Белый ферзь

— О! Юра! Ты из Токио?!

Нет, он не из Токио. То есть звонит не из Токио, звонит уже отсюда.

— А Егора еще нет. Но должен появиться. Куда-то что-то они там, в «Квадриге», сегодня перегоняли. А что сказать?

А сказать, Алена, что Колчин перезвонит, когда будет дома.

— А ты разве не из дома? Ты что, еще в Токио?

Он не в Токио, но пока не дома. Он перезвонит попозже. В час — не поздно?

— В час даже скорее всего рано. Звони, звони, конечно!

Потом Колчин сказал Ильясу, что завтра «девятку» отбуксируют туда, куда надо, и сделают с ней всё, что надо. Разумеется, ни о каких расходах и речи быть не может, пусть Ильяс даже не заикается.

Кстати… смешная заминка… расходы. Десятки не будет?..

О чем речь, о чем речь, Ю-Дмич!..

И снова: «Гыр-гыр-гыр!» за закрытыми дверями.

Вот, Ю-Дмич, может, больше надо?

Н-нет. Только до дому доехать. Завтра верну.

О чем речь, Ю-Дмич, о чем речь!

(О том! Учитывая нюанс: с трактористом и гаишниками расплачивался тоже Ильяс, ибо…)

Идиотизм! Подчистую истратить все в Токио, только сотню йен оставить как сувенир. А какой нынешний дока в валюте и на колесах повезет пусть за квартал — за йены? Это какие-такие йены?! Оно конечно, доллар падает по отношению к йене, но все же лучше падающий доллар, чем растущее непонятно что. Везти же из Японии подкожные рубли, заначку на обратный путь, на транспорт, знаете ли, из аэропорта… в общем, понятно, идиотизм. И ведь должна была слуга без хозяина встречать сокровище без присмотра, а вот поди ж ты…

ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ

…пришлось воспользоваться «девяткой» Ильяса — тому так и так через Шаболовку. Но выяснилось вот, что так и так сначала — на Большую Полянку, к Ильясу. Великая честь, учитель, великая честь! Учитель — в доме. Пр-р-редупреждать надо!

И только за полночь Колчин добрался до Шаболовки. Сумка — в одной руке, пенал-футляр с шаолиньской доской — в другой, под мышкой. Надо надеяться, что хрустнул только пенал, а сама доска — в целости-сохранности. Подарок Инне Колчиной, в девичестве Дробязго.

Он все еще берег предположение: мало ли что…

ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ

… могло произойти, пока он воевал в Токио. Он просто не в курсе пока. Известная иллюзия: возвращаясь из недельного отсутствия, мнишь, что без тебя случилась чертова уйма всего. Заявляешься, скидываешь с себя дорожное, погружаешься в ванну, потом растираешься своим (не гостиничным, а своим!) домашним полотенцем, облачаешься в домашнее декоративное кимоно (мягко льнет, шелк?), садишься на кухне (ужин готов — он неприхотлив в еде, но по такому случаю: суси… это такой рисовый колобок, увенчанный кусочком сырой рыбы, еще креветки… едят руками, макая в соевый соус… по случаю возвращения из Японии вот тебе!., н-ну, логика! по случаю возвращения из Японии он как раз съел бы чего доморощенного — мяса жареного, картошки с укропом! впрочем, спасибо, разумеется…).

Так вот — садишься на кухне и… непроизвольно спрашиваешь жену, сиднем сидевшую дома, пока сам в японских экзотических нетях пребывал: «Ну? Что новенького?» Да ничего здесь новенького! Разве что — цены. Что еще за неделю может измениться?

Однако кое-что ведь изменилось…

ИННЫ В АЭРОПОРТУ НЕ ОКАЗАЛОСЬ

…да и вряд ли она сиднем сидела дома. Но к возвращению мужа должна бы.

Возвращается муж из командировки…

…и его на пути от аэропорта берут в «коробочку» два неуточненных БМВ.

Колчин не стал комментировать происшествие на шоссе Ильясу — ни в машине, ни (само собой!) в течение краткого пребывания в квартире Сатдретдиновых. Зачем попусту сотрясать воздух, подумать надо. А Ильяс (само собой!) первым не затевал разговора. Учитель молчит, значит, так надо.

Да-а, надо подумать. Колчин никоим образом не увязывал отсутствие Инны в Шереметьеве-2 с инцидентом на шоссе. С чего бы? Концы с концами не сходятся, чтобы увязать. Кстати, «девятка» — Ильясова, Колчин вполне мог все же подсесть к ребяткам в микроавтобус. Значит ли это, что «коробочку» устроили не ему, а Сатдретдинову? Безденежье, малое дите и жена не сахар — влип во что-нибудь сладкое, но… липкое. И ведь молчал. Молчал Ильяс, тоже никак не комментировал инцидент. Только ли из почтения к сэнсею: ваше слово первое, учитель. Какое слово? Например: «объяснись». Если так, то…

(«Печально, что ж. У каждого своя карма, свой путь. Мною этот путь ученику был указан, но он предпочел иной. Если умный и поймет, куда забрел, то постарается вернуться. Как — это его проблемы…» — вот здесь Колчин не лукавил и сказал ВСЕ, что думает. Но! Но выводы делать рановато, информации пока недостаточно.)

…то Колчин, возвращая долг Ильясу, уточнит также, кто-кому-сколько должен помимо его, Колчина, финансовых взаимоотношений с Сатдретдиновым.

Ладно, это всё потом, не сегодня. А сегодня — Инна.

Уже Шаболовка. Уже по Шаболовке — от Калужской. Уже промелькнувший по правую руку — РУОП, бывший Октябрьский райком, потом исполком, теперь же единственное действенное пугало для шпаны, вообразившей себя «коза нострой».

Уже метро, скопище ларьков. Ночь напролет торгуют.

Уже просвет-улочка к Донскому монастырю.

Уже — Шухова, уже — Лестева. Уже кинотеатр «Алмаз».

Стоп, спасибо. Здесь.

По правую руку — «Алмаз», по левую — за гастрономчиком дом родной.

Еще только — мимо детской площадки, уставленной деревянными персоналиями из «Золотого ключика», трехметровые дылды на радость детям.

Где, кстати, ключик? Вот он. От квартиры, так. И — от «ракушки»-гаража у подъезда. Вот он.

Колчин исподлобья глянул вверх — на свои окна. Вдруг?

Окна не светились.

Что ж. Слуга без хозяина. Сокровище без присмотра. Экое сокровище! То ли дело — новый кукольный театр под чутким управлением папы Карлы!

Деревяннорезной детскоплощадный переросток Буратино мокнул под декабрьской небесной дрянью, но упорно высиживал свой крекс-пекс-фекс: а ну как действительно клад, сокровище? и утром вырастет…

Не жди, деревяга! Не вырастет. Клад надо искать, если уж задался целью, долго-муторно-безнадежно. И найдется-то он (если!) не там, где ищешь, не за тридевять земель, а под самым под носом — за куском старого холста, где очаг. Домашний. Ну так что там с домашним очагом четы Колчиных?

«Ракушка» стояла где обычно. Мини-гараж. Тоже не панацея от угона. Зато поставил у подъезда и отпадает морока добираться на перекладных до кирпичного утробища чуть ли не за окружную дорогу, где власти соизволили участок выделить. Машина для того и машина, чтобы на ней ездить, а не за ней ездить, машина должна быть под боком. И «ракушка» все-таки лучше, чем просто голышом, пусть и под сигнализацией.

А под боком ли машина? Или «ракушка» сохраняет сейчас лишь силуэт «мазды», а под ним — пусто.

Это вряд ли. Там может быть пусто, лишь если «мазду» вывела хозяйка, то есть Инна. Помимо «ракушки», Колчин снабдил машину «Карманом». С помощью, разумеется, Егора Брадастого — грех не воспользоваться услугами малого предприятия «Квадрига»! (Тем, кто не знает: противоугонная система «Карман». Не верещащая-пульсирующая сигнализация — шума много, толку мало! — а именно система. Не имеет сирены, датчиков на вскрытие дверей и окон, и в этом ее минус и плюс одновременно — код-грабер на нее не действует. Без специальных электронных ключей, составной части «Кармана», запуск двигателя не удавался даже при условии «косы»…)

Правда, машина все равно может пропасть — уволокут на «галстуке» или вообще погрузив в кузов, и, кстати, вместе с гаражом-«ракушкой». Но это уже не угон (год-два отсидки, а то и условно), это уже кража (под суд и на пять лет, будьте-нате). Задумаешься, что дороже — овчинка? выделка?

Колчин отомкнул замок и приподнял-сдвинул крышу…

…«Мазда» была на месте.

Колчин потрогал капот. «Мазда» была холодна и бесчувственна, как гоголевская панночка, — сегодня ее явно не оседлывали (не панночку, но «мазду»!).

Следовательно, Инна — дома. Или по-прежнему в Питере? Как же так?! Почему это она в Питере, если возвращается муж из командировки? Кто там у нее в Питере, ну-ка, ну-ка?!. Шутка, шутка…

А до шуток ли? Ведь, черт побери, если Инны нет и электронные ключи — у нее, то Колчин остается на своих двоих, даром ли возглашал преимущества «Кармана». Это значит, надо созваниваться с Брадастым не только по поводу ильясовской «девятки», но и по причине добывания дубликата ключей. У Брадастого они должны быть, не могут не быть, сам Брадастый и ладил «Карман», и паршиво представить, что у Егора вдруг не окажется дубликата.

Колчин задвинул крышу панциря-ковшика и замкнул.

Вот что да, то да — удачно «Карман» не имеет сирены и прочих датчиков. Оглушающие визги-курлыканья за полночь во дворе родного дома — это лишне, это не надо. Они, визги-курлыканья, не столько оглушат, сколько отсигналят потенциальным субъектам, буде эти субъекты как таковые: он пришел, он здесь… товьсь!

Подъезд был пуст.

Колчин прочувствовал — подъезд был пуст.

Вызванный лифт прибыл. Тоже был свободен и пуст. Колчин нажал кнопку последнего этажа, не заходя в кабинку, и отдернул руку, когда дверцы стали съезжаться.

Лифт одышливо пополз вверх. Дополз. Громыхнул, открываясь. Громыхнул, закрываясь.

Колчин бесшумно пошел по лестнице. Лестничные площадки были пусты.

Вот и пятый, последний этаж. Выше — только получердак, забранный могучей арматурой, дабы никто из бомжей не покусился на святая святых подъемного механизма, то бишь лифта.

Получердак был пуст.

Напротив колчинской двери безмолвствовала дверь полковника Борисенко. Кстати, полковника РУОПа.

Или — Колчин все же надеялся — не так чтобы и кстати. Ну, не встретила жена! Ну, где-то застряла. В том же Питере. (Не могла она там застрять!) За дверью Борисенков ощущались Борисенки — спящая тишина. За дверью Колчиных было пусто.

Где Инна? Клады ищет? Работа такая… Буратинная…

Она — вот ведь в чем дело! — сама по себе не была кладоискательницей. И даже для себя самой не решила однозначно и окончательно — шарлатаны ли все эти ньинг-ма-па…

Ньинг-ма-па — тибетские приверженцы старой школы, длящие традицию кладоискательства аж с восьмого века.

Именно в восьмом веке из Северной Индии пришел в Тибет некто Падмасамбхава. Разогнал и усмирил всех злых тибетских духов, всех!

Откуда только произрос такой могучий, такой маг-чародей?!

Ниоткуда. Из лотоса. Если верить имени: падма — лотос, сам — сам, бхава — быть. Читай: самопоявившийся из лотоса.

Ликвидировал он зло и понес-понес добро людям.

Только люди таковы, что бегут предложенного добра, не понимая хорошего к себе отношения. Или, наоборот, захапают этого добра сколько рук хватит и понятия не имеют, куда потом девать, к чему применить, как употребить.

И происходит в строгом соответствии с буддийским каноном. То есть Инь — Ян: темное — светлое, твердое — мягкое, женское — мужское… Добро — зло. Граница между ними существует, но, будто в нынешнем противоестественном новообразовании СНГ, — прозрачная. Перешел ненароком границу, и — только-только был хорошим, уже плохой. Правда, обратно никому путь не заказан: прыг через границу, обжегшись-перепугавшись, — и опять хороший, во всяком случае привычный. Только вот переход границы не всегда сам фиксируешь — ведь прозрачная, хреновина, колеблющаяся! — следовательно, и не заметишь перемену участи, будешь воспринимать окружающую действительность с обратным знаком, как с… необратным.

Ну и Падмасамбхава — большой умник, не дурак во всяком случае, — принялся то там, то здесь зарывать в землю свой неординарный талант. А талант у него, известное дело, — изрекать мудрое, предвидеть будущее, разрабатывать методы изведения зла на нет. Проще всего изложить все свои знания-умения доступным тибетским языком в книге. А тибетский — и в самом деле наиболее доступен для тех широт, он — язык литургический, и монголы, и буряты, и калмыки запросто употребляют его в обращение с различными национальными приправами.

Но, как это часто бывало, бывает, будет, не ко времени может прийтись книга — нет достойного или достойной махапуруши, чтобы запользовать откопанный талант с пользой и по назначению. А назначение, понятно, — тиражирование добра. Истинно сказано: придется делать добро из зла, потому что его больше не из чего делать. Но и обратное утверждение, собственно говоря, верно.

Вот и прятал Падмасамбхава книжки, которые рановато детям читать, куда подальше (о-о, человеки пока еще та-акие дети!), а будучи всеведущим, знал, зрил сквозь века, что найти их можно только в нужное время, в нужном месте и… нужному человеку.

Всяк человек претендует на звание нужного, на звание махапуруши (то есть опять же с тибетского: личность, власть имеющий).

Внимание! Всяк, отыскавший наследие могучего мага-чародея, автоматически становится как бы преемником. И прочие-остальные — толпа, чей удел ловить каждое слово большой личности, подчиняться беспрекословно даже во вред себе, ибо что вред, а что польза — дано знать махапуруше, а не нам смиренным. Ежели вдруг кто-то заупрямится по части смирения, то найдутся доброхоты, усмирят, тыча носом: не понял, падла? добра тебе желают, ур-род!

Вот и полнится новыми членами старая школа — ньинг-ма-па. То ли искренние адепты Падмасамбхавы: нам бы только отыскать руководящие указания, и тогда мы поднимем с земли упавшее знамя и укрепим его в твердых мозолистых руках достойного преемника! Это которого-такого? А того, который и отыщет руководящие указания.

Схема проста и потому не гарантирована от жульничества. Эдакий хват подберет в любом монастыре книжку (этого добра видимо-невидимо в тех краях, так как нет более благочестивого дела, чем переписать священный текст, те же «Три корзины сокровищ», буддийский канон), а то и сам перепишет (дело-то благочестивое!) и вдруг как завопит, как заголосит:

— Нашёл! Нашё-о-ол! Она! Она! Тэр-ма! Тэр-ма! Наследие великого Падмасамбхавы! Пойдемте покажу, где нашел! Вот тут, представляете! Ни за что не догадаться бы, что она здесь может быть запрятана! Нет, вы скажите, скажите — разве можно догадаться, что тут может быть запрятана книжка?! Во-от и я говорю: догадаться невозможно. И случайность исключена. Потому как я ее не случайно откопал, а специально искал. А значит, именно мне она предназначалась могучим предком. А значит, именно я отныне — махапуруша… А ну отойди от нее подальше! А ну не трожь руками! Ишь, полистать захотелось! Не вашего ума дело. Не вашего, а моего. Даром ли мне суждено было ее найти. И коли так, то нечего соваться в текст всяким-яким — я сам вам зачитаю вслух то, что посчитаю нужным. Помните, что завещал великий Падма-самбхава: только достойный махапуруим вправе распоряжаться текстом по своему незаурядному разумению…

Как там народ? Собрался? Весь? Все? Ладно. Так уж и быть. Кха-кха… Народ! Слушай сюда! Братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья мои!..

— О, махапуруша! Махапуруша, о!

А на самом деле он аферист — не махапуруша, а чебураша какая-нибудь лопоухая.

Хотя, конечно, среди приверженцев ньинг-ма-па есть-существуют подлинные фанатики, действительно рыщущие-роющие в надежде найти подлинные тэр-ма.

Инна Колчина, повторимся, для самой себя окончательно не определила: кто они, кладоискатели, — жулики или фанатики или одновременно и то и другое.

Да-да, кладоискатели — искатели книг.

Тэр-ма (снова с тибетского) — книги из кладов.

Для кого клад — золото-брульянты.

Для кого клад — муж, сокровище без присмотра (любили же древнекитайцы завитушные преувеличения!).

Но есть ли для человека более ценный клад, нежели тот, найдя который он обретает если не законное, то узаконенное право сказать: «Значит, так, народ! Слушай сюда!» А народ, что характерно, обретает узаконенную обязанность «слушать сюда»… Нет более ценного клада.

Хорошо, что Ван Юань-лу не был буддистом и не являлся потому приверженцем ньинг-ма-па. А был Ван Юань-лу даосским монахом. И найденное им дуньхуанское собрание свитков не было с места в карьер провозглашено им же: «Это типичные тэр-ма! Эх-ма! Это только мне и для меня! Уйдите все, не подходите!» Иначе неисчислимая армия востоковедов, синоистов (не путать! именно синоистов — так верно! по-иному: китаеведов) на годы и десятилетия лишилась бы хлеба насущного. И зрелищ.

Инна Колчина — уж точно! — не защитила бы диплом:

— А какая у вас тема?

— Да так… По дуньхуанской коллекции…

— Что еще за?..