покорности, привитой ей воспитанием с ранних лет. Мольбы и слезы сына заставили ее совсем потерять голову. Будь, что будет, пусть его отнимут у нее силой, а добровольно она с ним не расстанется! Весь дом занят гостем, бабушка при чужом шума не поднимет, Дмитрия Степановича раньше будущей недели ждать нельзя… добраться бы только до спальни и запереться там.

Эти мысли вихрем проносились в голове Елены в то время, как схватив ребенка на руки, она, боязливо озираясь по сторонам, пробиралась с ним по боковым аллеям к выходу из сада. Но за нею пустились в погоню раньше, чем она успела дойти до калитки, и, заслышав за собою шаги, Елена поспешно свернула к цветнику перед балконом, где на мгновение остановилась, задержанная пристальным взглядом незнакомца, перегнувшегося через перила, чтобы лучше ее разглядеть. Впрочем, ее замешательство было недолгим, почти тотчас же очнувшись, она пустилась бежать дальше, обогнула дом и беспрепятственно достигла двери своей спальни; вбежав туда, она заперлась на ключ в ту самую минуту, когда с противоположного оконца галереи уже появилась запыхавшаяся от волнения Анелька.

Начались переговоры через запертую дверь. Анелька умоляла отдать ей барчонка, клялась, что все останется между ними. Но на Елену нашел дух сопротивления, и расстаться с сыном ей казалось невозможным. У нее мутилось в уме от неожиданных чувств, поднимавшихся со дна ее души и побуждавших ее к таким решениям, о которых она раньше понятия не имела. Ей точно кто-то подсказывал необходимость восстать наконец против тиранства, которому ее так долго и так безнаказанно подвергали, пользуясь ее одиночеством и беззащитностью. Это тиранство теперь так возмущало ее, что она искренне заявила, что скорее зарежется, чем добровольно уступит своим мучителям. Анелька испугалась угрозы и побежала за помощью к Дарье Трофимовне. Но и последней ничего не удалось поделать с молодой женщиной, внезапно и точно под чьим-то наитием извне понявшей свои права и обязанности защищать их.

Благодаря присутствию гостя ее оставили в покое, но другое предположение Елены — относительно возвращения мужа — не сбылось: он вернулся много раньше, чем его ждали, и, услышав знакомые шаги по коридору, она вздрогнула от испуга. Бледная и трепещущая сорвалась она с ковра и уперлась испуганным взглядом в дверь, прислушиваясь к шагам, быстро приближавшимся к ней.

Сынишка ее, не понимая, в чем дело, и принимая, может быть, движение матери за новую игру, со смехом ухватился ручонками за ее юбку, напрягая силенки, чтобы заставить ее опуститься на ковер рядок с ним.

— Пусти, пусти, моя радость! — шептала Елена дрожащими губами, пытаясь освободиться от вцепившихся в нее ручонок. — Слышишь, стучат!

— Не отвояяй, не отвояяй! — вскрикнул малютка, без сомнения вспомнив, как несколько часов тому назад им удалось благополучно отразить нападение.

— Нельзя… — это папенька!

Эти слова произвели магическое действие: мальчик внезапно смолк, выпустил из рук платье матери и боязливо попятился назад в темный угол, не спуская широко раскрытых от испуга глаз с двери, которую его мать торопливо отворяла.

— От кого это вы изволили забаррикадироваться? — спросил Аратов, проникая в комнату и озираясь по сторонам.

— Я взяла к себе Алешу, Дмитрий Степанович. Мне было скучно… сегодня детей к бабушке не приносили… вас не было… бабушка была занята с гостем, спросить позволения было не у кого, — проговорила Елена прерывающимся от страха голосом, все больше смущаясь под его пристальным, насмешливым взглядом и не предвидя ничего доброго от его молчания.

— Прекрасно! — произнес он наконец. — Но вы провели с вашим ребенком все утро, можете теперь уделить и мне несколько минут. Слышали? — прибавил он, немного помолчав, не возвышая голоса и продолжая магнетизировать ее взглядом.

От этого взгляда вспышка проснувшейся было в Елене воли внезапно потухла, а ребенок, ежась от страха, все дальше и дальше забивался в угол.

— Надо отправить его во флигель, — сказал Аратов, неторопливо подходя к круглому отверстию у камина и пригибаясь к нему губами, чтобы позвать прислугу.

Этот аппарат для сообщения со слугами, жившими в подвальном этаже, был им придуман и сооружен под его руководством домашними мастерами. Это приспособление дозволяло ему обходиться ограниченным числом прислуги, и он ввел его на своей половине, когда по достижении совершеннолетия бабушка предоставила в его распоряжение пристройку с башней.

Туда Аратов перенес все книги, сложенные на чердаке после смерти деда, а также и те, которые он сам покупал во Франции, Италии и Германии. Рядом с библиотекой он устроил обсерваторию для занятий астрономией с помощью телескопа. Впрочем, этим инструментом он пользовался для наблюдений не столько над звездами, сколько за тем, что происходило на земле. Так по крайней мере думали о нем во всем околотке, дивясь прозорливости, с которою он узнавал, видел и слышал все, что происходило не только на его землях, но и у соседей.

Отдав приказание через трубку, Аратов повернулся к жене и, увидав ее страстно обнимавшей сына, который не сводил с отца взгляда, полного ужаса, побледнел от злобы.

— Вот вы как меня встречаете! Вот как вы ждете моих ласк! Вот как я вам дорог! — зашипел он. — Вы и сына приучили ненавидеть меня и бояться! Как перед лютым зверем, дрожит он перед отцом. И вы еще хотите, чтобы я оставил при вас детей? Чтобы они выросли злейшими моими врагами? Ну нет, я еще не обезумел настолько, чтобы допустить такой позор для себя и для имени, которое они носят! Пусть лучше растут у чужих, как круглые сироты, чем под вашим глупым влиянием, пусть забудут, что у них есть мать. А вас надо лечить, вы не в своем уме: так ненавидеть мужа, который взял вас нищую от опальных родителей, может только безумная. На днях приедет доктор, за которым я нарочно ездил в Варшаву, у него в Праге больница для таких сумасшедших, как вы, мы отвезем вас туда и навсегда, чтобы ваши дети забыли про безумную мать и считали вас мертвой. Возьми барчонка и отнеси его во флигель! — грозно обратился он к появившейся в дверях Насте. — И скажи Анельке, что я с нею еще поговорю. Узнает, как мои приказания не исполнять! Пусть готовится к расправе, после отъезда гостя за всех примусь, — продолжал он, в то время как Настя брала на руки дрожавшего от страха ребенка, которого Елена покорно передала ей. — Вы меня еще не знаете, сударыня, — обратился он к жене, когда они остались вдвоем. — Отвергли мою любовь, узнаете мою ненависть! Порченая! Кликуша! — произнес он со злобным презрением, выходя из комнаты и оставляя Елену в оцепенении от ужаса.

V

Остаток дня и весь вечер Аратов посвятил своему гостю.

Не будь Грабинин так всецело поглощен мыслями о несчастной «порченой», он, может быть, поддался бы обаянию ума и любезности своего нового знакомого, но, слушая его рассказы о здешнем крае, преимущества которого над Россией в культурном отношении тот усердно подчеркивал, Владимир Михайлович не переставал вспоминать умоляющий взгляд несчастной молодой женщины и ломать себе голову над вопросом, как бы повидать ее и поближе познакомиться с нею.

Между тем, гуляя с ним по парку, Аратов очень ловко свернул разговор со своего хозяйства на хозяйство в Воробьевке и предложил свои услуги соседу.

— Вы хорошо сделали, что последовали совету бабушки и просили о продлении отпуска, — сказал он, возвращаясь домой при наступлении темноты и проходя мимо строений с освещенными окнами. — Чтобы распутать ваши дела и попытаться вернуть хотя бы часть расхищенного имущества, нужна большая осторожность. Я всегда готов служить вам своей опытностью и связями в здешнем крае, но предупреждаю вас, что для полнейшего восстановления хозяйства ваше присутствие здесь необходимо. Бабушка говорила мне, что князь Репнин предлагает вам у себя службу?

— О это была одна только светская любезность! Князь меня так мало знает, что не может серьезно желать, чтобы я служил при нем, — поспешил заявить Грабинин и, чутьем влюбленного угадывая, что надо уверить соперника в его нежелании оставаться в здешнем крае, прибавил, что во всяком случае у него так много сердечных и служебных интересов в Петербурге, что ему очень не хотелось бы покинуть его. — У меня там много родных, приятелей, я к тамошней жизни привык, жизнь в другом месте была бы для меня тяжелой ссылкой.

Откуда брались у него такая находчивость и красноречие в отстаивании ложных заверений и почему уже называл он про себя Аратова своим соперником — он затруднился бы ответить; одно только сознавал он вполне ясно, это то, что он, ненавидит этого человека, что им вдвоем на белом свете тесно и что он тогда только вздохнет свободно, когда будет знать, что никогда не встретит его на жизненном пути.

Они вернулись в ярко освещенную столовую с сервированным ужином и сели за стол только втроем: Грабинин, хозяин дома и француз.

Повар отличился на славу; даже во дворце императрицы не еды Владимир Михайлович таких тонких кушаний и не пивал таких вкусных вин, как те, которыми угощал его Аратов так усердно, что вскоре он почувствовал легкое головокружение. Но поддаваться последнему ему вовсе не хотелось, а потому он стал отказываться от угощения. Хозяин настаивал, и спор между ними перешел бы, может быть, в настоящую ссору, если бы не вошел со взволнованным лицом камердинер и, с таинственным видом пригнувшись к своему господину, не доложил ему о чем-то весьма важном, судя по тому, как поспешно встал Дмитрий Степанович из-за стола и, ответив, что сам сейчас выйдет, обратился к месье Соссье, с любопытством следившему за этой сценой:

— Да, это оттуда. Просят немедленно приехать. Дело назначено на воскресенье, — отрывисто проговорил он, отвечая на вопрошающий взгляд француза, а затем, повернувшись к Грабинину, извинился, что должен немедленно покинуть его. — Надо ехать по важному делу к приятелю, верст за двести отсюда. Оттуда я уже прямо проеду к киевскому воеводе. У меня с ним затеяны важные дела — собираем голоса на предстоящую конфедерацию. В России об этом не имеют понятия, а вот поживете с нами и поймете, что такое свободная страна с избирательными правами. Здесь любому магнату, обладающему умом и ловкостью, можно надеяться сделаться королем, и каждый шляхтич чувствует себя равным самому важному вельможе. Перед выборами происходит такое смятение в умах, что золотом и обещаниями, как щепками, швыряют, — знай, только подбирай, не зевай. Разумеется, надо при этом поступать умеючи и осторожно, чтобы и выгоду получить, и гонор сохранить. В подлости и хамстве никогда никто не упрекал Аратовых, но так как дураком я никогда не был и не буду, то и блюду свои интересы всюду и скоро сделаюсь одним кз богатейших и влиятельнейших помещиков в крае. Советую и вам последовать моему примеру, сосед, — прибавил он с усмешкой и, к величайшему удовольствию Грабинина, протянул ему руку на прощание.

— Мы, значит, нескоро увидимся? — спросил Владимир Михайлович.

— Не раньше как недели через две. У воеводы придется прожить дня три, раньше не отпустят. Вы о здешнем гостеприимстве понятия не имеете. У нас думают, что лучше русских никто не угощает гостей, но это могут говорить только те, которым польские обычаи неизвестны. Что у них за женщины! Последняя шляхтянка, имевшая счастье получить образование в замке магната, любезнее и обаятельнее жен и дочерей наших вельмож. Из-за полячки можно сделаться не только пьяницей и бретером, но героем и разбойником! О, здесь можно жить несравненно веселее, чем в России! Но для этого надо сойтись с поляками, а еще лучше — породниться с ними. Для меня это невозможно: я женат, но вы — человек свободный, и жизнь перед вами открыта, от вас зависит устроить ее самым блестящим образом. По возвращении я познакомлю вас кое с кем, и, кто знает, захотите ли вы вернуться в скучный, чопорный Петербург или в затхлую Москву, когда побываете со мною в Варшаве и в замках здешних магнатов! Здесь такой блеск, роскошь и тонкий вкус, образование, вечная радость и веселье, как нигде в Европе! — распространялся Аратов, в своем увлечении не замечая, как трудно было его слушателю скрывать негодование и отвращение, овладевшие им от слов, казавшихся ему кощунственными и преступными.

Точно камень свалился у Грабинина с души, когда они расстались. При одной мысли, что они целых две недели не увидятся, хмель точно выдуло у него из головы, и он чувствовал себя бодрым, сильным и на все готовым. Никогда не подозревал он, чтобы можно было так ненавидеть человека и вместе с тем сознавать себя таким беспомощным в его присутствии. Он не только терялся, но даже как будто робел под холодным, пронзительным взглядом Аратова, и не за себя, конечно, а за ту несчастную, которая находилась во власти жестокого мужа и которую ему страстно хотелось спасти.

Но каким образом? На этом вопросе Грабинин избегал останавливаться и гнал его прочь, — так жутко было не находить на него ответа, между тем как он всем существом своим сознавал, что ему легче отказаться от жизни, чем от этого намерения.

Пока он думал обо всем этом, француз, занимая его произнес:

— У мсье Аратова вечно спешные дела, мешающие ему располагать временем так, как бы ему хотелось. То хлопоты по выборам, то улаживание недоразумений между приятелями, то ухаживание за хорошенькими женщинами, среди которых он очень популярен. Все это сопровождается пышными пиршествами, кавалькадами, театральными представлениями, концертами, балетами. Он прав, уверяя, что в Польше умеют веселиться и отгонять от себя мрачные мысли и тяжелые предчувствия.

Однако Грабинин был слишком поглощен соображениями, не имевшими ничего общего с рассказами француза, чтобы внимательно слушать его, и, отказавшись от вина, которым Соссье, взяв на себя роль хозяина, усиленно потчевал его, поднялся из-за стола и заявил, что хочет пораньше лечь спать, чтобы завтра рано утром уехать домой.

Продолжая разговор, начатый в столовой, Соссье проводил гостя до приготовленной для него комнаты, где на пороге встретил их Федька. Владимир Михайлович остался со своим слугою в удобно убранной спальне.

— Барин, что тут за ужасы творятся! — воскликнул Федька, не будучи в состоянии больше сдерживать свое волнение.

«С нею?» — чуть было не сорвалось у Грабинина с языка, но, вовремя спохватившись, он указал на окно, растворенное в сад, откуда легко было подслушать их разговор.

Федька бросился к этому окну и, перегнувшись через подоконник, с минуту всматривался в тени, сгущавшиеся в этом месте особенно черно от высоких деревьев.

— Никого не видать, — сообщил он шепотом, подходя к кровати, на которую, не раздеваясь, присел его барин. — Да и не до того им теперь, чтобы подсматривать за нами, своих забот полон рот. Сейчас, когда вы еще изволили за столом сидеть, прискакал тут один в куртке с золотыми шнурами, в алой шапке с длинным пером.

— Кто такой? Откуда? — прервал его барин.

— Издалека. Сказывали, да я запамятовал. Посланец тот письмо привез здешнему барину и говорит: «Не иначе, как в собственные руки отдам». Езебуш пошел докладывать и, вернувшись, побежал сбирать охотников. А тут вскорости и сам барин вышел. Пока он с посланцем в кабинете разговаривал, на конюшне лошадей седлали, а молодцы, которые у них тут под видом охотников проживают, один за другим на заднем дворе собирались. Эти люди все из дальних, и охотятся они с барином своим не на тетеревей и не на волков и медведей, а на людей! Что только про них здесь рассказывают — страсть! Собралось этих «охотников» человек десять, если не больше, в темных плащах, у каждого за поясом нож острый, а уж рожи! Мороз продирает вспомнить! Одно слово — разбойники. Для того только их здесь и держат, чтобы с барином на промысел ездить.

— На какой промысел? Что ты за вздор городишь?

— Не вздор-с, а они — заправдашние разбойники-с, как есть-с, настоящие, наездами пробавляются. Это весьма здесь известно. Послушали бы вы, что о них здешний народ толкует, волосы дыбом становятся слушать! Прошлою осенью один тут барин напал на соседа с целой ватагой хлопов, с ножами, саблями, ружьями. Четыре дня дрались, и на пятый от барской усадьбы одни обгорелые стены остались. Люди, которых не успели убить или изувечить, разбежались, самого барина зарубили насмерть, супругу его с дочками в плен взяли; кабы добрые люди не отбили дорогой, загубили бы и их. В лесу теперь скрываются, ждут перемены судьбы.

— При чем же тут Аратов? То происходит в Польше, а не на Русской земле, — прервал рассказчика Грабинин.

— Да далеко ли тут до Польши-то? Вот он, Днепр-то! — возразил Федька, протягивая руку к окну. — Здесь, можно сказать, все перепутано: русские делаются поляками, а поляки — русскими. С первого раза и говора-то их не поймешь, — пши да пши, бардзо да пенкно только и слышишь. По-настоящему даже и барина назвать не умеют.

— Но при чем же тут Аратов? — с раздражением прервал его рассуждения Владимир Михайлович.

— Да он был заодно с тем господином, что наезд-то на соседа сделал, и вместе со своими малявинскими охотниками рубил, жег да грабил. Две подводы награбленного добра сюда привезли темной ночью и в подвалы свалили: ящики с серебром, тюки с коврами, узлы со всякой всячиной. Одних червонцев, говорят, больше трех тысяч на долю господина Аратова при дележе досталось. Тот пан, которого они закололи, перед тем целую уйму денег в карты выиграл; было, значит, чем поживиться. Деньги-то господин Аратов при себе оставил и уехал с ними за границу, а все остальное добро торговцам спустили, чтобы и следа не оставалось.

— Ты врешь! — вскрикнул Грабинин, срываясь с места и схватывая рассказчика за плечо. — Докажи, что это — правда! Сейчас докажи!

Негодование, ужас и нечто странное, похожее на торжество, на радостное удовлетворение, заволновали все существо Грабинина. Сам себя не помня, он так сильно впился пальцами в плечо Федьки, что тот вскрикнул от боли:

— Барин, барин! Да какого вам еще доказательства, когда я с теми самыми людьми говорил, у которых самых близких родных при этом наезде убили и изуродовали! Да вот вернемся в Воробьевку, вам то же самое и Андрей Иванович скажет. Здесь это всем известно, здесь такое разбойничье место, ни суда, ни расправы; у кого сила да деньги, тот и прав. Извольте только присмотреться к здешнему народу, — продолжал он уже более спокойно, не чувствуя больше на себе руки барина, — у каждого нож за поясом, всяк готов бежать, куда глаза глядят: убил одного или двух, ограбил, выручку припрятал, набил себе пояс червонцами, наточил нож поострее, да и драл либо в Туретчину, либо за море, либо к казакам в степь. А то так и ближе: поляки бегут в Россию, а русские — в Польшу. Ведь только реку переплыть. Даже и господам это нипочем, а хлопам и подавно, им терять нечего. Леса кругом, сами изволили видеть, какие дремучие! Сколько в них разного люда хоронится! Здесь, в Малявине, только слава одна, что русского барина поместье; мы со Степаном всего только восемнадцать человек православных во всей усадьбе насчитали, остальные все — полячье. При старой барыне — русские, а при молодом барине — ляхи, в нашу церковь не ходят, а у ксендза в Киеве говеют либо в монастырях, что под самым Киевом. А сколько здесь ведьм, колдунов и колдуний, знахарей да знахарок и таких, которые давно свою душу черту продали и которых земля не берет. Нам одну такую показывали, на мельнице живет, и кого угодно может заворожить. Такая старая, что в землю уже стала врастать, один горб видать. Выведут ее утром на двор, положат на траву, пригнется она к земле ртом, да так и дышит весь день, пока ее назад в хату не уведут. Вот, значит, как ее к могиле тянет, а за грехи Бог ей смерти не посылает. И все она провидит: как увидала человека, так уж и знает, чего ему от судьбы ждать. Вам бы с нею повидаться, сударь. Намедни она молодой барыне сказала…

— Какой молодой барыне? Супруге Аратова? — с живостью прервал его барин.

— Точно так-с, одна здесь молодая барыня.

— Ты про нее слышал? Что здесь о ней говорят?