Каменный пояс, 1983

— Конечно, товарищ капитан! Постараюсь!

Прошло всего пятнадцать минут. В строю стояли те же люди, по уже аккуратно подтянутые, посвежевшие, помолодевшие. Каждый из них чувствовал это и был доволен собой.

— Товарищи! — начал Макаров, стоя перед строем. — Первый наш вылет сегодня будет на переправу у Редеуцы. То есть на ту переправу, которую вчера разбомбили, а за ночь немцы ее восстановили. Переправу нужно уничтожить первым вылетом. Это поручили нам с вами, и мы это сделаем. Будем бомбить звеном. Да. Не по одному, а звеном. Пусть это вас не смущает. Пикирование звеном, по существу, ничем не отличается от одиночного пикирования, а вероятность попадания, можно считать, будет стопроцентной. В этом мы с вами сегодня можем убедиться. На цель будем заходить с небольшим захватом территории противника с тем, чтобы быстрее выйти из-под обстрела зениток. Разворот от цели на свою территорию будем делать одновременно с выходом из пике. Стрелкам-радистам смотреть за результатами бомбометания. Вопросы есть? Нет. Можете идти все на завтрак.

Наконец настал момент взлета. Взлетели, построились и пошли. Пошли не на запад, к переправе, а почти на север, удаляясь от нее. Затем несколько поворотов влево — и уже боевой путь. И вот оно: мгновенный отрыв ног от пола самолета, ощущение легкости своего тела, его неуправляемости, болтающихся конечностей. А при выходе из пикирования так же мгновенно наваливается перегрузка, придавливает тело к полу или борту и уже не шевельнуть ни рукой, ни ногой. Кончилась и это. Самолеты в горизонтальном полете. Хранивший минуту назад полное молчание микромир самолетов заговорил. Заколебались мембраны ларингофонов и наушников.

— Востриченко, что молчишь? — взыскательно спрашивает Макаров.

— Иван! — кричит Когтев. — Ты видишь что-нибудь?

— Переправы нет, товарищ командир, — солидно отвечает Востриченко.

А Бравков кричит:

— В ажуре, Алеша! Еще вижу вой, вроде фрицы валяются и какие-то машины.

— Так они уже переправились, — говорит Когтев.

— Вовремя, значит, мы их долбанули, — радостно констатирует Бравков.

В каждом вопросе, в каждом ответе слышалась нескрываемая удовлетворенность результатами совершенного дела. Переправа разбита, потерь нет. Все живы! И как же, черт возьми, им всем было весело! Всем хотелось говорить, кричать! Все равно что, но говорить, кричать, смеяться.

На стоянке, куда они подрулили с посадочной полосы, их встретил командир полка. Макаров привычным движением снял парашют и бегом устремился к командиру с докладом.

— Так! — произнес Лунев, выслушав доклад Макарова. — Сияющие лица ваших экипажей не оставляют у меня сомнений в правильности моей догадки о том, что самодеятельность в воздухе продолжается. Значит, спикировали, как было задумано?

— Так точно, товарищ командир! Спикировали звеном.

— С какой высоты, под каким углом?

— Тысяча восемьсот метров, с углом шестьдесят-шестьдесят пять градусов.

— Выход из пикирования?

— На выходе было семьсот метров.

— А какова посадка машины при выходе?

— Около двухсот метров.

— Значит, горизонтально встали на высоте пятисот метров?

— Да, но к этому времени мы были уже на своей территории, и зенитный огонь немцев нам не угрожал.

— А появись истребители?

— Уходили бы на бреющем полете. Они этой высоты не терпят, тек более на нашей территории.

— А строй как держался?

— Когтев держался молодцом. Пряхин немного оторвался, но пристроился быстрее, чем это можно сделать при одиночном пикировании. Мы ведь из пике выходили с разворотом, а в этом случае удержать дистанцию ведомым нелегко.

— Ну ладно! Так тому и быть, — подумав, заключил Лунев. — Теперь, пожалуй, проще будет говорить с командующим. Думаю, что твоя, считай, наша «самодеятельность» должна его заинтересовать. — Да, а как Лозовой, готов к такому вылету?

— Готов, товарищ командир.

— Ну что ж, дерзайте. Только не зарывайтесь. Особенно не доверяйтесь госпоже фортуне. Она — дама изменчивая.

В тот день тремя вылетами было уничтожено три переправы. Экипажи Макарова и Лозового переключались на бомбежку танковых колонн и мест скопления войск противника.

V

А в штабе армии в это время на все лады склонялась фамилия Лунева. Оптимисты, в искреннем стремлении понять Лунева, принялись за поиски теоретических доказательств его решения. Открыто, по-хорошему завидовали Луневу и его летчикам командиры из молодых, считавшие себя обиженными судьбой, бросившей их на штабные стулья в прокуренных кабинетах. Но первыми взбудоражились, заговорили, замахали руками противники, не вдаваясь в рассуждения о существе дела. У них на все случаи была своя логика, подкрепленная аргументами: «Не положено», Не приказано». Особенно рьяным противником показал себя подполковник Петраков, осуществлявший координацию взаимодействий авиации и наземных войск.

В то время, когда звено Макарова пикировало на переправу, Петраков находился в расположении той пехотной дивизии, на участке которой и была переправа. Петраков видел, как летчики, не нарушая строя самолетов, разом свалили их в пике.

— Что делают, прохвосты! — возмутился он.

— А что, здорово! Такая сила как трахнет! — заметил малосведущий в делах авиации лейтенант, сопровождавший Петракова по участку.

— Не воюют, а лихачеством развлекаются, — вынес окончательный приговор Петраков, не обратив внимания на восторженное замечание лейтенанта. Все, за чем Петраков приехал в дивизию, перестало его интересовать. Громовой взрыв на месте переправы будто подтолкнул Петракова, и он заторопился в штаб, чтобы первым доложить командующему об из ряда вон выходящем случае. Он подгонял шофера скрипящей всеми суставами «эмки», не переставал думать: «До чего распустились! Что захотят, то и вытворяют. А может, указания какие-то есть? Да нет, я бы знал. Самовольничают, конечно. И ведущим, наверное, был сам Лунев. Иначе кто бы другой мог осмелиться».

Командующего Петраков на месте не застал. Он тоже целыми днями пропадал то в авиаполках, то у наземников, то в штабе фронта. Появился он во второй половине дня. Предупредив адъютанта, что будет занят, Мерцалов уселся за изучение сводки боевых действий авиации на всем Юго-Западном фронте за вчерашний день. Положение рисовалось не из легких. Полки бомбардировщиков и истребителей редели, теряли боеспособность. Превосходство в воздухе оставалось на стороне врага.

Как ни торопился Петраков, первым доложить командующему о случившемся, он опоздал. Его опередил командир дивизии генерал Сухотин, связавшийся с Мерцаловым по телефону, В пределах допустимого по телефону разговора Сухотин выразил признательность за выручку дивизии. И уже на иносказательном языке добавил:

— Посланные вами три корзины огурцов получили полным весом. Огурцы подоспели вовремя и оказались в середине стола.

— Очень рад, что овощи пришлись вам по вкусу, — улыбаясь наивности шифра, отозвался Мерцалов…

В приемной послышались приглушенные голоса. Вслед за чтим в кабинет вошел адъютант, доложил:

— К вам подполковник Петраков, товарищ генерал.

Погруженный в мысли о сводке, Мерцалов вопросительно посмотрел на адъютанта.

— Говорят, срочное что-то, — пожал тот плечами.

— Пусть войдет, — разрешил генерал.

Адъютант вышел. В дверь просунулась голова Петракова.

— Разрешите, товарищ командующий?

— Входите. Что у вас?

— Считаю своим долгом, товарищ командующий, доложить, что в дни, когда Родина переживает…

— Короче, товарищ подполковник.

— Будучи сегодня в дивизии генерала товарища Сухотина, я лично видел нетерпимое лихачество летчиков полка Лунева. Они, товарищ командующий, пикировали на переправу не по одному, как положено, а всем звеном. Явное превышение своих прав Луневым.

Мерцалов был озадачен. Лунева он знал, верил в него и был убежден, что тот не допустит необдуманного шага. Но он не мог отмахнуться и от сообщения Петракова. Сам факт пикирования звеном не вызывал у него удивления и в то же время заставлял думать: почему это произошло неожиданно, без его ведома?

— Лейчук! — позвал Мерцалов адъютанта, отпустив Петракова.

— Слушаю вас, товарищ генерал!

— Ко мне капитана Торгачева. Минут через десять пригласи начальника штаба. А завтра к девяти ноль-ноль приготовить У-2. Все!

— Товарищ генерал-майор, капитан Торгачев явился по вашему приказанию!

— Вы направляетесь, товарищ капитан, в дивизию генерала Сухотина. Ваша задача: как можно больше собрать сведений о сегодняшней бомбежке на их участке. По возможности лично обследовать, хотя бы визуально, оба берега реки и определить степень поражения самолетами, доложить мне.

VI

Лунев только поздно вечером смог связаться по телефону с командующим.

— А, девятый, — узнав Лунева, заговорил Мерцалов. — Ты что же там переполох устраиваешь, людей возмущаешь?

— Не понял, товарищ четвертый.

— Ах, не понял? Жалуются тут на тебя. Говорят, не по правилам воюешь.

— Так вот я и хотел доложить…

— Опоздал, брат! Уже доложили. Но об этом завтра.

— Я долго добивался связи…

— Завтра буду у вас. А сейчас извиняй, не могу. Все!

Лунев в раздумье положил трубку. Разговора, на который он настроился, не получилось. Отношение командующего к совершившемуся факту осталось неизвестным. Напрашивался вопрос, что делать завтра до прибытия командующего? Продолжать начатое дело или отказаться от него? Убедив себя, что утро вечера мудренее, Лунев уселся за составление донесения на имя командующего. Надо было обосновать преимущество, возможность и необходимость применения массированного пикирования вместо одиночного.

Утром Луневу доложили, что из штаба армии в полк вылетел командующий. Когда время полета подходило к концу, из КП вышли Лунев, Овсий и Вороненко. Не делая обычного круга над аэродромом, Мерцалов, как летел, так прямо с ходу пошел на посадку. Как на автомобиле, он лихо подкатил к самому КП, резко развернулся на сто восемьдесят градусов и выключил мотор. Молодцевато выбрался из кабины, спрыгнул с крыла самолета на землю, не застегивая распахнутой летной куртки, без фуражки, остававшейся в кабине, пошел навстречу спешившему к нему Луневу.

— Подожди, майор, — остановил он Лунева, сделавшего попытку доложить по форме. — У нас не так много времени и не будем его терять.

Он обменялся со всеми рукопожатием, отпустил Овсия и Вороненко заниматься своими делами, а сам с Луневым пошел к примеченному им крохотному островку зелени среди пожухлого разнотравья. Генерал первым опустился на зеленую травку, еще хранившую запах утренней свежести.

— Садись, Максим Петрович! Садись и выкладывай, что и как тут у тебя? А чтобы ты не ходил вокруг да около, сразу скажу тебе, что вчерашняя ваша бомбежка переправы была эффективной, — подбодрил генерал Лунева.

Лунев рассказал все как было: и то, что он, соблюдая формальность, не разрешил Макарову осуществлять своего замысла; и то, что Макаров, уверенный в правильности своих действий, самовольно спикировал, как задумал; и о том, что он, Лунев, после первого вылета разрешил пикировать звеном. Говоря о Макарове и Лозовом, Лунев охарактеризовал их как достойных самой высокой похвалы.

— Я не сомневаюсь, Максим Петрович, в твоих людях. Да, формула боевого летчика сейчас слагается из сочетаний лучших его качеств и высокого понимания нашей общей цели — заслонить Родину от фашистов. Инициативу и настойчивость капитана Макарова одобряю. Но вот что я хотел уточнить: по вчерашним переправам мы собрали донесения от пехоты. И вот что характерно. Во всех трех случаях удар нанесен не только по переправе, но и по противоположному берегу, а на наш берег не упало ни одной бомбы. Что это — совпадение случайностей или результат преднамеренности?

— Это расчет Макарова, товарищ генерал. В своем донесении на ваше имя я указал о нем.

— Хорошо! Донесение я заберу с собой. А Макаров и его люди, думаю, достойны боевых наград.

— Я тоже так считаю, товарищ генерал. Достойны.

— Тогда распорядись, чтобы не тянули с оформлением документов.

Лунев вдруг поднялся на ноги, озабоченно прислушался.

— Идут!

С запада нарастал ровный гул моторов. Наконец появились и сами самолеты. Возвращение самолетов в полном составе всегда доставляло радость всем оставшимся на земле и приводило в уныние, когда в строю оставалось незанятое место.

— Кто? Откуда? — спросил Мерцалов, тоже довольный возвращением всего звена.

— Макаров, товарищ генерал, — с переправы на Скулянах.

— Жаль, не могу с ним поговорить. Пора возвращаться, — вставая с земли, проговорил генерал. — Еще одно дело, Максим Петрович. Для разведывательных полетов в тыл противника мне нужен от тебя надежный экипаж АР-2. Подбери, отдай приказом. Без моего указания, кроме как в разведку, самолет никуда не посылай. Вылет может быть завтра. Самолет соответственно подготовить. Обратить внимание на состояние вооружения и фотоаппаратуры. Вот и все. Макарову и его орлам передай мою благодарность.

— Вопрос можно, товарищ генерал?

— Слушаю.

— Прошу разрешить мне вылет на переправу и самому испытать вариант Макарова.

Мерцалов остановился, обернулся в сторону посадочного поля, где Макаров, выравнивая самолет, готовил его к приземлению. С профессиональным, никогда не угасающим у летчика интересом, Мерцалов проследил за посадкой и только потом ответил Луневу.

— Не старайся казаться наивным, Максим Петрович. Будто ты не летаешь и без моего разрешения, когда это кажется тебе необходимым. Я тебя понимаю. Но злоупотреблять моим доверием не советую. Твои полеты не меньше будут нужны и после войны. Ну, а вылет разрешаю. Просьба убедительная. Потом доложишь.

Поурчав запущенным мотором, Мерцалов с места бросил свой У-2 вразбег и на взлет. На бреющем полете самолетик быстро скрылся из виду.

С докладом о выполнении задания Макаров явился на КП, когда Лунев знакомил Вороненко и Овсия с содержанием своего разговора с командующим. Лунев выслушал Макарова, поинтересовался некоторыми деталями полета и, наконец, спросил: кого он из своей эскадрильи может рекомендовать в разведку для штаба армии, повторил требования командующего. Думали и говорили недолго. Выбор пал на экипаж командира звена Когтева, не раз уже бывавшего в тылу противника.

Итак, экипаж в составе его командира Когтева, штурмана Заблоцкого и стрелка-радиста Бравкова становился разведчиком. В каждом полете экипажу предстояло рассчитывать только на себя. В таких случаях все удваивалось в своем значении: и внимание, и воля, и выдержка. Но благополучие полета, в конце концов, могло зависеть от многих других факторов.

Самолет осмотрен, подготовлен, напутственный разговор командира полка с экипажем состоялся.

— Вот так, друзья-помощнички. Теперь дело за нами, — проговорил Когтев, когда они вышли из землянки КП.

— Уточняю, товарищ командир, — всех вместе и каждого в отдельности, — первым отозвался Бравков.

— Правильно! — согласился Когтев. — А что штурман наш скажет?

— Будем надеяться… — неопределенно начал Заблоцкий.

— Сказал утопающий и пошел ко дну, — гыгыкнул Бравков, перебивая его.

— Ты будешь когда-нибудь серьезным человеком, Бравков? — не принял шутки Заблоцкий.

— Какая может быть серьезность, Миша, когда брюхо шамовки требует, а там уже ужин готов и кружечка холодненького дожидается. Нет, до ужина серьезнеть я не согласен.