Кураж. В родном городе. Рецепт убийства

— На четырех смогу. Только в среду на эту скачку молодняка я уже записан.

— А освободиться не сможете?

Мне ужасно хотелось сказать, что смогу. Бумажка, которую он протянул, была для меня приглашением в рай. А если я откажусь скакать хоть на одной из его лошадей, он вообще не станет приглашать меня.

— Я… нет! Я обещал фермеру, который первым разрешил мне скакать на своих лошадях…

— Ну хорошо. Значит, вы скачете на четырех.

— Спасибо, сэр. Я буду счастлив.

Он отошел, а я сложил драгоценный список и сунул его в карман.

В тот же день я должен был еще скакать для Корина Келлара. После смерти Арта он приглашал разных жокеев и всем жаловался, как неудобно, что нельзя по первому требованию заполучить первоклассного жокея. Поскольку именно он своим обращением заставил лучшего жокея покинуть его самым ужасным способом, мы с Тик-Током решили, что у Корина не все дома.

— А если Корин предложит, тебе — пойдешь на место Арта? — спросил я Тик-Тока, когда мы с седлами и шлемами шли взвешиваться.

— Если предложит, пойду. Меня ему не удастся загнать на тот свет! — Тик-Ток искоса взглянул из-под растрепанных, нависших бровей, тонкие губы раздвинулись в беззаботной усмешке.

Такими, как он, я представлял себе жителей двадцать первого века — жизнерадостными, трезвыми, безобидно любопытными, без всякого оттенка апатии, злости или жадности. Рядом с ним я чувствовал себя старым: ему всего девятнадцать.

Мы вышли на смотровой круг.

— Оскаль зубки! Глаз мира смотрит на нас, — предупредил меня Тик-Ток.

Телевизионная камера, установленная на высокой открытой платформе, следуя за движением серой лошади по кругу, нацелила в нас свое тупое рыло. Потом плавно двинулась дальше.

— Совсем забыл, что нас будут показывать, — заметил я равнодушно.

— Да, да, и сам Кемп-Лор, великий и неповторимый, тоже где-то тут. Этот тип, как слоеный пирог — слишком быстро поднялся. Но хорош на вкус, красив, хотя уж очень пышет жаром.

Я рассмеялся. Мы приблизились к Корину, и он начал инструктировать нас перед скачкой. У Тик-Тока была хорошая лошадь, а я, как водится, должен был скакать на кляче. От нее ничего путного не ожидали и, как выяснилось, справедливо. Мы остались далеко в хвосте, но я успел заметить по огням на табло, что другая лошадь Корина победила.

В загоне, где расседлывают победителей, Корин, Тик-Ток и владелец лошади были заняты обычной процедурой взаимных поздравлений. Я шел в весовую, и Корин поймал меня за руку и попросил, как только я сброшу шлем и седло, прийти и рассказать про его клячу.

Я подождал неподалеку, не желая прерывать разговора Корина с худощавым мужчиной лет тридцати, с лицом так же знакомым, как лицо собственного брата. Это был Морис Кемп-Лор.

Телевидение не льстит никому. Все кажутся коротышками, с какими-то плоскими физиономиями. Поэтому, чтобы блистать на экране, ведущий должен буквально ослеплять в реальной жизни. И Кемп-Лор не был исключением. Обаяние, которое постепенно захватывало вас во время передачи, при личной встрече покоряло мгновенно.

Но, отвечая на его улыбку, я понял, что эта улыбка профессиональная, специально рассчитанная, чтобы произвести нужное впечатление, а заодно так ободрить собеседника, чтобы и он расцвел и развернулся.

— Вы пришли последним, — сказал он, — не повезло!

— Скверная лошадь, — улыбнулся Корин, добродушно настроенный, пребывая рядом с Кемп-Лором.

— Я уже давно собираюсь сделать передачу о неудачливом жокее, — улыбка смягчила колкость его слов. — Вернее, о жокее, пока еще не добившемся успеха. — Его голубые глаза блеснули. — Вы не против выступить в нашей передаче и рассказать зрителям, какое у вас финансовое положение и о том, как вы зависите от случайных предложений, о неуверенности в завтрашнем дне… Ну и все в этом роде. Чтобы публика увидела и оборотную сторону медали. Ведь все знают лишь о сказочных гонорарах и царских подарках, которые достаются чемпионам, побеждающим в больших скачках. А мне хочется показать, как живется жокею, даже в рядовых скачках редко добивающемуся победы. Пока тот еще не пробился. — Он тепло улыбнулся:

— Ну, согласны?

— Конечно, — ответил я. — Только у меня все это не совсем типично. Я…

Он перебил меня:

— Ничего мне сейчас не рассказывайте. Я знаю о вас достаточно, и, по-моему, вы как раз подходите для того, что я задумал. А я предпочитаю до выхода в эфир не слышать точных ответов на свои вопросы — это делает передачу более непосредственной. Если же все заранее прорепетировать, передача получается напряженной и неубедительной. Лучше я пришлю вам примерные вопросы, которые буду задавать, а вы сможете продумать свои ответы. Идет?

— Ладно, — согласился я.

— Ну и хорошо. Значит, в следующую пятницу. Начало в девять часов. Вам надо прибыть в студию в полвосьмого: для установки света, для грима и тому подобного. Может быть, мы и выпьем чуточку перед началом. Вот, как добраться на студию.

Он протянул мне карточку, на одной стороне которой большими буквами было написано: «Юниверсал Телекаст», а на другой нарисована схема Уилсдена.

— Да, еще, между прочим, вы получите гонорар, и вам оплатят расходы. — Он улыбнулся, давая понять, сколь приятно это сообщение.

— Спасибо, — улыбнулся я в ответ. — Приеду.

Еще что-то он сказал Корину и удалился.

На лице Корина я заметил выражение, которое так часто видел у прихлебателей, крутящихся вокруг моих родителей. Самодовольная и вместе с тем раболепная улыбочка, означающая: «Я запросто разговариваю со знаменитостями. Вот я какой!»

— Он у меня спрашивал — годишься ли ты для его передачи, — громогласно объявил Корин, — в качестве э-э-э неудачливого жокея. И я заверил, что вполне.

— Благодарю.

Он явно этого ждал.

— Да, грандиозный парень Морис! Его отец выиграл Национальный Приз, а сестра — много лет чемпионка среди женщин по кроссу. Сам Морис не участвует в скачках из-за астмы. А если бы мог скакать, ни за что не пошел бы на телевидение. Так что все к лучшему.

— Пожалуй, — отозвался я.

К вечеру похолодало, а я все еще не снял с себя легкий шелковый камзол. И, выслушав выговор за то, что пришел последним, вернулся в раздевалку. Почти все жокеи ушли уже на финальную скачку. Оставшиеся сплетничали, натягивая свое уличное платье. Грэнт Олдфилд стоял около моей вешалки, держа в руке какую-то бумагу. Подойдя поближе, я с досадой понял, что это список лошадей, который дал мне Джеймс Эксминстер. Грэнт лазил по карманам!

Но выразить свое возмущение я не успел. Не говоря ни слова, Грэнт развернулся и стукнул меня кулаком по носу.

IV

Крови хватило бы на целую клинику, набитую донорами. Алыми пятнами она выплеснулась на грудь светло-зеленого шелкового камзола и большими неровными кляксами легла на белые брюки. На скамье и на полу появились пятна. И когда я попытался утереться, руки у меня тоже оказались в крови.

— Ради бога, скорее положите его на спину, — крикнул подбежавший гардеробщик.

Но забота была излишней, поскольку я и без того лежал на полу, привалившись к ножке скамьи. Грэнт стоял надо мной как бы удивляясь, что виновник он. И я бы расхохотался, не будь так занят проглатыванием собственной крови.

Майк подсунул мне под плечи седло и уложил на него голову. Через секунду он плюхнул мне на переносицу холодное мокрое полотенце, и постепенно кровотечение прекратилось.

— Вы пока полежите тут немного, — сказал Майк. — А я позову кого-нибудь из санитаров.

— Не надо, уже все хорошо. И, пожалуйста, не ходите.

— Какого дьявола вы это сделали? — спросил он Грэнта.

Я бы тоже хотел это узнать, но Грэнт не ответил. Он злобно посмотрел на меня, потом резко повернулся и вышел из раздевалки, растолкав жокеев, возвращавшихся после скачки. Злополучную бумажку Майк поднял и вложил мне в руку.

Тик-Ток свалил седло на скамейку, откинул назад шлем и упер руки в боки:

— Что здесь произошло? Кровавая баня?

Вокруг стали собираться, и я, решив, что лежу уже достаточно долго, снял с лица полотенце и поднялся осторожно.

— Грэнт дал ему раза, — объяснил один из жокеев.

— За что?

— Спроси о чем-нибудь полегче.

— Надо сообщить распорядителям.

— Не стоит.

Я вымылся, переоделся, и мы с Тик-Током пошли на станцию.

— Ты ведь, верно, знаешь, чего он налетел на тебя? — заметил он.

— Я показал ему список Эксминстера. Он прочел и вернул.

— Понятно. Ненависть, зависть и ревность. Ты занял то место, которое ему заполучить не удалось. Шансы-то у него были, но он их проворонил.

— А почему Эксминстер от него отказался?

— Честно говоря, не знаю. Поинтересуйся лучше у Грэнта, чтобы не повторять его ошибок, — ухмыльнулся Тик-Ток. — Ну и носик у тебя!

— Для тех, кто глазеет в телевизор, сойдет.

И я рассказал ему о приглашении Мориса Кемп-Лора. Он сорвал с себя тирольскую шляпу и отвесил мне шутливый поклон:

— Дорогой сэр, я потрясен.

Мы отправились по домам. Тик-Ток в свою берлогу в Беркшире, я в Кенсингтон. Дома никого не было. Суббота — день концертов. Я вынул из холодильника лед, положил его в пластиковый мешок, обернутый полотенцем, и, уместив все это на лбу, улегся на кровать. Нос был похож на малиновое желе. Грэнт ударил меня с силой, за которой ощущалось жестокое психическое расстройство.

Я лежал и думал о них — о Грэнте и Арте. Один был доведен до того, что совершил страшнейшее насилие над собой. А другой, озлившись на весь мир, готов был вымещать свою ярость на других.

«Бедняги, — самодовольно подумал я, — им не хватило внутренней твердости, чтобы справиться с тем, что выпало на их долю».

Позднее мне еще придется припомнить, как я их пожалел.

В следующую среду Питер Клуни появился на скачках, весь искрящийся от счастья. Родился мальчик, жена чувствует себя нормально — будущее рисовалось ему в розовом свете. Он похлопывал нас по плечу, объясняя, что мы и сами не понимаем, чего лишаем себя.

Его лошадь начала скачку, как фаворит, а потом отстала. Но даже это не омрачило его настроения.

На следующий день он должен был участвовать в первой скачке и опоздал.

Мы уже знали, что он упустил шанс. Потому что за пять минут до объявления по радио его тренер присылал служителя в раздевалку, но Питера еще не было. Приехал он за сорок минут до начала скачки. Бегом перемахнул лужайку, и даже издали видно было, как он взволнован. Его тренер перехватил Питера, и до меня донеслись обрывки сердитого выговора:

— По-вашему, это ровно час до первой скачки? Очень глупо с вашей стороны… Мне пришлось пригласить другого жокея… Не так нужно вести себя, если вы хотите продолжать работать у меня… — И он надменно зашагал прочь.

Питер пронесся мимо, бледный и дрожащий. В раздевалке я спросил:

— Что случилось на этот раз? Жена здорова? А ребенок? — я подумал, что он закрутился, ухаживая за ними.

— У них все хорошо, — с несчастным видом ответил Питер. — Приехала теща, чтобы помогать нам. И я выбрался… ну, может, минут на пять позже… но… — И он посмотрел на меня своими большими, влажными от слез глазами. — Вы не поверите, но опять там загородили дорогу. И мне пришлось сделать огромный крюк, даже больше, чем в прошлый раз… — Голос его задрожал и оборвался, когда он заметил, что я смотрю на него недоверчиво.

— Еще один танковый перевозчик? — скептически спросил я.

— Нет. Какая-то машина. Из этих старых «ягуаров». Колесо было в канаве, нос в живой изгороди, и она накрепко засела — как раз поперек дороги.

— И вы с водителем не смогли ее вытащить?

— Не было там водителя. Никого не было. Он оставил машину с включенным мотором и запер ее. Паршивый ублюдок! — Питер редко прибегал к столь сильным выражениям. — Еще один человек ехал следом за мной, и мы вместе пытались вытащить «ягуар». Но это оказалось совершенно невозможным. Нам пришлось несколько миль ехать задним ходом. И тот, другой, был первым и не хотел прибавить скорость… боялся поцарапать свою новую машину.

— Да, жуткое невезенье, — пробормотал я.

— Невезенье! — запальчиво повторил он, едва удерживая слезы. — Это больше, чем невезенье, — это ужасно! Я не могу позволить себе… Мне нужны деньги… — Он замолчал, судорожно глотнул несколько раз и всхлипнул. — Нам надо уплатить большую сумму по закладной. И потом я не представлял себе, как много денег потребуется на ребенка. Жене пришлось бросить работу, а мы на это не рассчитывали…

Мне ясно вспомнился новый маленький дом с его дешевым голубым линолеумом, самодельными терракотовыми ковриками и голыми стенами. А теперь еще ребенок… Понятно, что потеря десяти гиней — платы за скачку — была для них большим несчастьем.

Весь тот день он провел, слоняясь по весовой: чтобы попасться на глаза, если какой-нибудь тренер станет спешно искать жокея. Выражение лица у него было такое загнанное, что, будь я тренером, уже одно это отпугнуло бы. Перед пятой скачкой, так никем и не приглашенный, он уехал, отчаявшись, произведя самое невыгодное впечатление на всех тренеров, присутствовавших на ипподроме.

Выходя перед своей единственной в тот день скачкой на смотровой круг, я видел, как он поплелся к стоянке машин. И меня охватил внезапный приступ раздражения против него. Ну почему он не может хоть чуточку сделать вид, что невезение его не трогает, что ему все нипочем? А главное, почему он не оставляет себе времени на непредвиденные случайности в дороге вроде танкового перевозчика или запертого «ягуара»? И какое зловещее совпадение, что это должно случиться дважды за одну неделю.

На смотровом круге Джеймс Эксминстер представил меня владельцу лошади. Пожилой жеребец, сонно тащившийся по смотровому кругу, был третьей лошадью из конюшен Эксминстера, на которой я должен был скакать. И я уже успел оценить, с каким блеском и совершенством поставлено у него дело. Лошади были отлично обучены и ухожены. Успех и процветание заметны были во всем — в каждой попоне, с ярко вышитыми инициалами, в каждой уздечке, самого высшего качества, в каждой перевязке, в каждой щетке или ведре.

В двух предыдущих скачках на этой неделе мне доставались лошади похуже. А Пип Пэнкхерст, как обычно, скакал на лучших. Но в эту среду Пип в скачках с препятствиями участвовать не мог — был слишком тяжел.

— Там, где нужен вес меньше десяти стонов шести фунтов, — скачки твои, — весело сказал он мне, узнав, что я скачу на лошадях из той же конюшни. — Хотя клячи, для которых нужен такой вес, вряд ли стоят того, чтобы на них скакать!

В течение целой недели я почти ничего не пил и не ел и умудрился сохранить вес меньше десяти стонов. Стоило потерпеть, чтобы Пип оставался в том же добром настроении.

Джеймс Эксминстер сказал:

— До четвертого барьера вам надо держаться в середине. Жеребцу нужен разбег, чтобы набрать полную скорость. Так что расшевелите его на подходе к предпоследнему препятствию. Пусть скачет. Постарайтесь добраться до лидера у последнего барьера и поглядите, что вы сможете выиграть во время прыжка. Этот жеребец — отличный прыгун, хотя ему не хватает скорости на финише. Но идет ровно. Вы уж постарайтесь, выжмите из него все, что удастся.

До этого он не давал мне таких подробных инструкций и впервые коснулся того, что я должен делать на финише. У меня внутри все задрожало от волнения. Наконец-то мне предстояло скакать на лошади, тренер которой не будет поражен, если я выиграю.

Я в точности следовал инструкции. И у последнего барьера, к которому мы подошли вместе с двумя другими лошадьми, я пришпорил своего коня со всей решимостью, на какую был способен. Жеребец ответил стремительным броском, опередив других лошадей в воздухе, и приземлился больше чем на два корпуса впереди них. Я услышал сзади удары о барьер — другие лошади задели за него — и понадеялся, что они потеряют скорость при приземлении. Мне верно говорили — старый прыгун не мог бежать быстрее. Я выровнял его и направил к финишу, почти не пользуясь хлыстом и сосредоточившись на том, чтобы сидеть неподвижно и не тревожить коня. Он держался храбро и, когда мы проскочили финиш, все еще шел на полкорпуса впереди.

Это был прекрасный момент!

— Молодчина, — небрежно кинул Эксминстер.

Он привык иметь дело с чемпионами. Я расстегнул подпругу, перекинул седло через руку и похлопал жеребца по вспотевшей шее.