Помоги проекту - поделись книгой:
Очнулся и Сяку Кэн от своих видений. Но только на время. Они приходили теперь вновь и вновь, становясь всё отчётливей. И Сяку Кэн, в конце концов, понял, что когда-то жил в том огромном городе, — в другой стране и в другом времени.
Он припоминал всё больше и больше о своей прежней жизни, что не так уж и удивительно. Ведь ангел при рождении не шлёпнул его по устам, не отнял память.
Спящие в горах
Папа с мамой не знали, что и делать, слушая Сяку Кэна.
Он каждый день вспоминал что-нибудь новенькое. То про какой-то ящичек, в котором якобы мелькают картинки жизни, то про огромное вращающееся колесо с люльками, куда люди садятся, чтобы просто так полюбоваться с высоты окружающими видами. Он рассказывал о жутких битвах, когда летающее железо и падающий огонь пожирают всё, что встаёт на их пути. В сравнении с теми сражениями нынешняя война всех против всех — сущие пустяки, детская забава!
— Выброси эти глупости из головы! — сердился поначалу папа. — Ты не знаешь, что будет завтра, поэтому и выдумываешь то, чего никогда не может быть.
— Это будет, — утешал Сяку Кэн, — но потом! Ещё не скоро! Я когда-то читал об этом.
— В него вселилась лиса и зовёт к безумию, — запечалилась мама.
— Точно — лисье наваждение, — вздыхал папа Ясукити и писал тушью заклинания на бумаге.
Сяку Кэна даже поили кровью барсука, чтобы напугать лису. Однако ничего не помогало.
Особенно огорчались родители, когда их мальчик начинал говорить на каком-то неизвестном тарабарском языке.
— Остаётся призвать ямабуси, — сказала мама. — Только он сможет изгнать лису.
В ту пору в горах Ёсино жило много отшельников, проводивших дни и ночи в молитвах. Их называли — ямабуси, то есть спящие в горах. Они, действительно, и наяву были, как во сне, но видели и знали такое, чего других людям и не снилось.
Ямабуси умели вызывать во время засухи дожди или, наоборот, выпроваживали грозы, успокаивали землю при закладке новых домов или храмов, исцеляли от болезней, изгоняли злых духов.
Обычно ямабуси являлся со своей женой, шаманкой и прорицательницей мико. Вместе им всё было по силам.
Как-то вечером Сяку Кэн услыхал необычный звук, будто хрипловато кричала редкая морская птица, залетевшая вдруг в долину Ямато, или же неведомый подводный зверь, который предвещает землетрясение и страшные волны-цунами.
Выскочив на улицу, он увидел в наступивших сумерках светлое, лохматое облачко, укрытое широкополой шляпой. Оно медленно спускалось с холмов, постукивая посохом.
— Ах, наконец-то! — воскликнула мама. — Спящий в горах!
Сяку Кэн разглядел, наконец, длинноволосого человека в белой одежде. Шаровары до колен, гамаши и носки с одним пальцем. На груди у него висела большая раковина, а за спиной были приторочены две деревянные коробки. Следом поспевала маленькая, как овца, тихая, будто кошка, шаманка с рогожным ковриком под мышкой.
Войдя в дом, они принялись распаковывать коробки — достали столбики, украшенные бумажными ленточками с письменами, чётки, жаровню, веер и пучки сухой, но остро пахнущей травы.
Ямабуси снял соломенную шляпу, под которой оказалась маленькая, вроде плоской чёрной шкатулки, шапочка-токин, удерживаемая на голове лишь длинными тесёмками, связанными за ушами. Возложил на плечи узкие полоски красной парчи с кисточками. Расстелил рогожу, и усадил посерёдке свою спутницу- шаманку, окружив её столбиками.
Всё происходило в полной тишине. Лишь кошка Микэшка шипела из угла, выгибая спину. Что-то её настораживало или даже пугало в этих пришельцах. Может, они втроём только и видели, чувствовали и знали такое, чего другим было неведомо.
Ямабуси развёл огонь в жаровне, бормоча заклинания, подбросил траву и корешки, отчего всё тут же окуталось, меняя очертания, густым дурманящим дымом.
Сяку Кэну казалось, что шаманка-мико приподнялась над рогожным ковриком и парит в дыму, как паутинка, — то выше, то ниже, то вовсе растворяясь и пропадая с глаз.
Спящий в горах так дико гудел в раковину и взмахивал посохом по сторонам света, что и мёртвые бы пробудились.
Однако живых, как ни странно, клонило ко сну. Мама с папой клевали носами. Да и сам Сяку Кэн будто поплыл в немыслимые дали, за сотни лет, туда, где жил когда-то.
Впрочем, кто бы сказал определённо, сон это или странная явь?
И вот голубой дракон появился с востока. С запада одним прыжком — белый тигр. Немыслимой красоты птица феникс прилетела с юга. А с севера приползли черепаха со змеёй. В доме стало так тесно — не повернуться! Да ещё шаманка-мико, перебирая ленточки на столбиках и поглаживая животных, затянула тонким голосом песню, понятную одному Сяку Кэну, — «не слышны в саду даже шорохи»!
Допев до конца, ослабела и прилегла на рогожку. Дым рассеялся. Животные удалились на все четыре стороны, пригласив с собой и кошку Микэшку, просто так, — прогуляться да на мир поглядеть.
Ямабуси ударил посохом в пол, снял чёрную шапочку и, уставившись в неё, как в книжку, или в волшебное зеркальце, сказал:
— Тут дело не в лисах! И нечистым духом здесь не пахнет! Просто этот мальчик, раньше, чем родиться среди нас, жил слишком далеко. Если говорить точнее, то в тридцати шести годах Дракона от нашего времени — в будущем, куда едва заглянешь. Именно там прошла его прежняя жизнь. За нашим морем и чужими горами, в той стороне, где белый тигр соседствует с черепахой и змеёй.
Может, в какой-нибудь другой семье, в другие времена ямабуси не поверили бы и вытолкали взашей вместе с маленькой шаманкой. Но папа Ясукити и мама Тосико были счастливы, что всё так просто разрешилось, что их сынок не одержим лисой, не спятил и не заболел. Это даже хорошо, что он имеет за плечами опыт прежней жизни. Может, сгодится на какую-нибудь нужду.
Отшельника, которого, как выяснилось, звали Энно, и шаманку-мико, ей не полагалось открывать своего имени, потчевали сладкой бататовой кашей. За трапезой ямабуси рассказывал чудесную историю о говорящем карпе. Мол, поймать его едва ли возможно, настолько он умён. На каждой его чешуйке иероглифы, повествующие о Японии, от древности до наших дней.
Сяку Кэн сразу вспомнил о знакомом карпе Сёму, но спросить напрямик постеснялся. В конце-то концов, мало ли на свете прудов с карпами.
На прощание папа подарил ямабуси Энно новый топорик, так необходимый спящему в горах. А мама преподнесла безымянной шаманке черепаший гребень и веер с видами гор Ёсино.
Когда они отдохнули, собрали свой скарб и уже готовы были двинуться в серый предрассветный путь, ямабуси Энно склонил лохматую голову и шепнул Сяку Кэну:
— Знай, ты тоже спящий в горах. Ты дремлющая волна, которая ещё наберёт силу, чтобы разбиться о берег. Тогда мы с тобой увидимся и поговорим об императоре Сёму.
Сяку Кэн так устал за долгую колдовскую ночь, что не мог поручиться, слышал ли он эти слова или они ему приснились. Впрочем, настоящий отшельник ямабуси может разговаривать с тобой, когда пожелает, — неважно, спишь ты или бодрствуешь.
— Но сначала тебе суждено побывать в стране крылатых тенгу! — услыхал Сяку Кэн напоследок, будто дуновение веера над ухом.
Церемония гэмпуку
Прознав о прежней жизни Сяку Кэна, все соседи, приятели и даже монастырские монахи расспрашивали его о далёком будущем. Всем хотелось верить, что спустя тридцать шесть лет Дракона настанет время Чистой земли, где каждый будет жить в мире и покое.
Однако Сяку Кэн рассказывал такое, о чём многие уже знали или догадывались, — вот, к примеру, что за морями и океанами есть множество других стран.
Либо вообще никак не могли взять в толк, как он ни старался, поскольку это совсем не помещалось ни в голове, ни в сердце. Ну, спрашивается, к чему нужна такая штука, как зубная щётка, да ещё самодвижущаяся!? Совершенная чушь!
Сбивчиво и туманно пытался Сяку Кэн сообщить об устройстве Вселенной, об электричестве и открытиях великих мужей, которые и объяснить-то не мог, об ужасных войнах, о гибели миллионов, об огромных фабриках, заводах и тюрьмах, о жизни стремительной, как полёт стрелы, когда не успеваешь и подумать, зачем она.
Нет-нет, там, в будущем, и не пахло Чистой землёй! Иные просто затыкали уши и отворачивались от Сяку Кэна, будто он явился из преисподней.
Впрочем, как это ни странно, для него самого та жизнь промчалась, точно одна безмятежная секунда, вдали от бед и потрясений, спокойная и тихая, словно карпов пруд в полнолуние. Вроде бы он только слышал о ней из чужих уст, читал про неё в газетах и книгах, а сам был где-то в стороне. Он не мог припомнить ни одного своего поступка, достойного более или менее интересного рассказа.
Ну, учился. Долго учился. Потом служил чиновником в какой-то местной управе. Что-то покупал для дома. Ах, всю жизнь покупал и покупал — очень много вещей! Сейчас даже представить невозможно — зачем столько?! От этих вещей какая-то путаница в голове, настолько они всё заслонили и захламили. Была ли у него жена и дети? Вроде бы — да, но плохо запомнились, что странно и обидно. Кажется, имелась любимая кошка, похожая на Микэшку.
Одно было очевидно — Сяку Кэн в своей новой жизни, во время войны всех против всех, ощущал себя чрезвычайно мирным человеком. Вид самурайского меча или копья, которыми так легко искромсать и сокрушить любое создание божье, вызывал в нём отвращение. И тут не смогла бы помочь и дюжина отшельников-ямабуси. Если уж поселилась в тебе такая хитрая лиса, её никакими заклинаниями не изгонишь. Только ты сам способен совладать с ней.
Ох, до чего горько было папе Ясукити замечать в своём наследнике неприязнь к самурайскому делу!
— У нас с тобой родился соловей, который не знает ни одной военной песни, — жаловался он маме Тосико. — Петух без шпор и клюва! Ума не приложу, что нам делать!
Посовещавшись, родители решили поклониться князю Фарунаге, чтобы принял их сына в школу боевых искусств при его дворе. Возможно, там Сяку Кэн проникнется, наконец, духом бусидо.
Конечно, крупицы духа, эдакие маленькие пузырьки, в нём и сейчас есть. Вот, например, — благожелательность, вежливость и чувство сострадания. Этого у него не отнять!
Но ведь главное — желание сражаться и умереть за своего господина! Быть верным до конца. Вот основа основ, хребет, без которого нет истинного самурая.
— В той школе прекрасные учителя, — говорил папа. — Один только знаменитый Фукаи чего стоит! Он в совершенстве владеет искусством кэндзюцу — мечи в его руках подобны стремительно жалящим змеям. Он может сражаться с двадцатью противниками сразу и всех побеждает. С ним ты быстрее будешь расти. До полного кэна тебе, заметь, не хватает ещё целого сяку.
Сяку Кэн тяжело вздохнул. Ему так не хотелось оставлять родной дом, расставаться с приятелем Ушиваки по кличке Ноздря, с огромным бронзовым Буддой, с бритыми бонзами, с бамбуковой рощей и прудом, где жил знакомый карп Сёму. Да что делать? Ослушаться он не мог, это и в голову не приходило.
— А о прошлой жизни позабудь раз и навсегда, потому что лучше самурайской быть не может! Это я тебе заявляю! — сурово сказал папа Ясукити. — Только война может выковать настоящий характер. Война, сынок, основа всех высших добродетелей. Народы крепнут в войне и чахнут во время мира! Так говорит наш господин Фарунага.
Мама Тосико собрала их в дорогу и проводила до колодца. «Возвращайтесь скорее, — говорила она про себя. — А я буду ждать, и оберегать наш дом — от злых людей и назойливых духов».
По дороге в замок князя папа был, как никогда, весел. Он рассказывал Сяку Кэну смешные истории из своего детства, передразнивал кукушку и попытался было догнать зайца, а вернулся, прыгая на четвереньках, и спросил, скосив глаза, не встречался ли тут страшный мужик, который его, бедного зайчишку, едва не ухватил за уши.
Они ехали на лошади по старинной дороге, соединявшей долину Ямато с Осакской бухтой, откуда шёл прямой морской путь до самой Кореи.
По обеим сторонам лежали зелёные поля. Виднелись кое-где крестьянские хижины — полуземлянки, укрытые тростником или соломой. Мирно, успокоительно стрекотали цикады. Тихонько пел жаворонок. Сияло небо, да и вообще всё вокруг сияло, начиная с самого Сяку Кэна.
Ему казалось, что он уже видел и чувствовал подобное. Наверное, в прежней жизни. Счастливые минуты похожи, пусть даже их разделяют сотни или тысячи лет.
На груди у Сяку Кэна на красной ленточке пританцовывал дух-охранитель Дзидзо. Ему, видно, тоже было весело. Когда они въехали в густой лес, и лошадь на миг сбилась с шага, перескакивая выпершие из земли древесные корни, он подпрыгнул до самого уха и отчётливо шепнул: «Скорее, оглянись! Ты должен встретиться с ним глазами!»
Сяку Кэн обернулся и различил среди тёмных стволов и прозрачных столбов солнечного света странного пузатого человека в жёлтом кимоно с большой редькой в левой руке и невероятно длинным носом, выступавшим даже из-под раскрытого красного зонтика!
Вот он отодвинул зонтик, и стало понятно, что голова у него слоновья. С хоботом и вполне лопоухая, какая и полагается всякому нормальному слону. Он закусил редькой, зажмурился от удовольствия, а потом поглядел прямо в глаза Сяку Кэна.
О, каким тёплым и ясным был этот взгляд. Волнующий, наполненный участием и любовью! Он длился какие-то мгновения, и существо, прикрывшись зонтиком, растворилось в лесу.
«Это Ганеша! — сказал деревянный Дзидзо. — Божество любви, мудрости и устранитель препятствий! Тебе повезло — редко, кому он является и заглядывает в глаза».
Сяку Кэну стало необычайно хорошо, и всё вокруг так мило, что хотелось приласкать каждую травинку, каждого жучка и паучка.
Об одном он жалел — папа ничего не заметил, не обменялся взглядом с Ганешой. Может, на обратном пути ему повезёт? Впрочем, Сяку Кэн обязательно передаст ему хотя бы малую частицу того слоноголового взгляда.
Они переправились вброд через мелкую, но стремительную речку и оказались у стены, сложенной из громадных валунов.
Как раз наступил полдень. Рабочий день служащих в крепости самураев закончился. Под глухие удары барабана отворились ворота.
Во дворе было шумно и суетно. Множество построек — конюшня, кузница, кухня, дома слуг, советников и приближённых к князю самураев.
Прочие, рядовые, расселялись со своими семьями вокруг крепости или в деревнях поодаль, как, например, папа Ясукити.
В мирное время, уже давно забытое, они собирали налоги с крестьян, подыскивали строительных рабочих для возведения мостов или укреплений, управляли поместьями или товарными складами, за что и получали жалованье от князя.
Ну, а во время войны то и дело выступали вместе с остальными самураями в походы — близкие и дальние — против других князей. Куда прикажет господин-даймё, туда и направляли свои мечи, копья и луки.
Даймё — означает «великое имя». И каждый воин-буси обязан оберегать и возвеличивать имя своего господина.
Сяку Кэн тем временем разглядывал тенистый сад на берегу пруда, где находились вольеры с диковинными птицами и животными, которых содержали для развлечения гостей.
Но, конечно, особенно выделялся на крепостном дворе дом господина Фарунаги, слегка напоминавший многоэтажный бисквитный торт. Пожалуй, он был лишь немногим меньше пагоды буддийского монастыря, зато куда пышнее.
Перед домом на площадке собрались юные самураи, только что закончившие здешнюю школу боевых искусств. Хотя им было по пятнадцать лет, они казались Сяку Кэну очень важными и совсем взрослыми.
Теперь они принимали новые, воинские, имена, оставляя в прошлом детские, из которых выросли, как из первых своих кимоно.
Им сооружали мужскую причёску — выбривали волосы со лба до макушки, а на затылке заплетали косичку-магэ. Пропитав её особой помадой, укладывали на голове кончиком вперёд.
Странный, конечно, вид! Хотя, наверное, и в этой причёске был какой-то потаённый смысл, доступный настоящему самураю.
Затем на преклонённые головы водружали остроконечные, вроде воронки, шапочки-камури. Их следовало носить только во время особенно торжественных событий. Вот как сейчас, когда молодые самураи принимали клятву воина — «в любое время и везде мой долг обязывает меня охранять интересы моего владыки. Этот долг — позвоночник нашей неизменной и вечной религии бусидо».
— Клятва-то для самураев, конечно, одна, а чести на всех не поровну, — заметил папа. — У кого тяжёлый мешок, а у кого — пыль на дне кармана.
Наконец, под завывание труб и барабанный бой знаменитый учитель Фукаи вручил каждому два меча, знаки нового сана, — длинный и короткий.
О, меч — душа самурая! Меч для воина-буси — и отец, и ребёнок, и брат, и жена. Только хозяин знает сокровенное имя своего меча. Самурай расстаётся с ним лишь тогда, когда душа покинет тело.
— Это церемония гэмпуку, — тихо сказал папа. — Настанет день, тебя посвятят в самураи, и я буду счастлив. Но знаешь ли, сынок, меч самурая — живое существо. Я чувствую, когда мой меч печалится, а когда распевает весёлые песни. У него не лёгкий характер. Он нехотя, с трудом выходит из ножен. Сознаюсь, я не погубил ни одного человека. Я отпускал тех, кому следовало бы отрубить голову, потому что ненавижу убийство. Пусть лучше заколют меня, чем я лишу кого-то жизни. И меч мой согласен со мной.
Сяку Кэн понял, почему родился в семье самурая Ясукити. Он заглянул папе в глаза, стараясь передать ему всю любовь к этому миру, прошлому, будущему и настоящему, полученную недавно от Ганеши. И с удивлением впервые заметил, что у его сурового с виду папы глаза тёплые и ясные, не хуже слоновьих.
Семнадцать ударов меча
Церемония гэмпуку закончилась.
Дожидаясь, покуда господин Фарунага соизволит принять их, Сяку Кэн истомился. Ерзал, вертелся, порываясь к вольерам со зверями и птицами, которые манили сладкими голосами. На миг ему показалось, что среди пятнистых оленей мелькнул красный зонтик и толстый живот Ганеши.
Но тут к ним подошёл отец Ноздри, старый самурай по имени Дзензабуро.
Он был хром и кос. А на лице его столько шрамов, похожих на иероглифы, что из них легко складывалось какое-нибудь пятистишие, вроде:
Ходили слухи, что в своё время он выдержал бой с тридцатью воинами из рода Асикаги. Причём одним ударом меча смахивал сразу по две, а то и по три вражеских головы.
Поделиться книгой: