Вещий барабан

Удалился я в корабельные закоулки. И горько было — как морской воды хлебнул. Как мне в море жить, чтобы людей не смешить? Лишь один барабан мой верный шептал на ухо добрые сухопутные слова — не припомню сейчас, какие.

Привратники

Турки, конечно, были удивлены — не ожидали. Как снег на голову свалилась на них русская флотилия, миновав всякие преграды.

Адмирал Гассан-паша и офицер Мехмет-ага пожаловали с визитом. Раскланялись.

— Салам, — говорят, — за что нам честь такая — видеть под Керчью столь великую флотилию?

— А, пустяки, — ответил адмирал Крейс. — Этот маленький караван провожает посла Украинцева. А весь флот русский в Таганроге.

Переглянулись паша с агой:

— Куда же собрался достопочтенный посол Украинцев?

— Ясно куда! В Царьград, к султану. Пойдет на фрегате «Крепость».

Гассан-паша побледнел, глаза выпучил, как морской окунь.

— Нет-нет! Это нельзя! Если пропущу русский корабль в Черное море, султан мне башку — чик-чик! — и показал для наглядности, как ему голову отстригут. — Надо все доложить коменданту нашей крепости.

На другой день паша и ага опять прибыли. Петр Алексеич приказал послу Украинцеву вести с ними переговоры, опыта набираться.

— Слава Аллаху! Радуйтесь! — сиял Гассан. — Со всеми почестями, господин посол, отправим вас в Царьград к султану! Но по берегу. Так чудесно черноморское побережье!

— Охотно верю. Но мореходы по морю ходят. Иного пути для нас нет!

— О, не знаете вы нашего моря, — вмешался Мехмет-ага. — Недаром Черным зовется! Чернеют сердца человеческие на его волнах. И черные мысли роятся в головах. Страшно ходить по Черному морю!

Меня-то он сразу убедил. Мрачный турок этот ага. Глаза быстры, как у морской собаки, борода остра, раздвоена, как у козла индийского. Есть на свете такие люди — мороз по коже. Но посол не смутился:

— Ведомо мне и другое имя этого моря. С древних пор называли его мудрые греки Евксинским, что значит — гостеприимное. Верю, не обидит оно русских гостей.

— Позвольте, мы еще подумаем, — сказал паша, увидев, что не удалось напугать Украинцева.

Три дня от турок не было вестей. На четвертый утром небо затянуло. Мелкий дождичек посыпал. Туман пополз над водой, изморозь осеняя. И турки тут как тут.

— Салам, господа! Решили мы пропустить «Крепость» через Керченские врата в Черное море. И даже выделим почетный конвой из четырех кораблей. Но обязательно надо переждать непогоду. А то потонет русский посол — хлопот не оберешься!

— Что ж, и на том спасибо, — поклонился Украинцев. — Как развиднеется, поднимаем паруса!

Капитан Питер Памбург и вся команда «Крепости» давно были готовы к дальнему походу. Вечером туман рассеялся, показалось красное закатное светило прямо за турецкими кораблями, которые тоже собирались в путь.

Наконец командор Петр Алексеич мог вздохнуть облегченно. Удалось-таки договориться с морскими привратниками! Наверное, убедила турков грозная флотилия, провожавшая посла. Ну, теперь можно возвращаться к Таганрогу.

— Не буду искушать себя, глядя, как идете вы в Черное море, — сказал Петр. — Боюсь, не выдержу — следом побегу! Но знаю, обидятся турки, трудно будет мир заключить. Вот что, Емельян Игнатьич, возьми с собой моего барабанщика Ивашку Хитрого. Чую, пригодится в Царьграде барабан — инструмент государственный.

Не поверил я ушам своим, любезный читатель! Стеснило грудь, и душа едва не выпорхнула из бренного тела. Вот какие удары судьбы подстерегают на жизненном пути простого человека. Даже вещий мой барабан не предвидел такого поворота…

Неведомое море поджидало нас впереди, и с тревогой вспоминал я слова Мехмета-ага о черных сердцах и мыслях.

О, как грустно было глядеть вслед русским кораблям, уходящим домой от Керчи. Долго еще виднелись их паруса. И казалось мне — стоит на корме фрегата «Апостол Петр» наш командор, Большой капитан, государь Петр Алексеич, высокий, как грот-мачта со штандартом.

Доведется ли еще встретиться с ним, разбудить поутру радостной барабанной дробью, поклониться в пояс?

Турки шалят

Однако прежде времени ушла из Керчи наша флотилия, оставив «Крепость» без поддержки. Как только растаяли на горизонте паруса, прибыл к послу Украинцеву Мехмет-ага.

— Велено передать, — сказал он, тряся бородой и стреляя глазами, — идти в такую бурю — значит погубить себя.

А день-то стоял ясный! Море еле шевелилось. Зато, смотрю я, у Емельяна Игнатьича в глазах черная буря, огонь небесный сверкает. Но сдержался посол. Главное в посольском деле — учтивость и терпение.

— Сколько прикажете ожидать?

— Недельку-другую, — хитро щурится Мехмет-ага. — Как море успокоится, поведем ваш корабль вдоль берега на канатах.

— Шалите, турки! — не совладал-таки с собой Украинцев. — Бузы обпились?! С копыт сбились?! Где это видано, чтобы русский корабль на турецких канатах тащили, как скотину покорную? Немедля снимаемся с якоря! И без всяких провожатых обойдемся!

Вроде бы поник Мехмет-ага головою, но в глазах черти бродят.

— В таком случае составьте бумагу для адмирала Гассана. Мол, по собственной упрямой воле идете через море, а мы долго отговаривали.

— Это верно, — сказал посол, подписывая грамоту. — Долго голову нам морочили!

— И печатью закрепите, — поклонился ага. — Ну, до скорой встречи, господа! Свидимся на черных волнах. Я буду начальником вашего конвоя.

Украинцев повеселел: «Хоть и шалили турки, а мы верх взяли! Мое дело словами сражаться, а до пушек не доводить».

Все были рады. А у меня перед глазами маячил ага — как обещал он свидеться посреди Черного моря.

Черные мысли

Прошли мы Керченскими вратами, и открылось взору новое море. Обширно и приветливо! И нет в нем черной масти.

Ударил я в барабан, приветствуя гостеприимную стихию. Но слышу — недобрый голос! Тревожно звучит мой верный товарищ.

— Полно тебе! — говорю. — Что ты меня стращаешь?

— Ага-ага-гага-га-га! — отвечает барабан.

Обернулся и вижу: Мехмет-ага на носу ближайшего турецкого судна. Скалится, зубы кажет. Совсем рядом идут четыре конвойных корабля. Тяжелые, грузные, настоящие морские крепости. В сравнении с ними наша «Крепость» — избушка на курьих ножках.

Тошновато стало. И море вроде почернело. И чайки кричат заупокойными голосами, будто ругаются по-турецки.

Чувствую, задумал Мехмет-ага черное дело. Надо посла предупредить.

— Погубят нас турки! — начал я без предисловий. — Для того и грамоту с печатью выпросили, чтобы оправдаться. Мол, не послушали совета русские и сгинули в морской пучине.

— Что за вздор?! — не верит Украинцев. — Откуда такие вести?

— Барабан мой вещий — все знает наперед…

С интересом поглядел посол на меня, потом на турецкие приземистые корабли.

— Скорее всего, Ивашка, оба вы — и барабан, и барабанщик — олухи царя небесного. Думаю я также, что ты, Ивашка, отставной козы барабанщик! Не буду всего говорить, чего о тебе думаю. Но береженого Бог бережет!

И приказал Емельян Игнатьич капитану Памбургу поставить все паруса.

О, как быстроходна оказалась наша «Крепость»! С попутным ветром порхала она над волнами, как ласточка.

Мехмет-ага палил из пушек — сигналил, чтобы мы подождали конвой. Но куда там! «Крепость», не сбавляя хода, неслась вперед.

— Тортуга! Тортуга! — вопил с кормы Емельян Украинцев. — Черепаха зайцу не попутчик!

И — честно признаюсь, не ожидал такого от посла — показывал туркам язык.

Вскоре тяжеловесные турецкие корабли обиженно скрылись из виду.

Серебряный ангел

И настала первая ночь, и звезды усеяли небо. И море светилось за бортом фрегата.

Тихо. Лишь плещется вода, будто нечто лепечет.

И душа моя, верь мне, читатель, летела в ночи рука об руку с душой посла Украинцева. Над морем, над «Крепостью». И грустили наши парящие души о глупости земной, о злобе, о коварстве и суетном тщеславии.

«Всё тлен под звездным небом», — решили наши души.

А потом настало утро, и они не узнали друг друга.

В тот день учинилась страшная погода. Корабль скрипел под ураганным ветром, кренился с боку на бок, и воды в нем явилось немало. Но голландец Памбург оказался искусным капитаном. Даром что молод! Он так вел «Крепость», что волны и ветер не могли причинить ей большого зла.

К вечеру стихло. И настала вторая ночь.

Все было черно — и небо, и море. Хоть глаз коли. Где верх, где низ — кто знает? Казалось, во всем мире нет больше белого света и сейчас темная бездна поглотит нас.

Хоть бы турецкие корабли были рядом — всё веселее.

И в самую полночь тяжелый вздох раздался над морем и дунуло смертным холодом. Вот загробное дыхание! И все попадали на колени, укрыв руками головы.

Но я вдруг увидел, как серебряный ангел показался во мраке и отделил свет от тьмы, а море от неба. Его голова округло сияла в облаках. Ноги, как два мерцающих столпа, касались воды. И поднял ангел огненную руку, указывая нам путь. И долго так стоял он недвижим.

А мореходы, опомнившись от страха, кричали и пели. И я бил в барабан.

И серебряный ангел услышал. И подал нам руку. Светло как днем сделалось на корабле! И ослепленные упали мы на палубу. А когда открыли глаза, ангел уже улетел. Но долго мы молчали, прислушиваясь к ночи.

Легкий ветер играл в парусах. В небе открылись тихие звезды.

— Благословенна наша «Крепость», — молвил посол Украинцев. — А с нею весь русский флот. Да будет нам везде удача!

С той ночи мне часто являлся во сне серебряный ангел. И я его хорошо разглядел. Он был прекрасен! Весь из струящегося света!

Однако, читатель, открою секрет — ангельская голова, столь ослепительная, что черт не разобрать, напоминала барабан телячьей кожи.

Царьград

Счет потерял я дням морского пути. Но все в этой жизни имеет начало и конец. Одним прекрасным утром мы увидали берег. Он был горист, а по горам росли деревья. Казалось, без ствола и без ветвей — сплошь зелень.

А вскоре «Крепость» вошла в пролив Боспор. По сторонам стояли турецкие селения. Дети и взрослые махали нам платками. Было жарко и влажно. Мой барабан плохо переносил такую погоду и еле отвечал ворчливо — «фуп-муф-пум».

Наконец подошли к Царьграду, и фрегат бросил якорь прямо против дворца.

Турецкий город велик и голосист — шумит с утра до ночи. После морского покоя голова идет кругом.

Да еще тысячи турок приходили поглядеть на русский корабль. Гомон — как на ярмарке! Все по-турецки языками трещат. Толмач еле поспевает переводить. Откуда у нас такое доброе дерево и холсты? Сами ли мы пушки отливаем и какие у нас ядра? Почему на русском судне капитан голландец? Хотим ли мы с турками торговать? Правда ли, что на этом корабле сам государь Петр пришел?

Сыплются вопросы, как здешние крупные орехи. А мы отвечаем уклончиво — может, так, а может, и эдак, может, правда, может, ложь. Нас Емельян Игнатьич научил.

Слыхали мы, будто сам султан хотел посетить нашу «Крепость», да визири-министры отговорили. Мол, велика честь для какой-то там посудины — не на что и посмотреть!

Визири как могли утешали султана, который, конечно, огорчился, увидев под окнами дворца русскую «Крепость».

— Да разве это корабль?! Так, плоскодонное корыто! И знающих моряков у Петра нет! И пушки немощны!

Через три дня после нашего прибытия объявился в Царьграде турецкий конвой, непогодой битый. Четыре судна вползли в гавань, как провинившиеся собаки — упустили зайца!

Рассказывали, что Мехмета-ага немедля под стражей приволокли во дворец. Лицом он был бледен и мелко дрожал.

— Вот моя голова! — упал в ноги султану. — Секите!

— Это дело немудреное — всегда успеем, — сказал якобы султан. — Доложи, пес, как ты посмел оставить русский корабль без присмотра в Черном море?!

— Ускользнули неверные из-под носа! Наши суда, повелитель, для битвы, а их — для побега…

Порадовала султана такая мысль, и простил он Мехметку. Во всяком случае, видели его с головой на плечах. Бороденка, правда, поредела, и огонь в глазах потух. Но сердце его, точно скажу, так и осталось черным.

На шумной царьградской улице, среди лиц радостных и грустных, смешливых и серьезных, выделялся ага злобным обликом. Верно, не ошибся мой барабан, предчувствуя опасность.

И все же, читатель, бог с ним — пусть дни Мехмета-ага завершатся мирно, в доме, полном детей. И да простит его Аллах.

Переговоры

Тем временем посол Украинцев вел трудные переговоры с визирями и самим султаном. Каждая встреча начиналась с Азова. Турки настаивали на возвращении крепости. Но посол помнил наказ государя и не сдавался.

— Где это слыхано, чтобы взятые с таким трудом города отдавать назад без всякой причины?

— Но эти земли много лет принадлежали султану! — говорили визири.