Вещий барабан

Особенно в пригородной слободе Чижовке, где возводили верфь.

На речном берегу стояли печки с водяными котлами, от которых тянулись по белому песку длинные деревянные трубы. Печи топили и днем, и ночью. Валил в трубы мокрый лохматый пар. В сумерках содрогнешься — чудится, повыперли из реки змеи-драконы. Оторопь брала случайного человека.

А меж тем в трубах этих томили доски. До тех пор, пока не становились мягкими, податливыми от пара — хоть колесом гни. Такими досками обшивали крутые корабельные бока.

Стучали топоры в Чижовке. Тук-так-дак, — говорили топоры. И слышал я, чуял: нет в топоре смирения. То ли дело барабан — верный служака!

Далеко летел перестук над рекой Воронеж. И плыли по водам ее стружки. Белые, золотые. Как кораблики. Прокладывали будущей флотилии путь к Азовскому морю.

Еще в колыбели суда, а Петр Алексеич уже думал о надежном пристанище.

— Нужен им крепкий дом. Иначе будут игралищем ветров и легкою добычей для врага.

Год назад, после победы над турками, нашли матерую воду под Таганрогом. И ныне двадцать тысяч работных людей строили там корабельную гавань.

Радовался государь: «Прямо из колыбели войдут наши корабли в свой дом. Утвердятся на море Азовском! А там уж — через Керченские врата — лежит путь в Черное. О море Черном мыслим денно и нощно».

А неблизок путь корабля от колыбели к дому. Пока пройдут его корабли — возмужают.

Иноземцы

Повсюду на Воронеже слышна была речь иноземная. И голландцы, и шведы, и немцы, и датчане, и венецианцы прибыли к строительству корабельному. Русские-то мастера не знали броду в том многотрудном деле. Одна наука — хоромы срубить. Другая — чтоб они по воде ходили.

А воронежцы — ой как! — гораздо невесело взирали на чужеземцев.

— Кафтанье коротко, — плевались в кулаки. — На чулках волдыри вздыблены.

— Гляньте, православные! Бороды бриты, усы торчком! Нынче усы появились на Руси! Тьфу — пропади кошачье отродье…

— Да они траву-салат жуют! Иноемцы! Скотского, говорю вам, племени!

— Батюшки-святы! — охала притворно древняя старушонка. — Чего зря злословить бедненьких, убогоньких. Полечить бы сердешных! Есть у меня верное снадобье для иноземцев: филинова смеху четыре комка, крещенского морозу три мешка да лягушачьего подскоку десять горстей. Перетолочь меленько. От такого зелья — сразу в землю.

— Ой, бабушка, уморила! Они нас с тобой да еще семерых слободских переживут. Жилистые! Слышь, галдят, как воронье осеннее.

Да и вправду галдели иноземные мастера. До хрипоты спорили, по чьим размерам суда закладывать. У каждого свое понятие — какую брать ширину по отношению к длине, какова высота трюма, из какого дерева палубу мостить.

Чудно, право, было глядеть, как ругались они, невзирая на воронежских зевак. Один чертит корабль на белом песке. Другой, бранясь, затаптывает. Третий уже свой выводит — наилучший, по его разумению.

— Ой, передерутся! Ой, давай на кулачки! — подзадоривали слободские.

Но засвидетельствую, читатель мой, до драки не доходило. Потому, думаю, и не могли мастера разобраться, чей размер наилучший, кто в корабельной геометрии сильней.

Не дождавшись потасовки, воронежцы расходились, поругивая иноземцев. А окольничий Протасьев грозил кулаком:

— Ну-ка, толмач, переведи с православного. Куда же мы, господа, едем? Вам большие деньги жалуют, а вы всё препираетесь, по каким чертежам корабли строить! Кто в лес, кто по дрова! Телегу и без вас сладим!

— Герр Прутазиф, пужайлист, не зумняйсь, — успокаивали, как могли, голландцы. — Мы стройм лутчий корпли!

— Тфой милось, — подхватывали датчане. — Дацкий размер ошень корош! Ферни слофо!

Тут и прочие мастера вступали — Протасьев не знал, кого слушать.

— Ну вас к лешему! Стройте по разумению да быстрей! Иначе — русский кнут в подарок.

— О, йа, презент! — оживлялись иные.

— Я-я! — кивал Протасьев. — Тошно станет! Переведи им, толмач.

Конечно, мудрено сообразить, кому из мастеров довериться. Вроде бы каждый знает, как ловчее корабль сложить. Так и строились на воронежской верфи суда: и по шведским, и по голландским, и по датским размерам. Поди разбери, чей лучше. Сам государь Петр Алексеич не мог решить.

А бояре ему, конечно, советовали.

— С иноземцами ухо востро! Объегорят, батюшка. У нас какая ни на есть, а своя дорожка проторена. Чего в чужие земли заглядывать? Вот и пресветлой памяти батюшка Алексей Михайлович указывал: немецких обычаев не перенимать. Верно говорят — гусь свинье не товарищ.

— Кто тут гусь? Кто свинья?! — вскидывался Петр Алексеич. — Мало ли пустого в народе мелят! Вот ты, Ивашка, что скажешь?

Чего же тут было сказать, благие мои читатели? Одеревенел я от обилия мыслишек, закрутившихся вдруг в голове.

— Воистину чурбан ты, барабанный староста, коли не думаешь о судьбах отечества! — так воспламенился государь гневом, что и во мне искра проблеснула. Нашелся, что ответить.

— А за меня, — говорю, — Петр Алексеич, мой барабан думает!

Государь только рот разинул. Но, право дело, красиво разинул — по-царски.

Вещий барабан

Не врал я о барабане-то. Да и не посмел бы с государем шутки шутить. Барабан мой — друг и приятель! Одни мы с ним в этом скорбном мире.

Поверите ли, пребывал я как-то в домишке своем — дрема после трапезы, сладок сон овеял. И слышу голосок. Будто бы телячий: «Беги, друг Ивашка! Беги, балда, за порог!»

«Куда? — вопрошаю во сне. — Бежать-то куда?»

А голосок прямо в ухо сверчит: «Из дому, дурья башка! Как бы поздно не было!»

Да так настойчиво, убедительно, что выскочил я на двор. Стою, как сруб колодезный, и не пойму: то ли сон, то ли горячка, то ли другая злая напасть.

И в сей наикратчайший миг ударил в дом огонь небесный. Сейчас пламенем объяло! И тронул меня крылом, прояснив сознание, тихий ангел жертвенности.

Бросился я в огонь за барабаном. Божьей милостью уцелели мы с ним. С тех пор неразлучимы. Во всем послушаюсь вещего барабана. Он худого не присоветует.

Одного покуда уразуметь не могу. Ровно полночью безлунной на корме фрегата «Крепость» молвил барабан три слова: «Помни, восемьдесят восемь».

Да впрочем, он и пошутить горазд.

Утро мудренее

А как любил государь наш Петр Алексеич от барабанной дроби пробуждаться!

В памятное то утро ударил я по телячьей коже — по-по-по-дъем-днем!

Размежил государь очи.

— Бенилюкс, — вымолвил спросонок. Потряс головой и вздохнул. — Где мы? Что мы? Что видим и сотворяем? Пора в дорогу — о том и сны пророчат.

Светла мысль государева даже со сна. Что заря утренняя.

— Учись, Ивашка, иностранным языкам, — говорил Петр Алексеич, одеваясь. — Велика польза от сей науки. Андрей Виниус мне уроки дает — шпрехен зи дойч? Йа-йа!

— Я, — говорю, — я не прочь. Да ведь барабан мой и так на любом языке балабанит. Его речь каждому понятна.

— Ох-да-да, — крякнул государь. — Погружена страна наша в невежество. Богатырь безногий на печи. Ну да я лекарем стану!

— Помни, батюшка первую заповедь целителя, — сказал вошедший Никита Зотов. — Не навреди!

— А хуже некуда! Сильные средства применю. В пляс пустится!

— Верное дело — банька, — подсказал я. — Да сон глубокий.

— Вот уж дудки! — вскричал Петр так, что галки да вороны стаями ринулись с дерев. — Пробуждаться! И маршем марш!

— Куда прикажешь, государь?

Совсем недолго подумал Петр Алексеич:

— В Европу! Великое посольство снарядим. Пока Протасьев на Воронеже корабли стряпает, оглядимся по сторонам.

А белый свет повсюду одинаков

Хорошее, конечно, дело — на белый свет поглядеть. И для души, верно, польза.

Снарядили царское посольство на славу. Денег выдали из казны немало. Мехами да белорыбицей снабдили. А главное — восемь десятков ведер малинового и вишневого меда. В ту пору я был до него большой охотник!

А все-таки, скажу по чести, меня и медом в Европу не заманишь. Жутковато ехать за тридевять земель. Да и то сказать — на Руси, что ли, белый свет темнее иноземного?! А хоть и потемнее! Все одно, по мне так лучше из дому в окошко глядеть, пусть и невелико размером.

Занемог я вроде перед самым отбытием Великого посольства. Да и остался с барабаном на печи!

Вспоминали мы, конечно, о Петре Алексеиче не раз. Грустили даже — как он там на чужбине? Но время, как говорится, быстро скачет и того быстрее — летит легкой пташечкой. Вернулся наш государь жив-здоров, невредим с виду. Да только не думаю, что пошел ему на пользу свет заморский.

Почти бунт

У государя, понятно, заботы государственные. Что ему один человек — к примеру Ивашка Хитрой, — когда о целой стране приходится думать? Ну а мои заботы перед царственными — все равно что свистулька перед барабаном.

Вернулся Петр Алексеич из чужих земель с виду такой же, как и прежде. Да что-то, пожалуй, все же изменилось в нем. Эдак в уме поперевернулось.

Встретил государь меня ласково:

— Жив, Ивашка! Душа твоя барабанная! Рад видеть! А борода-то у тебя славная. Откройся, как взрастил такую?

Чудно, думаю! Испокон веков с бородой хожу. Холю-лелею. Может, спутал меня государь с кем-нибудь? Немудрено после Европы-то.

— К бороде особый подход нужен, — отвечаю степенно. — Расчесывать три раза на дню. Маслицем прибрызгивать. Бороду растить не то что капусту!

Покачал головою Петр:

— Эх, время понапрасну! Ну, облегчу тебе жизнь!

 И охнуть я не успел, как отхватил государь ножницами мою бороду. Хорошо, подбородок цел остался.

— Вот как славно! И помолодел лет на тридцать!

А я стою истуканом. Не знаю, что сказать. Борода под ногами. Точь-в-точь кобылий хвост. Поднял и за пазухой схоронил. А в голове такое смятение. Почти бунт!

Мысли бродят вольные. Самому страшно, как без царя разболтался.

Петр уж и не глядит на меня. Ходит кругом, ножницами пощелкивает, будто цапля клювом.

— Собирайся, Ивашка! На Воронеж — корабли принимать! — и взглянул мельком. — Ты чего дрожишь?

— Знобит, государь. Лихоманка вроде напала. Зябко без бороды жить.

— Э, пустое! — Уже в мыслях своих далеко был. Не терпелось увидеть воронежский флот. Знамо дело — государственные заботы.

А я бороду за пазухой поглаживаю. Жалею. Столько лет вместе! Неужто и это к пользе государства — личину оголять?

Нет-нет, лучше и не думать. Мысли бунт порождают.

Облако сомнения

По раскисшей осенней дороге далеко не уедешь. На дворе октябрь-грязник. Целую неделю добирались до Воронежа.

Государь отвык, видно, от такой езды. Сильно досадовал:

— Вот уж мука несказанная! Что тебе ураган у аглицких берегов?! Наши дороги куда как мощнее. Надобно перемастерить Россию. Иначе так и будем в грязи сидеть.

«Это, — думаю, — не бороды смахивать. Тут в один миг самые острые ножницы затупятся!»

С грехом пополам приползли в город Воронеж. Петр не мешкая к реке направился. Вышел на крутой берег. А внизу-то, под ногами, реки нету! Всё в мачтах корабельных — эдакая красота! Русский флот в колыбели. Вот сейчас поднимут корабли паруса и полетят в дальние страны.

— Гляди, господин адмирал! — подталкивал государь иноземца Крейса. — Не хуже, чем в Амстердаме! Признайся, не ожидал такого?

— Да-да, — равнодушно кивнул адмирал, не очень-то понимавший этот восторг.

«Российский абсурд, — говорил он своим хмурым видом. — Корабельная верфь среди степей, вдали от моря. Чушь и бессмыслица!»

— Принимай флотилию, герр Крейс! — приказал счастливый государь. — Проведи осмотр изрядный.

Об изрядности да тщательности голландцу не нужно напоминать. Адмирал каждый корабль обследовал, как опытный ветеринар корову, — от носа до кормы, от киля до грот-мачты. Не так они были хороши, как то казалось с высокого берега.